Ночью,

      Под весом тела непроизвольно поскрипывает деревянный пол. Изредка босые ноги освещают фары проезжающих мимо машин и сразу становится интересно: кто решил сбежать из этого обреченного городка в такой поздний час? Это же спокойно можно сделать с утра, когда будет светло. Может, этот беглец знает лучше.        Ногам прохладно, совсем чуть-чуть. С каждым новым робким шажком в груди сильнее колотит детское сердце. Может стоит ускорить шаг? Но ведь тогда монстр за спиной тоже перейдет на бег, а рисковать нельзя. Приходиться идти дальше все так же медленно. Вот, уже миновавши поворот за угол, виднеется заветная родительская комната. Вернее пока только её дверь, но путь теперь настолько короткий, что уже и не страшно. Ну почти.       Орел подходит совсем близко, и кладет одну ладошку на ручку. Неловко надавив на нее он понимает, что пренебрег родительскими наставлениями, поэтому приходится всё-таки тихонько постучать перед тем, как отворить дверь. Перед глазами теперь луной освещённая комната, спящая на своей кровати мать, за стенкой между ними, должно быть, лежит отец, а монстр сзади уже вот-вот уйдет обратно в свой шкаф, но всё ещё почему-то не решается отступить. Осторожно приходится пройти мимо мамы, чтобы дойти до отцовской кровати.       Знакомые строгие черты во сне выглядят достаточно мягко, а грудь вздымается в такт настенным часам. Нет привычного озлобленного оскала и недовольной складки меж бровей. Сразу внутри просыпается какая-то теплота и беззаботность. "Это мой папа," — думает про себя Орел. Действительно, вот и он. Сразу показалось, как монстр, стоящий в дверном проёме, расстроено зашагал обратно в своё логово. Не получилось у него сегодня полакомиться ребенком, ведь вот он - его защитник, сейчас смиренно лежит на кровати, тихо дышит и не знает о том, что спас сегодня чью-то маленькую, а все же жизнь.       Орел аккуратно поднимает одеяло, забирается на кровать и запускает под него сначала левую ногу, затем правую. Тело отца кажется таким теплым, родным и любимым, что все мысли непроизвольно уходят из головы. Случайно прикоснулся своей стопой к отцовской ноге, обжигает. Добираясь до родительской спальни он и не заметил, насколько продрогли его пальцы. Мальчик подползает и ложится так близко, как только может. Сразу приходит ощущение защиты и надежности. Он вжимается щекой в мужскую руку и понимает, что теперь дышит с отцом почти одновременно, а если где-то их дыхания не сходятся - старается подстроиться. Эта игра его увлекает и глаза тяжелеют, из-за тепла тянет в сон. Все равно, что засыпать около печи. Вот бы родители разрешали иногда приходить, и спать с ними. Единение бывает у них только во сне.       Все ещё слышно, как тикают часы. За импровизированной стенкой повернулась на другой бок мама, шурша постельным бельём. Проехал мимо автомобиль, везущий отсюда ещё одного беглеца. Почему-то слышно, как сияют звёзды и завывает полная жёлтая луна, напоминающая яичный желток. — Орел — кто-то шепчет, и вибрацией отдает из руки в щеку. Мальчик распахивает свои глаза, задирает голову и смотрит на звук. Папа проснулся. — Что ты тут делаешь?        Сразу становится как-то не по себе. Почему-то Орел думал, что отец обрадуется, увидя его рядом. Тогда они вместе посмеются, а потом он возьмёт сына за руку, проводит до кровати, проверит и, в крайнем случае, победит ужасного монстра в шкафу и улыбнется, желая сладких снов. Тот лишь укоризненно и вопросительно глядел. — Мне стало страшно и я пришел к тебе, прости, - почти молча отвечает ребёнок. Тишина становится ему ответом. Не хочется смотреть на родителя.       Орел, неуверенный в своем ответе, кладет голову обратно и снова закрывает глаза. Клэй делает тоже самое. Если папа ничего не сказал и не прогнал, то он, наверное, не будет против. Вместе с осознанием в душу пробирается какая-то светлая тоска . Дыхание отца сбивается, словно он сам старается дышать незаметнее и аккуратнее. Мальчик кладет рядом свою руку, уже и не пытается заснуть, но действительно наслаждается этим необычным стечением обстоятельств. Наверное, это можно назвать семьёй. Ему порой так хочется быть ближе к папе и маме, хочется проводить с ними время, играть вместе, ходить в кино. Жаль, и он все прекрасно понимает, но у родителей всегда слишком много взрослых обязанностей, которые он пока не может прекрасно понять. Ему и неважно. Главное, что он очень их любит. И, наверное, они любят его тоже.       Тишина. Она льется липкой смолой, вбирая в себя раздражающую неловкость. Такого не было, когда отец спал в блаженном незнании. Хотя, вероятно, неловкость испытывал только он, ведь Орел вполне себе уютно устроился, размеренно посапывал и не позволял себе пошевелится даже на миллиметр. В темноте его было плохо видно, только ореховые волосы на макушке отливали голубым, если прижать подбородок к груди и посмотреть вниз. Этот цвет бесспорно был от папы. Да и от мамы, вообще-то, тоже. Абсолютно символический факт, ничего в обыденной жизни не означающий, сейчас возымел некий смысл.       Время шло, сообщая о себе в стуке часов. Сколько они уже пролежали? Казалось, что час, может два. Оба в сознании, думают о чем-то своём, лежат и думают в полной темноте ночи, не решаясь потревожить чужую мысль. Голубое освещение навевает отчаяние. Клэй всмотрелся в потолок. Определенно было там, наверху, заслужившие его внимание нечто. Снаружи проносились машины, одаривая звуком тишину и светом комнату. Какая-то безысходность пробиралась внутрь, бок напекло тепло чужого дыхания. Что-то внутри кричало и царапало. Поместите в грудную клетку рыбу, оказавшуюся на суше, и она будет биться за свою жизнь не так яростно, как это сейчас делает собственное сердце. Почему? Решение сына кажется таким инородным и неправильным. Он и сам не пришел бы к себе, в поисках защиты.       Ощущение, что больше так нельзя. Изнутри просятся по венам отвращение и вина, которых не должно быть в этом организме. Вся эта налаженная система грозилась треснуть в любой момент, монолитный фундамент содрогнулся. Он думал, что смог выработать иммунитет. Поднимается давление, хочется сжать стакан в кулаке, по капельнице ввести противоядие - алкоголь. Приходиться разомкнуть глаза, уже затёкшие от напряжения, и повернуть голову в правую сторону. На тумбочке пустой стакан. Ну хватит. — Всё, Орел, тебе пора. Иди в свою комнату, — Клэй неловко отрывает сына от себя и даже слегка сталкивает его с кровати резким жестом, дабы тот лучше понял сказанное, сам при этом приподнимается на локтях. Орел не пытается возразить, а просто встаёт босыми ногами на пол и удивлённо пялит своими большущими глазами, — Ты слышишь? И так больше дозволенного тут пролежал. Вперёд. Пошёл. — Хорошо, пап! — Он улыбается и, почему-то, остаётся стоять на месте. Подумав, видя изумление отца, всё-таки решается и аккуратно припадает вперёд. Его детские руки со всей вселенской благодарностью обнимают за шею, щека на щеке, нос щекочет отцовский терпкий одеколон.       Клэй, абсолютно ошарашенно, таращиться в стену. Его пробирает не то робость и удивление, не то страх. Такое происходит каждый раз. Он настороженно поднимает руку, чтобы создать иллюзию участия. Проходит мгновение и Орел сам соскакивает на пол, а после вообще поспешно удаляется, не забывая закрыть за собой дверь и пожелать сладких снов. Мальчик лучезарно улыбается. Обнять папу, да даже маму, удается так редко. Его крошечное сердце с трудом умещает в себе все те любовь и тепло, что он питает к своим родным. Хочется раздать их полностью, поделиться, сделать родительский день чуть лучше таким простым жестом, но у них вечно взрослые дела, отговорки, причины, и мало обычного, человеческого времени.       Клэй сползает обратно, на уровень подушки. Его глаза опять приковывает к себе плохо освещенный потолок, внутри что-то оторвалось. Он не может, это против его природы. Простынь рядом давно уже остыла. Всё ещё хочется пить. Даже, наверное, напиться.       Он думает, что где-то мог просчитаться. За стеной, слева, слышен тихий плачь.        Где-то, возможно, они вдвоем просчитались.       Орел залезает на свою кровать, поворачивается на бок и засыпает, думая, что он ещё успеет поделиться всей своей любовью с этим городом, с этими людьми вокруг и всеми, кто будет нуждаться в ней.       ...И папа, всё-таки, навсегда его герой.