Не оставляй меня

      Париж в 2019 году восхищал своей красотой, даже в каком-то смысле гипнотизировал. Теодора Эйвери, ныне Одри, любила этот город всем сердцем, как и страну. Франция запала ей в душу и покорила её сердце сильнее, чем все предыдущие города и страны, в которых ей пришлось побывать из-за своего «проклятья», по крайней мере, своё бессмертие она так и называла.       На то и были причины: мало кто захотел бы пережить всех своих близких и наблюдать за смертью каждого, особенно горько наблюдать за тем, как самые любимые уходят на тот свет. Дописав очередную статью, Теодора, выдохнув, покачалась на стуле, взглянув в потолок, словно пытаясь найти там собственные мысли.       Та, которой в этом году совсем скоро исполнится сто двадцать лет, решила исполнить мечту — переехать в двухэтажный дом, окружённый лесом. Это желание она разделяла и со своим покойным мужем, который так и не успел застать их совместную жизнь по соседству с природой. Не углядев, как Теодора стала грызть карандаш, что только лежал на столе, девушка поднялась с рабочего места, положив предмет на место, с надеждой наконец-то бросить эту раздражающую привычку.       «Так, вещей слишком много. Нужно побольше коробок… Где они вообще?» — задалась немым вопросом Тео, заглядывая в каждый ящик. Присев на пол, девушка распахнула маленькую дверцу шкафчика, из которого сразу вдарил запах сырой древесины и густой пыли. Помимо необходимых пустых коробок, девушка обнаружила одну наполненную, которая и была виновником специфичных ароматов какой-то старости. Подхватив ладонями коробку, Теодора поставила её на пол, подметив, что вес её был около трёх килограмм.       — О Боже мой, предаваться чувству ностальгии мне ещё не хватало, — с улыбкой закатила глаза девушка, разглядев содержимое. Внутри хранились вещи, что путешествовали с Теодорой Эйвери сквозь время. Менялось всё: люди вокруг, язык, климат, имена девушки, прошли две мировые войны, но эти вещи сохранили в себе частичку времени, из которого их переместили в настоящее. Сверху расположились фотографии дома мадам Розетты и парочка статей Елены о них. Перечитывая их содержимое, Теодора ощутила себя скорее критиком, чем журналисткой.       Рассуждая вслух о своих прошлых недочётах и изменениях общепринятого слога журналистов, словно археолог на раскопках, с особой осторожностью Теодора стала разбирать машину времени, сохранившуюся в этом небольшом картонном домике. Но чем ниже та опускалась, тем больше воспоминаний всплывали в голове: рисунки Бруно, что он нарисовал специально для Теодоры, минималистичный кулон от Лоуренса на тридцатилетие с каким-то камнем, пара высушенных внутри старой тетради для заметок авторства девушки цветов, по типу ромашек и одуванчиков, а также кольцо от родного брата вгоняли Теодору в тоску.       Осознание того, что время вспять повернуть нельзя, душило Теодору изнутри, не позволяя обрести крылья и взлететь на небеса, наконец обретя душевный покой. Бессмертие утягивало вниз, крепко хватаясь холодными мерзкими конечностями за ноги, не отпуская. Но стоило Теодоре отвести в сторону оставшиеся вещи и добраться до самого дна, как все эмоции растворились от увиденного.       Калейдоскоп.       Предмет тут же оказался в руках девушки. Гранёное стеклышко калейдоскопа дрожало от прикосновения — точно дышало. Такой старый, хлипкий, способный рассыпаться словно пепел, оставив после себя только образ в голове. Казалось, что стоит прислушаться, как может раздаться сердцебиение. Калейдоскоп, словно волшебная подзорная труба, раскрывал в себе множество образов, картин и воспоминаний, стоит лишь заглянуть… И перенестись в 1914-й год, что был уже сто пять лет назад. ***       Первая мировая война, Бельгия захвачена немецкими войсками. Вокруг гибнут люди, чьих-то отцов, братьев и сыновей забирают на работы в шахты. Но это не первое, что приходит в голову, когда Теодора вспоминает свои двадцать пять.       Химворд. Несмотря на ужас, происходящий вокруг, страшно и стыдно признать, но как же тогда было хорошо… Наверняка чувство ностальгии просто берёт верх. Теодора никогда бы не хотела оказаться там вновь.       Раннее утро позволяло девушке прогуляться перед возвращением обратно в Соединённые Штаты. И на этот раз поездка домой не обещала быть одинокой, а вместе с новым другом — Лоуренсом Баркли и, конечно же, любимым человеком, которого Тео была счастлива вытащить из этого кошмара, — Фридрихом.       Фридрих Блумхаген — белокурый голубоглазый юноша, недавно достигший двадцати трёхлетия и попавший в армию по велению отца. Жестокость этого мира заставила невинных людей, не желающих проливать кровь, убивать себе подобных. Никто этого не хотел. Война уничтожала жизни невиновных, кромсала внутренний мир людей и рушила города.       Теодора никогда не забудет, как этот нежный немецкий солдат делился с ней своей душевной болью, рассказывая о том, как он оказался в армии. Он не убил ни одного человека. Никогда и ни за что не убьёт. Даже когда раздался приказ, Фридрих не посмел поднять ружьё, вытерпел унижение, но сам никогда не был унижен, ведь не опустился до уровня изверга, убивая невинную женщину с рыдающим навзрыд ребёнком на руках, видящим, как его отца отправляют на работы — жестокую жизнь, быстро идущую к смерти.       Фридрих был мягок, невинен, просто желал голубого неба над головой. Являлся тем, кто просто не мог отказать даровать свою тёплую и трепетную любовь тому, кто в ней так нуждался. Животные любили его, наверняка зная, что человек рядом с ними словно ангел — бел и чист. Аллергия никогда не мешала ему окружать любовью всех пушистых друзей вокруг, которых он успел повстречать в Химворде. Хотя бы коты не боялись его военной формы, в отличие от маленьких детей, которых юноша тоже очень любил и был готов оказать помощь каждому, кто в ней нуждался.       Правда, попытки проявить свойственную ему доброту часто не принимали, на что были очевидные причины. Этих людей нельзя осудить за то, что они судили «по обложке», их можно понять, ведь в такое время каждому страшно за свою жизнь.       — Д-Дора? — раздался голос, когда Теодора подходила к окраине городка, чтобы в последний раз вдохнуть чистый лесной воздух Химворда. Девушка обернулась, увидев перед собой любимого. Улыбка сама появилась на лице, самая искренняя и светлая.       — Что у тебя в руке? — упал взгляд Эйвери на руку солдата, которая что-то крепко сжимала, словно боится уронить в любой момент. Он заметно нервничал, наверняка из-за сегодняшнего отправления на пароме в новый дом. Тео не услышала ответа, лишь ощутила руку на своём плече, зовущую её присесть.       У пары любимым местом в этом небольшом лесу стало то самое дерево, под которым Фридрих делился историей того, как сложилась его судьба, что он оказался здесь. Там же Теодора и подарила ему цветок, вложив за ухо.       — С собой в США ты решил взять… Калейдоскоп? — наклонив голову, поинтересовалась Теодора. В ответ солдат кивнул, медленно прокручивая предмет в руках, словно рассматривая какой-то ценный артефакт.       — Он мне напоминает о доме. О том доме, в котором я вырос, — лицо юноши украсила ностальгичная улыбка. — Когда отец з-запирал меня на чердаке, я всегда брал его с собой. Чтобы скоротать время, п-просто рассматривал узоры, в надежде, что увижу т-там светлое б-будущее, г-где в-в-всё… — заиканий стало больше. Сердце Теодоры сжалось на долю секунды, так же сильно, как та сжимала руку Фридриха. Девушка не говорила ни слова, её взгляд объяснил за неё: «Продолжай, я рядом, я слушаю».       Сделав глубокий вдох и ощутив тепло, распространившееся от руки любимой, Фридрих продолжил:       — В д-детстве я мог часами просто не отрываться от этой игруш-шки. Но сейчас она стала скорее чем-то большим, чем просто игрушкой. П-почему-то, заглядывая внутрь сейчас, я чувствую, как по телу растекается не тоскливая ностальгия, а тёплая. Т-такая тёплая, словно я хочу вернуться в детство, в беззаботное время, когда м-мир не погряз в войне.       А Теодора слушала. Слушала, не отрывая глаз. Юноша на мгновение застыл, а затем продолжил, поникши, с какой-то отчаянной улыбкой:       — Правда в том, что… Никогда у меня н-не было такого детства. То, что я вижу в этом калейдоскопе — не существовало. Не происходило со мной. И больше не произойдет никогда, — солдат слегка потряс предмет, словно с желанием удостовериться, что внутри что-то есть. — Здесь словно заточено моё беззаботное детство, которое отец специально спрятал от меня внутри калейдоскопа.       Солдат продолжал улыбаться, смотря вниз, будто пытаясь успокоить Тео. Уверить, что ему не больно, что его сердце не режет заточенным ножом изнутри. Всё в порядке. Он в порядке. Но стоило юноше взглянуть в глаза любимой, как улыбка с его лица спала, словно её никогда и не было:       — Mein Schatz , почему ты плачешь?       Теодора не могла объяснить, почему. Просто было тяжело. Невыносимо больно за этого немецкого солдата, что за такое короткое время стал для неё самым нужным и любимым человеком, с которым она желала прожить всю жизнь. Из своих мыслей девушку вытянул тот же голос:       — Ты тоже в-взгляни. Это успокаивает, — настала тишина. Лишь шелест листьев мог её нарушить. Ощутив напряжение, Фридрих произнёс: — Дора, я… Не хотел тебя расстраивать.       — Даже не переживай на этот счёт. Я не расстраиваюсь, — произнесла Тео, вытерев последнюю слезу. Её голос стал тише, — Мне жаль, что так вышло. Жаль, что я никак не могу повернуть время вспять и изменить прошлое. Твоё, моё, всего мира.       Прекрасный вид предавал разговору своё настроение, слегка приукрашивая меланхолией, но будто не позволял разрыдаться в объятьях друг друга. Хотя, чтобы выпустить пар, иногда это необходимо. Лёгким, но полным заботы движением, убрав прядь волос Теодоры за ухо, Фридрих вновь нарушил тишину:       — Заглянув сюда, действительно кажется, что время повернулось вспять. Возможно, ты сможешь разглядеть здесь то, что так тебе нужно, — мягко улыбнулся юноша, протягивая любимой калейдоскоп.       Приблизив его к своему глазу, Тео ощутила, как её тело утягивает внутрь, словно в машину времени, чтобы перенести в прошлое. И вот знакомый аромат сигарет, что курил отец, родные голоса матери, брата, шум радио, треск хвороста в камине и приглушённый, тёплый свет. Это был вечер. Тот вечер, когда её мать произнесла: «Лучше бы ты удачно вышла замуж, не женское это дело». Сейчас, в ажурных линиях калейдоскопа, виделась другая сцена: счастливая семья, брат, мать, отец улыбаются. И раздаётся в унисон: «Я тобой горжусь».       — Действительно волшебная вещь… Знаешь, даже события прошлого могут складываться в красивый узор, если смотреть на них под правильным углом, — заключила Тео, запрокинув голову, пытаясь сдержать новый выплеск эмоций. Фридрих не мог этого не заметить.       — Ну вот, я правда т-тебя расстроил, — наклонил голову Фридрих, сжимая свободную руку Теодоры. — Verzeih mir, mein Schatz .       Его голос… Как же нежно звучал немецкий язык из его уст. Это успокаивало, заставляло отпустить всё и желать, чтобы время остановилось и ничего вокруг не существовало. Глаза Теодоры блестели не то от слёз, не то от счастья, что рядом с ней сейчас человек её души. Её сердца.       — Хочешь, расскажу тебе секрет? — с лёгкой улыбкой произнесла Теодора, смахнув спустившуюся по щеке слезу. — Ich liebe dich.       — Ich liebe dich auch, Dora.       И вот снова серая комната, заставленная коробками, готовыми отправиться в новый дом. Тучи за окном скрыли солнце, лишая комнату дневного света. Хлынул дождь. Стучащие по подоконнику капли имели свою собственную мелодию, похожую на трагичную серенаду, исполняемую скрипкой. Но девушка не отрывала взгляда от калейдоскопа, не замечая, как в очередной раз роняет слёзы, стекающие по её щекам и шее.       Тусклая холодная комната наполнилась странным теплом, распространяемым из груди Теодоры. А от чьего-то прикосновения стало ещё теплее. Тео знала, чья это рука. Девушка медленно накрыла своей рукой ту самую ладонь, прошептав:       — Не оставляй меня…       Тишина. Отвечали лишь капли дождя за окном. Но он был здесь, рядом, и словно спросил вновь:       — Mein Schatz, почему ты плачешь?