Кровь и молоко

      — На этом все. — Малек кивает, ознаменовав конец сегодняшнего приема.       Одри слышит, как перьевая ручка в ее руках раздражающе скребет по бумаге, делая крайний росчерк. Она пытается выпрямиться, ожидаемо подмечая, ее плечи и спина были напряжены весь сеанс, а ступни в туфлях на высоком каблуке затекли. Будто бы невзначай она перекидывает ногу так, чтобы острый носок лакированной обуви уперся как раз между разведенными коленями Синнера. На ней легкая блуза из шелка, что сверху у горла повязана бантом. Узкая юбка карандаш чуть выше колена, легкие кудри с объемом и минимум макияжа. Банально?       Нет, даже слишком тривиально. Пошло.       Конечно, Одри делает это намеренно, видя, как прищур в глазах Малека приобретает алчную заинтересованность. Совсем не такую, как женщина пуританских взглядов могла бы себе представить. Это что-то с двойным дном и желанием вскрыть замки. И все же.       Конечно, они находятся едва ли не в разных углах кабинета, этот психиатр предпочитает ставить кресло как можно дальше от своей пациентки. Не записывать ничего, а лишь слушать и изредка задавать уточняющие вопросы. И все же.       Конечно, она знает, что час терапии давно завершился. Что пора встать с кожаного, дорогого кресла. Оно издает скрипящий звук при движении, создавая дополнительный дискомфорт при рассказе травмирующих событий другим пациентом. Но пока пациент в этой комнате все еще Одри. В кабинете каждая деталь кричит о педантичности и структурности, проблема лишь в том, что ты здесь чувствуешь себя не на своем месте. Будто бы заведомо готовишься к стрессу. Потерянный пазл или два левых ботинка. Невпопад, не в цвет, не по масти. Будто бы хозяин намеренно вводит нервы посетителей в состояние кататонии, заставляя найти точку опоры в нем самом, таком человеческом и вроде бы не идеальном, как и все живое. И все же…       Взявшись за край планшета, она слегка прогибается в пояснице, наклонившись вперед, задает лишь один вопрос:       — Кажется, я задолжала вам ужин? — Голова по инерции наклоняется к левому плечу, это действие не уходит от взгляда Синнера, но он не читаем и будто вот-вот переключит внимание на нечто более интересное.       Так и происходит, когда мужчина бросает взор на левую руку, где секундная стрелка отмеряет каждый взмах ресниц девушки напротив. Малек потрясающе хорош в своем безразличии, эта отстраненность идет ему больше: чем умные речи, чем шикарные костюмы тройки, с галстуками и платками в нагрудном кармане. Даже больше чем то, как он забирает из ее рук планшет и ручку. Слегка задевая теплыми подушечками пальцев тыльную сторону ее ладони.       — Тогда, стало быть, сегодня вечером, — Синнер ловит любую реакцию. Одри лишь приподнимает брови, настороженно пытаясь прощупать почву, но не успевает, — я пришлю за вами машину.       — Вы не знаете, где я живу. — Выходит чуть более резко, чем того ожидалось. Одри одергивает себя, выдыхая и выпуская тревожность с легкой полуулыбкой. Пряча это в кокетливости. — Я съехала из Астреи, знаете, после всего, что со мной произошло…       — Нет проблем, думаю вы можете указать новый адрес секретарю на выходе. — Он снова нечитаем, и ей ничего не остается, как кротко кивнуть. Одри сама бредет в клетку ко льву…       Малек обходителен, галантен, строг. А еще горяч, привлекателен, коварен, харизматичен и…       …опасен в прямом смысле этого слова.       Пугающий, хладнокровный. Синнер будоражит в ней нескончаемый интерес, и, кажется, сам упивается ее тщетными, неумелыми попытками скрыть страх, смешанный с неиссякаемой жаждой правды. Одри незаметно закусывает щеку. Руки снова тянутся к заусенцам и ранам на пальцах, чтобы унять мандраж. Не помогает, она отдергивает себя до того, как Малек снова обратит на нее внимание и обратится к ней.       — Одри, давайте на чистоту, — с легким, но читаемым напором произносит мужчина.       Она едва успевает сглотнуть колкий ком, что засел в самом горле. Прежде чем он продолжит, но уже сменив тактику. Это не кнут и пряник, это розги и сразу же вознесение.       — Хотя вопрос и будет риторическим, — сменив гнев на милость, Малек обезоруживающе улыбается, пока в прищуре глаз снова мелькает глубина настоящего ада, — кем я вам вижусь?       «Любовник или Лечащий врач?»       «Зверь или Убийца?»       — Разве это риторический вопрос, — она отмирает в этот момент. Рука предательски скользит к волосам, заправляя пряди за ухо, она не поднимает глаз, — вы, мой психиатр. — На вылет, обезоруживающе и четко, будто была не одна репетиция. Одри решает, что сейчас самое время. — Думаю, мне пора.       Подлокотники кресла отзываются знакомым скрипом, когда тонкие пальцы вонзаются в обивку, как в последнюю надежду. Если она сможет выйти из этого кабинета, ей несказанно повезет. Одри видит, как в это же мгновение Малек зеркалит ее позу. В ней сквозит угроза и только одно предупреждение — бежать. Острые шпильки эхом отдают каждый шаг лакированной мебели, книжным шкафам и пространству двухъярусного помещения. Одри дышит в такт этому стуку, стуку сердца и пульсу в висках. Ладонь ложится на ручку двери.       — Вы любите загадки.       Тот самый, риторический. Малек никогда бы не был собой, будь он прост и банален в каждой букве и слоге речи. Единственный живой и располагающий в этом идеально-вышколенном кабинете. Одри не поняла, как тот выстрел на вылет был в ее же висок. Но Малек определенно видел возведенный курок.       — И как любой человек, любящий загадки, — Одри обернулась, последний раз дав себе шанс обвести все ту же неподвижную фигуру Малека взглядом, — я знаю, что у каждой есть ответ.       — Вы, полагаю, ответ нашли? — Малек одной фразой становится похожим на свой кабинет. Идеальный, но не живой.       Дверь закрывается с уходом и только лишь потому, что ей это позволили. Он позволил.