Поднебесье

Гору — фон для ранчо — окутывали облака, словно на ожившем постере. Аделфос устал. С утра на лапах, они его уже еле держат. Подушечки в мозолях — и даже рабочие перчатки не спасают. Голову в большой соломенной шляпе пекло беспощадное райское солнце. Эрион поручал разное: то сорняки убрать, то обрезать слишком длинные ветви плюща, то подмести выщербленную подъездную дорожку. Аделфос работал метлой с тихим ожесточением — вот так, резче, ещё раз, ещё один, ещё… Десять минут яростных взмахов. Спина к этому времени уже заболела так, что на вспашку поля попросту не хватало сил. Нужен был перерыв… Положив метлу на место, Аделфос направился прямиком к дому. На заднем крыльце он заглянул в окно кухни: дедуля сидит к нему спиной, Колах — голова едва виднеется над высокой столешницей — ест пирог, а в чашке у него молоко. Зрелище внутри показалось Аделфосу настолько по-семейному тёплым, что улыбка так и норовила украсить собой замызганную в пыли морду. Дверь тихонько приоткрылась, впуская в кухню полоску солнечного света. Аделфос шагнул внутрь, половица под его лапой издала лёгкий скрип — здание, в котором они жили, уже давно подлежало ремонту, — и Колах, навострив длинные уши, уловил этот звук. Прежде нахмурившись, улыбнулся и позвал брата: — А мы тебя уже совсем заждались! Аделфос сам не заметил, как заулыбался в ответ. Эрион стоял над внуками, явно довольный тем, с каким энтузиазмом они уплетают приготовленный ужин — пирог, до краёв наполненный ягодной начинкой. Ясное дело, что Эрион ни в коем случае не желал избаловать детей такими блюдами; но вспомнив то, как старательно сегодня они выносили отсыревшую солому и заменяли её на новую, как тащили на плечах тяжёлые коромысла с водой, загоняли птиц обратно в клетки и засыпали в их кормушки зерно, невольно загорелся желанием отблагодарить мальцов за такой неустанный труд. — Вкусный пирог получился? — с ехидной улыбкой поинтересовался старик, наперёд зная, что на заданный вопрос существует лишь один ответ. — Да, дедуля! — воскликнули близнецы одновременно. — Я тут немного поразмышлял вчера, — продолжил свою речь Эрион, слизывая остатки начинки на пушистых лапах, — и решил, что чем больше вы будете помогать мне с огородом — тем слаще будет награда за ваши старания. Идея хорошая, как вы считаете? — Звучит круто! — отозвался Колах. Брат заботливо вытирал ему морду полотенцем, из-за чего тот хихикал и издавал весёлое фырканье. — А в чём подвох? — Думаю, то, что ягоды сами себя не насобирают, вам напоминать не стоит. Не маленькие уже… Внезапно Эриона прервал нарастающий посвист чайника. Фермер подошёл ближе, снял его с плиты и залил кипяток в кружку с кофейными зёрнами на дне. Каждый раз, когда ложка со звоном ударялась о керамические края чаши, уши Колаха непроизвольно вздёргивались вверх, а лапа отбивала чёткий ритм под деревяной столешницей. — Это значит, что вечером мы оправляемся в лес, так? — переспросил Аделфос. Краем глаза заметив, что брат, уже доев положенный кусочек пирога, тянется за новым, отдёргивает его лапу в сторону. Колах мычит, но спорить не решается. — За ягодами вы, ребята, можете сходить и без меня. Дорогу вы знаете, потеряться — не потеряетесь. Чего ж ещё бояться-то? — С усмешкой ответил Эрион. — А у меня всё ещё есть незаконченные дела, покончить с которыми желательно как раз сегодня. Он указал в сторону прялки, стоящей возле небольшого оконца. Аделфос почти мгновенно поворачивает голову в нужную сторону, и Колах, воспользовавшись случаем, быстро хватает заветный кусок пирога и также быстро запихивает его в рот. Всё равно терпит неудачу и в очередной раз выслушивает нотацию о поведении за кухонным столом. — Корзинки взяли? — Перед уходом внуков в лес спросил Эрион. Голос его был по-любящему беспокойным. — Взяли, — ответили близнецы, как всегда, синхронно. — Дорогу помните? — Помним. — Обещаете, что не будете слишком поздно? — Обещаем. — В таком случае, — в последний раз поправив шляпки на ушастых головах, усмехнулся старик. — отправляйтесь с богом! *** Закат над равниной. Валы акров, внутренний ритм движения к горизонту, подсвеченная охристая дымка над водой. В роще собрались животные — они пристально глядят на солнце, впитывают последний свет. — Давай-ка разомнись, Колах, — Аделфос подтолкнул его, и тот послушно рванул с места, взобрался на пологий холм. Нашёл там длинную палку и поволок по земле, с озорным смехом оставляя за собой чёткую черту. Пока слепой брат резвился на свежем воздухе, Аделфос же предпочёл посвятить время делу. От скуки пересчитал ягоды в корзинке, чуток набил желудок после долгой прогулки… День всё быстрее клонился к вечеру, скоро нужно было возвращаться на ферму. Лёжа под большим деревом, Аделфос невольно задумывался о дедушке и о том, чем тот сейчас занимается, пока они с Колахом гуляют в лесу… — Аделфос, смотри! — Раздался весёлый голос откуда-то сверху. На заячью морду легла длинная тень, загородившая собой солнце. Аделфос открыл глаза и приподнялся, опёршись на локоть. Колах стоял напротив него со сжатыми в замочек лапами. — Кажется, я кого-то поймал… — Ого, — удивлённо вздохнул Аделфос. Бывает, Колах даже и чашки на столе найти не может, а тут сразу поймал, к тому же и без чужой помощи… Услышав нотки недоумения в братском голосе, Колах хихикнул и присел на корточки рядом с ним. Раскрыл ладони, и Аделфос из последних сил сдержался, чтобы не вскрикнуть. То, что прятал в своих лапах Колах, оказалось мёртвым птенцом. Нижняя часть тельца отсутствовала напрочь — плоть была съедена личинками: белые, толстые скользкие черви извивались, крутились и лезли друг на друга. Желудок Аделфоса болезненно сжался, и он испугался, что его вот-вот вывернет. — Что это? — Всё также с улыбкой, спросил Колах. Не желая пугать брата, Аделфос дрожащим голосом ответил: — Это… б-бабочка. Очень, очень красивая бабочка! — Аделфос вздохнул, чувствуя, как шерсть на спине пропитывается склизким потом. Даже зная то, что Колах всё равно его не видит, через силу выдавил из себя кривую улыбку, и только потом коснулся лап близнеца, пытаясь не задеть самих червей. — Думаю, тебе стоит её отпустить… — Отпустить? Но я же её только что поймал! — Я знаю, но помнишь, что говорил нам дедушка? «Каждое существо, живущее в раю, имеет право на свободу…» Колах открыл было рот, дабы возразить, но слова дедушки, приведённые как аргумент, заставили его передумать. С печальным вздохом он встряхнул руками, и мёртвый птенец шмякнулся на землю с характерным звуком. Черви же немедленно принялись расползаться кто куда. Ну и мерзость, подумалось Аделфосу, но отвращение быстро сменилось облегчённым вздохом. Слепота Колаха часто подкидывала подобные «сюрпризы», и этот был далеко не последним. Расстроенный, Колах опустил морду, и от детской радости не осталось и следа — лишь печальная гримаса. Он сжал кулаки, но наружу эмоциям вырваться не позволил, сдержался. Да и Аделфос больше не ощущал себя также спокойно, как это было минутами тому назад; теперь в груди что-то крепко сжало и не желало отпускать, заставляя подняться, подобрать корзинки с ягодами и схватить Колаха под руку. — Пошли-ка мы уже домой, а? — Мягким, но в то же время уверенным голосом произнёс Аделфос. — Солнце вот-вот сядет, и дедушка уже наверняка волнуется. Колах лишь кивнул, не проронив и слова. Этого было достаточного, чтобы Аделфос незамедлительно потащил его прочь из этого проклятого леса. Пока два брата-близнеца — первый до жути расстроенный, второй — слегка напряжённый, — прибавив шагу, ступали по весьма причудливым тропинкам, и лишь поющие сверчки служили фоновым шумом для их прогулки, солнце уже успело спрятаться за макушками деревьев, а птицы закончить своё вечернее пение. Тьма совсем скоро собиралась окутать весь лес, и об этом говорило многое — начиная похолодевшим воздухом и заканчивая уханьем сов, раздававшимся, похоже, ото всех сторон. Колах вжался пальцами в лапу брата; Аделфос продолжил идти, не обращая внимания на цепкую хватку. Страх разочаровать Эриона оказался намного сильнее, чем физический дискомфорт. К их удивлению, они не встретили ни одного животного; издалека было слышно, как бежала меж деревьев рысь, с хрустом ломая сухие ветки, но даже взглядами с ней пересечься — не пересеклись. А затем ни стрекота сверчков, ни хруста веток где-то вдали — лишь мрачная, нагнетающая тишина… Где-то из глубины леса раздался оглушительный рёв. Самообладание пробило навылет, Колах — на земле: свернулся калачиком и прикрыл глаза ушами. На деревьях завопили проснувшиеся птицы; они готовы в любой момент сорваться с места, пернатые морды запрокинуты к небу. И вот — сорвались, улетели; исчезли прежде, чем Аделфос встал на лапы, прежде, чем поднял брата с земли и изо всех сил бросился к хижине. — Не отставай! — Задыхаясь от страха, скомандовал через плечо Аделфос. Первая мысль — о демонах, и вторая тоже. Сердце отяжелело в груди, словно молот. В лапы то и дело впивался различный мусор, маленькие камушки и щепки от коры деревьев. Колах вскрикнул — сам не заметил, как напоролся на острый сучок. Глаза заслезились, он изо всех сил сдерживался, чтобы не заплакать от боли и страха, но с каждым мгновением делать это становилось сложнее и сложнее. В этой ситуации утешало только тепло, исходящее от лапы Аделфоса, синхронное биение их сердец и мысль, что до дома бежать осталось совсем чуть-чуть, а там их будет ждать дедушка, который защитит от злых демонов, спасёт от неминуемой погибели… По крайней мере, на это искренне хотелось надеяться. Через несколько минут перед ними открылась поляна и, пробежав они чуть дальше, долгожданная хижина. При виде Эриона, стоящего на крыльце, Аделфос позволил себе испустить облегчённый вздох, но тут же пожалел об этом — фермер неожиданно рухнул на спину, издав болезненный хрип. — Дедушка! Громкий звук испугал Колаха, и он инстинктивно вскрикнул в ответ, наконец давая слезам волю. Когда брат побежал на помощь к стонущему Эриону, Колах, перепуганный мыслью остаться в одиночестве, попытался удержать его, срывающимся голосом умоляя: — Аделфос, не надо! Здесь демоны, они убьют тебя! Пожалуйста, постой!.. Но Аделфос не слушал, оглушенный собственным сердцебиением в висках. Он резко выдернул лапу прочь из назойливой хватки; черпая ртом воздух, из последних сил рванул прямиком к дому. Краем глаза ему удалось заметить бушующие огоньки вокруг хижины: они прыгали от дерева к дереву, плясали и смеялись в тенях зарослях, заставляя дрожать от страха одним лишь своим видом. Вот они, демоны. Жуткие, пламенные отродья, пришедшие полакомиться здешними жителями леса. Аделфос приблизился достаточно близко, чтобы рассмотреть жуткую картину перед собой. Дедушка лежит на крыльце, лицо — бледное, искажённое болью, в бисеринках пота, а из груди торчит остриё ножниц. В голове само по себе проносится воспоминание, как этими же ножницами Аделфос обрезает ветви плюща сегодня утром, отвлекается на непонятный шум, роняет их из рук, забывает положить на место… С осознанием пришли и слёзы. Эрион дышал с трудом, но улыбку из себя всё-таки вымучил. — Я его ранил, — с хрипотцой произнёс он. Протянул руку, и кровь, подобная жидкому золоту, тотчас перекинулась на Аделфоса. — Определённо ранил… Аделфос стиснул пушистую лапу, прижался щекой к его щеке, зажмурился, сдерживая рыдания. Провыл: «Вот чёрт!», схватил Эриона за нимб и попытался затащить в дом через порог, содрогаясь от боли и сожаления. Хруст. Нимб отсоединился от тела, оказавшись в заячьих лапах. Голос старика дрогнул, он закашлялся, и золотая лужица крови брызнула на половицы. Раздаётся истеричный вскрик Колаха за спиной: — Аделфос, берегись! И это было последнее, что когда-либо в жизни удастся услышать Аделфосу вновь. Через мгновение в затылок раздалось чье-то жаркое дыхание. Резкая боль пронзает его тело, и он даже не успевает осознать, что происходит, как тут же оказывается приподнятым в воздух. Что-то крепко вцепилось зубами в его уши, а затем со всей дури отбросило на землю; вцепилось снова, и Аделфос почувствовал, как со лба ручьём стекает нечто тёплое. Кровь. Она затекала в уши и нос, попадала в глаза и рот, вызывая неприятное жжение внутри, словно туда заливают раскалённую лаву. Вскоре подобное чувство охватило всё тело. Кто-то пытается разорвать его на части, спустя секунды понимает Аделфос и пытается закричать, но услышать собственный крик ему не удаётся — лишь бульканье крови в ушных раковинах. Сами же уши Аделфос почувствовать больше не мог… Сглотнуть воздуха стало почти невозможным. Никому не понять этого тяжелого чувства — осознание, что умираешь. Аделфос прекрасно помнил, во что преобразилось птичье тельце; ему довелось увидеть, как превращается в тлен его естественная красота; он смог застать процесс, как существо, некогда порхавшее беззаботным полётом, достаётся в пищу червям. И совсем скоро Аделфоса постигнет та же участь, и Колах останется совершенно один. Без близнеца, без приёмного дедушки. Смириться с последней мыслью было особенно тяжко — Аделфоса изъедала вина. Вышло бы избежать трагедии, не забыв он положить ножницы на место? Эрион всегда говорил ему быть более внимательным при работе с садовыми инструментами, а теперь он мёртв. Стал полупустой, бренной оболочкой… Кто-то подцепил Аделфоса за шиворот рубашки и затащил с собой во тьму, уложил на холодную землю и прижался вплотную. Хватка на нимбе усилилась. Неужели Колах пришёл на помощь? От его тяжелого дыхания Аделфос сам начал дышать чаще и громче. Хотелось разреветься, но плач их раскроет. Брат быстро прикрыл ему рот ладонью, чтобы вдохи-выдохи не выдали их укрытие. Над головой открытое небо, ярко горит луна, освещая демона. Он будто сияет. Видно его силуэт, голый череп без нижней челюсти, пламенную шерсть. Такой же страшный, как рассказывал им дедушка, и не очень высокий, в отличии от того, как представляли они с Колахом. Никогда в жизни им не было страшно так, как было страшно сейчас. Время тянется мучительно медленно, а запах палённой древесины терроризирует разум. От того, что вздохи и выдохи неполные, в груди болит и жжёт. Глаза у Аделфоса по-прежнему закрыты; он и так чувствует, как демон исследует каждый угол, каждый закуток в поисках его. Вдруг Аделфос начинает беспокоиться, а не виднеется ли его лапа, не торчит ли рукав или клок шерсти. Что, если они, хоть и сидят в тени, всё равно спрятаны не целиком? А Колах всё ещё рядом — трясётся, да так сильно, что раненный близнец решает потратить последние силы на то, чтобы обнять его, прижаться к нему теснее. Последним, что удалось запомнить Аделфосу в тот день, был тихий всхлип и слеза, приземлившаяся на его морду откуда-то сверху… Шаги становятся всё тише. Запах дыма сводит с ума. Аделфос закрывает глаза и опускает голову к коленям, чтобы снова стать маленьким.