Часть 1

Мужчина в солнцезащитных очках и дурацком блондинистом парике. Ты не видишь его взгляда, но знаешь, что он смотрит на тебя с презрением. В глубине его черных зрачков, окруженных мутной серо-синей радужкой, прячется слишком много эмоций, чтобы ты мог считать их по закрытой позе или скривленному уголку губ, но и этого достаточно, чтобы понять, что ты в полном дерьме. — Ты меня знаешь? — твой голос после короткого, наполненного кошмарами сна звучит тяжело и хрипло, язык шершавый, как наждачная бумага, и на каждом слове тяжело ворочается во рту, вызывая неприятные ощущения. Тебе хочется пить, а еще блевать. Из организма постепенно выветривается всё, чем ты накачался на прошлой неделе, и, кажется, этот язвительный мужчина в солнцезащитных очках застал твои *худшие* дни. Он осуждает тебя, это точно, но ты плевал на чужое осуждение с высокой колокольни. Тебе бы сейчас чем-нибудь догнаться для повышения скорости, но под рукой нет ничего, кроме стакана ледяной воды. — Сраный мудак, — едва слышно бормочет твой странный собеседник и, поближе подтолкнув к тебе стакан, говорит уже громче: — Пей давай, поговорить еще успеем. — Точно, ты ведь тот вчерашний парень, — произносишь с тупой уверенностью, от которой пульсирует в висках и хочется застрелиться. Почему ты не мог просто промолчать? Ах, верно, твой стыд умер вместе с тобой еще в прошлое воскресенье, поэтому рука почти не дрожит, когда ты хватаешься за предложенный стакан. — Спасибо. Холодная вода скользит по горлу, смачивая его благословенной влагой. Мужчина в солнцезащитных очках отворачивается, разглядывая пустой зал Танцев. В твоей голове сейчас слишком много мыслей. Ты думаешь о том, почему вода может быть одновременно такой приятной и отвратительной на вкус; о том, что Гарт, наверное, до сих пор не простил тебя за пьяный дебош, а его взгляд полон подозрительности и отвращения; о том, что Ким почему-то задерживается (а может, это ты проснулся слишком рано?); о том, что парень в форме РГМ и нелепом парике потерял где-то свою худощавую подругу и сидит здесь совсем один. Ждет тебя. А кроме него тебя больше никто не ждет. Это странно. Теперь твои мысли крутятся вокруг личности парня в солнцезащитных очках. Зачем ему очки ранним утром, да еще и в помещении, где точно нет никакого солнца, от которого стоило бы прятаться? Возможно, это барьер — он отгораживается от тебя, от твоего отвратительного тошнотворного взгляда, от прогорклого запаха запойного алкаша, от мира безпросветной дерьмовости, в котором ты теперь вращаешься. Спонтанное слово благодарности за воду жжет язык, но его уже никак не вернуть обратно. Ты мудак, и знаешь это как никто другой. Но что-то подсказывает, что этот парень напротив тебя, парень с серыми безднами глаз, спрятанными за нелепыми солнцезащитными очками, знает о твоем мудачестве ничуть не хуже. — Теперь поговорим? — Одного стакана воды недостаточно, чтобы исправить то, что ты с собой натворил, но теперь ты, по крайней мере, чувствуешь себя человеком. Процентов на шестьдесят, может быть. Это очень даже неплохо, учитывая, что еще позавчера ты на сто процентов был говном. — Ага, — мужчина в солнцезащитных очках снова смотрит на тебя. Ты не знаешь, что он пытался рассмотреть в пустом зале «Танцев», но теперь он относится к тебе чуточку по-другому. — Давай поговорим. — Ты меня знаешь? — повторяешь вопрос. Ударение на слове «знаешь» выходит само собой, и этот парень почему-то сразу понимает, что ты имел в виду. — Да. Хотя лучше бы никогда не знал, — он вздыхает. — Ты и я, — он жестко указывает пальцем сначала на тебя, потом на себя, и ты внимательно следишь за его движениями, — мы... Мы работаем вместе в одном участке РГМ. Но ты этого, видимо, не помнишь. Случайная осечка не проходит мимо твоего слуха, но ты не знаешь, в чем ее причина. Мужчина в солнцезащитных очках не врет, но в то же время и не говорит всю правду. Ты чувствуешь, что между вами есть связь — тонкая нить на грани разрыва, такую опасно лишний раз трогать, — но связь какого рода? Ким, например, ощущается по-другому, или худая женщина, стоявшая вчера рядом с этим парнем, или насмешливый голос по телефону, назвавший тебя Малленом, — они все близки тебе, как могут быть близки люди, готовые прикрыть твою спину и умереть за тебя или с тобою, но этот парень... Жан, верно? Он круче их всех на четыреста процентов. Не тот уровень крутости, что есть у тебя, он просто *крут* по-своему. Знает, когда пнуть посильнее, а когда нужно отступить и подать таблетки со стаканом воды. Знает, когда можно кричать на тебя и трясти за плечи, пытаясь привести в порядок, а когда лучше оставить тебя в тишине.  «Лучше бы я не знал тебя», — говорят его серые глаза, полные глухой печали, и ты не можешь вспомнить, когда именно услышал эти проклятые слова. — Слушай, я... — ты чувствуешь, как уровень твоей крутости стремительно падает из-за каждого нового слова, готового сорваться с языка. Что с тобой сегодня такое, тряпка? Соберись. Скажи ему всё, что *вам* обоим нужно услышать. Ты обрываешь себя на полуслове. Мужчина в солнцезащитных очках вздыхает, прекрасно понимая, какой ты, мать твою, слабак. Извинения, в отличие от допросов и осмотра трупов, явно не твой конек, но всё же. Ты мог хотя бы попытаться. Ты мог хотя бы мысленно довести свою речь до конца, и Жан бы тебя понял. Он, к сожалению, всегда всё понимает. — Мне надо идти, — говоришь ты, с облегчением заметив фигуру в оранжевой летной куртке на ступеньках второго этажа. — Я потом расскажу, как у нас идет дело, ладно? Жан вопросительно приподнимает бровь — ты видишь ее темную дугу над солнцезащитными очками. — Ладно. Ты давишь из себя неуверенную улыбку. Губы, потрескавшиеся от ночной жажды, чудовищно болят, язык снова сохнет от разговоров, и твои глаза невольно скользят по пустому стакану.  Жан видит, куда направлен твой взгляд, но больше не встает, чтобы подать воды.