Часть 1

Краски штрихами ложатся на холст — тяжелые масляные краски прилипают и остаются разноцветием. Нужно только сделать шаги, чтобы с расстояния рассмотреть картину. Трудно сделать шаги без сожалений — не тот переход цвета, не та гамма, и полотно жизни выглядит совсем иначе, чем было там, внутри, в разноцветии замысла. Карандашные наброски мимолетны, не точны и полны надежд. Студия Оленны Фаррел находится в Бруклине, картины мадам Фаррел в галереях и частных коллекциях не только ньюйоркеров, а жизнь то бежит, то медлит на остановках в ожидании нового: пассажиров, лиц, вдохновения. Есть ли фиксированная отмеренность вдохновения на жизнь? Сколько его у творца, чтобы смотреть прямо и идти в разноцветие неизвестной жизни, без возможности здесь и сейчас отступить и здесь и сейчас остановиться на промежуточной станции? Свет меняется после полудня. Мадам Фаррел перевалило за тридцать. У нее на столе куча набросков — своих и чужих, вперемешку. «Выбираем ли мы талант?» — дискуссия с подругой из Бирмингема осталась незавершенной, как и бутылка вина, выпитая наполовину. Обсуждение закончилось вопросами: «Выбираем ли?», «Мы ли выбираем?», «Можно ли осуществить выбор?», «Есть ли сам факт этого выбора?». Оленна Фаррел закрыла дверь студии за Эллой Уилсон и осталась одна. Пустой подиум, стул, свисает красная ткань-мантия от модели — живая девушка ушла, осталась в набросках-рисунках. Тяжкий труд — неподвижно сидеть. Оленна Фаррел садится на место модели. Вглядывается в темноту студии. Мольберты сложены в углу. Стулья приставлены к стене. Набрасывает на свое плечо ткань: «Кто мы, вглядывающиеся в вечную темноту завтра?», снимает с руки намотанную яркую косынку и повязывает волосы — вьются, мешают, они слишком пышные. Покидает стул для модели, отбрасывает с плеч ткань, оставляя ее на сидении. Уходит. Прикатывает стул со спинкой и направляет лампу на свой мольберт. В темноте очертания стула, очертания ткани, и всё рядом в однообразной серости. Бежит карандаш по бумаге. Она хотела бы назвать рисунок: «Пустота слов» или «Пустота». Она раздумывает, зачем ей рисовать в этот вечер ничто, Элла Уилсон ушла, оставляя громко звучащий смех, похвалу успехами — своими, чужими, знакомых, выставочные сплетни и вопросы о выборе на середине жизни, вопросы возможностей и предопределенности… Оленна Фаррел могла бы закончить «непортрет», но двустворчатая дверь хлопнула. Мужские черные туфли. Расстегнутое пальто. Перчатки в руке. Несколько шагов вперед. Встал рядом со стулом Оленны Фаррел. — Привет, мистер Джейсон Мортимер. Сэр… — протянула, провела карандашом из одного угла в другой, перечеркнув изображение стула в темноте. Мужчина огляделся по сторонам. Прошел к столу, отодвинул рисунки, пару пустых бокалов, выпитую наполовину бутылку вина. Положил портфель на самый край. Расстегнул. Положил поверх прозрачную папку с бумагами. Отодвинул тяжелую черную штору, яркий отблеск огней Бруклина — вывеска госпиталя и рекламный экран — вторгся в серую студию. — Спросишь, кто здесь был до тебя? — Оленна Фаррелл отложила рисунок и мольберт. Развернулась на стуле. Посмотрела в спину. Мужская фигура в полосе света от реклам. — Твоя подруга, Элла Уилсон, я видел, как она садилась в такси. — Выселяешь мою студию? Подал в суд? Сэр… Развернулся. Сложил руки на груди: — Оленна… Твое мнение обо мне… Когда изменила? — Ты отсутствовал почти шестьдесят дней. Любовники переменчивы, и люди дела, как ты, не упускают свою выгоду. — Шестьдесят дней прошло, и я тут. Мадам Фаррел прошла к столу. — Желаешь страсти, вина? Чего желаешь, Мортимер? — В тебе говорит обида? — Ответишь на вопрос, мистер Мортимер? — Я думал почти шестьдесят дней, Оленна. Я принял свое решение и буду ждать твое, — прошел к столу, открыл папку. — Прежде, чем ты услышишь мой вопрос и мои проблемы, подпиши договор, чтобы это не было подкупом или шантажом. — О… — заглянула в бумаги. — Передаешь мою студию мне? Собственность, не аренда? Мистер Мортимер… не вознамерился ли ты… Джейсон, что это значит? Я буду владеть своими квадратами в твоем здании? Плата за тело? — Отдам под суд управляющего зданием. Но у меня есть к нему некая благодарность за его махинации… Наша встреча с тобой. — Не делай из меня кого-то важного для себя. Океу? — Уже. — Я думала… Джейсон, это же была безобязательность… просто мимолетное вдохновение и секс, как у многих случайных людей. — Это было год назад. Все меняется. — Черт. Нет. Ты человек дела, — отступила назад, опустила бумаги в папку, — я творческий человек, и мне все равно на ваши приемы, условности и… Нет-нет. Я не согласна выходить из тени и прыгать на подиумах официальных любовниц. Джейсон Мортимер спрятал в карманы пальто перчатки. Провел рукой по влажному лбу. Светлые волосы без проседи, ему перевалило за сорок, он высок и хорош собой. — Я первый раз это делаю. Не так хотел, кольца нет, ужина и оркестра. Думал, скажу — вот тут подпиши, и студия твоя. Потом перейду к тому, что не хотел бы больше таких отношений — здесь, в гостиницах, где-то там… и у тебя тоже… Потом думал о том, что скажу про годовой доход и твои возможности со мной. Но тебе это не важно. В конце этого месяца понял, что стоит начать с проблем, которые придут вместе со мной, если ты согласишься. А сейчас один на один. Это не сделка, Оленна. Мне хорошо с тобой, тебе со мной. Давай дальше вместе? — Черт. Джейсон? Это предложение? — Да. — Миссис Мортимер нет? — Пока нет. — Мне тридцать пять, Джейсон! Я никогда не была женой. Я — свободный художник! — Мне сорок один, хочу на тебе жениться. — Ты выбрал неудачный вариант, — ушла к стулу, села. Поднялась, вытащила из-под себя ткань и кинула рядом. — Я неудачный вариант, Джейсон. — Я хочу тебя. — В собственность, Джейсон? К зданиям, которые у тебя есть? Что я тебе дам взамен, кроме секса? Джейсон Мортимер снял пальто. Повесил на спинку стула художницы. На пальто пиджак. Остался в белой рубашке с запонками. Яркий луч света от лампы, направленный на него. Потер руки друг о друга, провел ладонью по лбу, стерев пот: — Секс, который у нас с тобой, хорош для тебя? — Хорош… Ты прекрасен, Джейсон… — сложила руки на груди, посмотрела прямо. — Приятно тебя разглядывать — после, до, мне нравилось, мне с тобой обычно… легко… Я скучала два месяца, когда ты пропал. — Скучала как по кому-то значимому? — По кому-то, — дошла до стола, вымыла в раковине два бокала и налила вина. Протянула мужчине бокал. — Мне бы хотелось оставить все, как есть… Вдохновение, творчество, а не… Черт, это слишком серьезный шаг, Джейсон, ответить тебе «да». Потом получить распорядок семьи, какие-нибудь твои деловые тусовки в пиджаках, потом… Обязательные отношения заканчиваются одинаково плохо — скука, бесполезная суета, однообразные ужины… Раньше, Джейсон, другим, я всегда отвечала «нет». — Понял… — выпил вино в бокале до дна. — Согласен, Оленна, пусть идет, как есть, и закончится так, как у тебя всегда, — скука и суета. Студия в твоей собственности, поставь подписи, — поморщился от света, провел глазами в поисках шнура, приглушил свет, поставил пустой бокал на пол. — Останемся здесь или поедем куда-нибудь? Два тела. Свет, мелькающий между тяжелыми шторами. Женщина протянула руку, нащупала ткань, накинула на себя. Пышные кудрявые волосы — их не сдержать — повязка потеряна. Прошла по студии, отхлебнула из бутылки остатки вина. — Оленна… Выспимся и позавтракаем в гостинице на Бедфорд Авеню? — Джейсон, какие твоим проблемы придут в мою жизнь, если… — Выбирай: Бредфорд авеню или Таймс-сквер? — мужчина прошел по студии, включил свет и застегнул запонки на мятой рубашке, посмотрел на свой пиджак, брошенный поверх пальто на спинке крутящегося стула. — Если у тебя нет миссис Мортимер, то кто есть? Кто тебе иногда звонит? — Сын. — Оу… Я не буду ему мачехой. Это не для меня… Сколько ему? — Одиннадцать. — Бредфорд Авеню, Джейсон. Я выбираю завтрак на Бредфорд авеню. Двенадцатилетний Джеймс пьет колу из трубочки. В семейных ресторанах всегда шумно. Непослушные пышные волосы Оленны Фаррел сложно уложить: спадают на лицо и не держатся за ухом. Она пытается их уложить вновь и вновь. Двенадцатилетний Джеймс смотрит на нее внимательно, как художник на модель, на момент, который хочет уловить, сохранить, запомнить. Что известно ребенку о взрослой неловкости? Защита в лице Джейсона Мортимера ушла к бару, мальчик не склонен говорить больше, чем «ага», «не» и «океу». — Джеймс, ты классно играл в хоккей. — Не, как все, — отпил колы из трубочки и вновь смотрит. Оленна Фаррел испытывает большую неловкость, чем ту, давно-давно, когда она была голая перед голым парнем. Хотя там давно было все в полутьме. — Твой отец решительный и серьезный, — Оленна Фаррел констатирует. — Ага. — Я — нет, я художник и рисую для души и за деньги. — Ага. — Я не рисую детей. Опыта быть мачехой у меня нет. Это неизвестная мне… концепция для… ответственности. Джеймс пожал плечами: — Я вам не помогу с этой задачей, мадам Фаррел, у меня и матери не было, — парень поворачивается и смотрит за тем, как его отец идет к витрине с десертами. Возвращает внимательный взгляд на Оленну Фаррел. — Как думаешь, Джеймс, человек сам делает выбор или кто-то за него? Парень улыбнулся: — «Кто-то» это кто, мадам Фаррел? — Это неопределенность, которая снимает ответственность со взрослых. — За детей, мадам Фаррел? Если рисунок неясен — отойди. Остановись и представь. Оленна Фаррел вздыхает и смотрит на парня внимательно, изучая его. Джеймс Мортимер похож на отца — внутренний огонь, от которого тепло. — Ответственность взрослых за самих себя, Джеймс. Давай сначала. Я Оленна, и мне хотелось бы с тобой поладить, чтобы стать тебе…мачехой. Мне это важно. — Ага. Отец мне сказал то же самое: что ему очень важно, чтобы я с вами поладил. Значит, и мне это должно быть важно?