Молоко

      — Вы в порядке?       Обеспокоенный голос вырывает из пережитого момента. Одри долго не может осознать, что выскочив из кабинета Синнера, она не сделала ни шагу отсюда. Так и стоя спиной у закрытой двери, облокачиваясь почти сползает по ней. Девушка секретарь, округлив глаза в недоумении, задает новый вопрос.       — Может, воды? Или позвать… — Ей не дают договорить, останавливают.        Одри вскидывает раскрытую ладонь над головой, пока вторая покоится на груди. Встряхивает головой в отрицательном жесте.       — Не беспокойтесь, легкий приступ мигрени.       Одри впервые осматривает эту прихожую зону так тщательно. Окидывает взглядом стол и компьютер на нем. Записи на стикерах, какие-то мелочи в органайзере, типа ручки и автоматического карандаша. Тонкая пилочка для ногтей, стоящие рядом стопки бумаг, журналы записи посетителей. Главное, и заметное с самого входа — это множество дипломов и благодарственных писем, сертификатов, грамот. Все это рядами висит на стенах, не в кабинете. Не пылится, но и не является знаком отличия и явной гордости за свои заслуги. Одри подозревает, все дело в том, что такие дифирамбы Малеку не нужны. Чужие признания его достижений — это как заброшенная на пыльный чердак книга. Ты так сделал, потому что уже знаешь конец. Смысла в прочтении нет, а значит, и она за ненадобностью. Так и с ними, получить бумажку — лишь утвердиться в том, что что-то уже о себе знаешь.       Синнер сам по себе, манифест против банальности и очевидности. Она вовремя стала догадываться о том, что появление мужчины в ее жизни не было простым стечением обстоятельств или случайностью. Так с ним не бывает. Это четкий план. Распознать ту тривиальность в злом умысле изначально казалось сложным. Его мотивы были беспочвенными и невозможными с точки зрения элементарной логики. Зачем ему знания о ее детстве? Чего он не узнал от Рут, что есть у нее? Связь со Зверем? Культом? Что из этого он? Что преследует в своих целях? Может Малек вообще сторонний наблюдатель в этом деле? Одри до сих пор боится допустить осечки, потому что исход кажется предопределенным, но дальнейшая неизвестность маячит на горизонте красным знаменем и возможными экзекуциями над своим я.       Это не последний их ужин, но определенно новая загадка. Иначе Малек не отпустил бы ее так просто. Нужно воспользоваться моментом.       — Скажите, тут нет анонимного выхода? — Одри переступает с ноги на ногу, стараясь придать себе еще большей неловкости и даже легкой девичьей невинности. Добиться расположения, расслабить? Выпрямляясь, она нависает над невысокой стойкой.       Светловолосая девушка доброжелательным тоном отзывается на ее вопрос:       — Конечно, некоторые пациенты предпочитают сохранять свою конфиденциальность при посещении профессора Синнера.       — Ясно. — Это только начало ее игры. — Будьте добры, запишите мой новый адрес и передайте доктору в конце рабочего дня. — Одри видит, как девушка кивает в ответ, с энтузиазмом принимаясь за работу, наверняка радуясь тому, что смогла избежать неприятности с припадочной пациенткой.       — Простите, но вас нет в журнале, могу я узнать ваше имя?       — Ах да, простите мою забывчивость, я просто коллега Малека, — в целом Одри думает, это лишь полу-ложь, но она срывается с языка слишком просто и беспристрастно, — мы обсуждаем одного пациента, наверное, слышали — Артур, как там его фамилия…       Девушка у ресепшена лишь нахмурила брови, отмолчавшись, но, Одри было достаточно того невербального кивка головой в ответ на знакомый ей факт. Наблюдательность пригодилась бы ей чуть раньше, возможно тогда, Одри бы не пришлось разгребать весь ворох происходящего. Она бы не стояла тут полуобморочная, в то же время подавляя любую тревогу и чувства в угоду цели. Понимания сути игры и преимущества, раз уже попала в эту ловушку. Стоит знать правила следующего хода.       — О, адрес, — пожалуй, притворство, единственное, что спасает ее на протяжении жизни, — Стевен Бернсон 1556, апартаменты 435. Хорошего дня.       Пользоваться людьми — так некрасиво, но если говорить о притворстве, то оно захватило необъятно большой пласт ее существования. Изначально это было механизмом защиты. Секта, в которой состояла ее семья, с их слов, была ничем иным, как оплотом благодетели в этом черством и грешном мире. Забавно, что именно этих мирных самаритян решили расстрелять без права на помилование. Когда со своей сомнительной подноготной она смогла получить работу в Гудламе, возможно впервые ей пришла мысль о переключении своего тумблера на более дружелюбный формат. Как видно, продлилось это не долго, еще и привело к крайне сомнительным последствиям.       А потом была Рут с ее советом-подсказкой, таким же науськанным и по-синнеровски продуманным. Напомнила, дала номер Малека, подарила забытую надежду на возвращение в норму. В норму двуличия, хитрости и даже корысти. Это не было сложным — включать дурочку, лебезить и пресмыкаться. Синнер верит в это? Едва ли. Внутри Одри зареклась — никаких больше оплошностей и послаблений. У них с Малеком настоящая Гражданская война, иногда молчаливая, редко громкая, иногда между строк и с подтекстом. Иногда с флиртом и заигрываниями на грани запертого кабинета и скинутой на пол одежды. Главный страх — потерять грань, отпустить поводья и расслабиться. Рядом с кем? С ним? Смех язвительный и желчный, издевательский в своей сути раздается где-то в подкорке. Это ведь истинный кладезь исследований для Синнера. Этого ли он добивается? Хочет вскрыть ее черепную коробку без анестезии и стерильности операционной. Перемешать мозг, полить антисептиком и в таком виде оставить на суд всем жаждущим зрелищ? Потешить эго. Нет, всего-то развеять свою личную скуку. Театр одного актера для единственного зрителя.       В голове сухой монолог своего я: — Никто за верёвочки не дергает случаем, Одри?       — Случаем дергает… Снова…       На пороге дома Одри встретил букет, повязанный широкой атласной лентой темного цвета. Черные каллы сложены в одной композиции с бордовыми розами. Цветы совсем свежие, едва срезаны. Невероятный аромат, насыщенный, терпко-дурманящий, как полагается лилиям. Он уже затянул своим шлейфом часть коридора и теперь впитывался в Одри неоднозначным томлением. Оно опасное и подстегивающее к тем мыслям, которые гонимы прочь. Такой душаще-неоднозначный букет может быть отправлен лишь одним человеком, таким же загадочным и мрачным. В цветы был вложен широкий конверт, и едва отступив от края прихожей, Одри распечатала бумажную обертку.       Новая врачебная лицензия… Девушка отмахнулась от любой мысли, какими связями обладает Синнер, если смог вернуть ее без участия самой Одри. Неужели их сессии? Он ее проверял. Едва ли не скрипнув зубами, Одри принялась искать записку или письмо, ведь Малек не будет собой без грамма злорадства и самодовольства от проделанной работы. Развернув рукописное послание, она побежала глазами по витиеватому почерку строк и тут же зарделась, невольно представив, как Малек выводил буквы только для нее:       « Поздравляю с возвращением профессии, доктор!       Я теряюсь в догадках, какие именно двери вы попытаетесь открыть с помощью этой чудесный бумажки.       Или все это ради возможности потешить свое самолюбие?       Или вы просто не в силах отпустить то, что когда-то вам принадлежало, но было отнято? Злитесь, сгорая от несправедливости?       Какой из грехов подходит вам больше всего: зависть, гнев, гордыня?       Надеюсь, вы не обижаетесь на мои слова, я не пытаюсь задеть, только понять. Я принимаю вас Одри, со всеми пороками.       Вы не просто поступились моральными принципами, приняв мое предложение, вы укусили кормящую руку и не ослабили хватки, пока не получили свое — за это я вас уважаю.       И, признаюсь честно, я бы ощутил на себе ваши зубки вновь. Это приятно, играть с тем, кто знает ходы.       Не бойтесь испачкаться, Одри, только не при мне, ведь вы знаете, я не боюсь грязи и не люблю приторно-чистых, от них веет скукой и лицемерием. Так что показывайте мне почаще свое истинное лицо. Это вкусно, мне нравится ваш настрой.

P.S. Моя секретарша чересчур болтлива, думаю укоротить ей язык или уволить.

Машина приедет к восьми.»

      Теперь к Одри подступало страшное осознание, нет больше смысла в отрицании —она еще никогда в жизни не была увлечена чем-то настолько сильно. Увлечена как игрой в ее напускное безразличие к Малеку.       Великое удивляет нас, ничтожное отталкивает, а привычка примиряет и с тем и с другим.       Так вот, Одри сейчас это не удивило, не оттолкнуло. Лишь примирило с привычкой. Привычкой, что все великое и ничтожное идёт рука об руку. Она — прямое тому доказательство. Капитуляция.