Часть 3. Интервью года

Пятница. 17:59. Гермиона стоит у дверей того же элитного офиса. На этот раз она приходит вовремя — не раньше, не позже. Чётко по часам. На ней сдержанное серое платье и тёмное пальто, очки на носу больше для придания образу серьёзности и строгости. Папка с вопросами в руке, внутри — лёгкая нервозность. Не страх. Раздражающее напряжение, как перед экзаменом. Когда знаешь, что профессор точно тебя завалит. Она вдыхает, выдыхает, заходит в холл и сразу встречается с улыбкой охранника. — Мисс Грейнджер, — учтиво произносит он. — Мистер Малфой уже вас ожидает. Поднимайтесь на двадцатый этаж. — Благодарю, — сдержанно отвечает девушка. Лифт едет долго. Слишком долго. Сердце бьётся чуть быстрее, и Гермиона буквально чувствует, как ей не по себе, несмотря на всю собранность. Но как только двери открываются — она делает выдох. В голове включается журналистский режим: смотри в глаза, не показывай слабость, задавай чёткие вопросы, не поддавайся на манипуляции. Она оглядывает коридор и видит приоткрытую дверь одного из кабинетов. Решает пойти туда, потому что других вариантов просто нет. Гермиона слабо стучит костяшками по двери и заходит внутрь. Драко Малфой здесь. Высокий. Безупречно одет. Светло-серая рубашка, запонки, рука в кармане. Лёгкая полуулыбка на губах, но взгляд — ледяной. Малфой медленно и оценивающе оглядывает её. Так, будто он в первый же миг решает, кто она — раздражение, развлечение или нечто среднее. Он нарушает тишину первым короткой фразой: — Мисс Грейнджер. — Добрый вечер, мистер Малфой. Рада, что вы нашли на меня время, — она старается не звучать слишком едко, но выходит плохо. Она проходит внутрь. Просторный кабинет — стекло, мрамор, минимализм и полное отсутствие чего-либо «живого». Как будто он работает в музее собственного равнодушия. — Прошу, — он указывает на кресло у стола. — Или вы предпочитаете стоять? — Я лучше присяду, — сухо отвечает Гермиона, снимая пальто и усаживаясь с прямой спиной. — Отлично. Начнём? — Начнём, — кивает она, включая диктофон. Между ними повисает небольшая пауза. — Мистер Малфой, расскажите, почему вы согласились дать интервью именно сейчас, после стольких лет молчания? — Потому что скучно. — Скучно? — Да. Одни и те же лица, одни и те же события. Я подумал, почему бы не дать шанс... — он делает театральную паузу, пристально оглядывая её. — ...молодому поколению проявить себя. Она сдерживает выражение лица. Он явно играет. И делает это с удовольствием. — Или, может, мне просто стало интересно, как выглядит девушка, которую редакция решила бросить ко мне на растерзание? Гермиона медленно моргает. Улыбается уголком губ. Но в глазах — сталь. — Вероятно, вы ожидали увидеть какую-нибудь другую девушку, мистер Малфой? Которая упала бы в обморок при одном только упоминании вашей фамилии? Чёрт. Это выскакивает совершенно случайно, но отступать поздно. Драко приподнимает брови. На секунду — едва заметную — его развлечение уступает место интересу. — Хм. Хорошо. Один балл вам. Давайте дальше. — Вы начисляете баллы? Славно, к концу интервью я планирую набрать как можно больше, — язвит Гермиона. — А теперь на чистоту, мистер Малфой. Только факты. — Звучит скучно. — Это интервью, я не стану лезть вам в душу. — Разве? — он наклоняется чуть ближе, глаза прищурены. — Я думал, вы пришли именно за этим. Узнать, кто я на самом деле. Раскрыть народу истинное лицо очередного монстра с деньгами. — Нет, — спокойно отвечает Гермиона. — Я пришла, чтобы понять, почему человек с вашим влиянием тратит усилия на то, чтобы казаться хуже, чем он есть. На этот раз он молчит чуть дольше. Взгляд его становится серьёзнее. Не мягче — нет. Просто глубже. — Может, потому что так проще, — говорит он наконец. — Когда ждут, что ты укусишь — легче не оправдываться, если действительно укусишь. Она смотрит на него. Долго. И впервые чувствует: он не шутит. Или не полностью. Диктофон продолжает писать. Кабинет полон молчания, но внутри — напряжение, как струна перед разрывом. — У вас осталось пять минут, — говорит он. — Наше интервью ограничено по времени? — хмурится Грейнджер, кидая взгляд на часы. — Вся моя жизнь ограничена по времени, — хмыкает Малфой и откидывается на своём кожаном кресле. Гермиона берёт себя в руки, надеясь, что за такой короткий промежуток ей удастся выцепить ещё хоть что-то интересное. — Вы сделали первую инвестицию в шестнадцать лет. Почему? — Потому что хотел доказать отцу, что не идиот. — Удалось? — Он умер, прежде чем признал это вслух. Гермиона не моргает. Пауза — не от растерянности, а потому что она не спешит. Каждое его слово — звено. Её задача — выстроить цепь. — Значит, все ваши решения продиктованы желанием доказать свою состоятельность? — О, теперь вы решили поиграть в психотерапевта? — Нет. Просто умею анализировать. Он прищуривается. И улыбается. Осторожно, будто впервые что-то чувствует, кроме раздражения. — Неужели вы правда думаете, что всё во мне можно разложить на мотивации и причины? — Всё — нет. Но вы не исключение. — Я — не исключение? Это вы так самоутверждаетесь? — Это я делаю выводы. Пока вы — человек, создающий впечатление, но не дающий содержания. Мне нужно содержание, мистер Малфой. Она не повышает голос, но интонация — острая, как лезвие. Он замолкает на несколько секунд, раздумывая. — Тогда давайте. Спросите что-то интересное. Без этих банальных журналистских вопросов. — Хорошо, — отвечает она. — Что вы чувствуете, когда вас называют наследником токсичной семьи? — Ничего. — Ложь. — Равнодушие. — Опять ложь. — Меня это злит. — Наконец-то, — с удовлетворением говорит она и делает пометку в блокноте, перед этим поправив очки на носу. — Правда ли, что ваши первые инвестиции были основаны на шантажных схемах, унаследованных от семьи? Он приподнимает бровь. Улыбка — тонкая, почти призрачная. — Нет. Я использовал связи. Как любой разумный человек в старте. Или вы предпочли бы, чтобы я начал с честного нуля, как в детской сказке? — А вы верите в сказки? — Нет. Но, похоже, вы — да. Особенно в те, где идеалистка побеждает зло. Гермиона моргает, но решает не комментировать это, чтобы не тратить время. Она сдвигает очки на нос, поправляет блокнот в руках. Её поза ровная — почти демонстративно собранная. — Когда вы в последний раз делали что-то, не ожидая выгоды? На его лице появляется лёгкая, почти усталая полуулыбка. Он медленно проводит пальцами по подлокотнику кресла. — Сегодня, — говорит он спокойно. — Я впустил вас, зная, что ваша статья совершенно точно меня разочарует. Гермиона резко поднимает взгляд. Внутри — как щелчок. Равнодушная броня журналиста даёт тонкую трещину. — Прошу прощения? — произносит она медленно, почти холодно. — Вы не расслышали или моя реплика задела вас? — не меняя выражения лица, уточняет он. — Может, вы и профессионал, но правда в том, что вы уже пришли с предубеждениями. Осталось лишь приправить статью остроумными формулировками и моими цитатами. — Вы даже не знаете, что я собираюсь написать. — Я вижу, как вы на меня смотрите. И этого достаточно. Гермиона откидывается на спинку кресла, сцепив пальцы на колене. В глазах — ледяное спокойствие, за которым он, впрочем, легко угадывает злость. — Вы, как и многие, путаете осмысленный взгляд с предвзятостью. Я пришла за правдой, и я намерена её получить. В этот момент между ними снова возникает напряжение, не враждебное, но очень острое. Он смотрит на неё чуть внимательнее. А она, впервые с начала встречи, чувствует, что, кажется, проникла сквозь его броню — хотя бы на пару миллиметров. — Хорошо, мисс Грейнджер, — произносит он после паузы. — Сыграем по вашим правилам. Гермиона немного склоняет голову набок, сжимая кольца блокнота чуть сильнее, чем нужно. В голосе — ни капли насмешки, только пытливость, обострённая чем-то личным: — И всё же... Если вас никто не знает по-настоящему, кого тогда они любят? Он молчит дольше, чем обычно. — Они любят образ, — произносит он наконец. — Картинку. Чистую, глянцевую. Они любят мои деньги, влияние, циничные заголовки и мои колкие цитаты. Им нравится, как я выгляжу, как я говорю, как я выигрываю. Он делает паузу, потом поднимает глаза и смотрит прямо на неё. — Но никто не хочет разбираться, что у меня там внутри. Это слишком... сложно. И это никому не нужно. Он смотрит прямо в неё. В его голосе нет жалости — только факт. Жёсткий, хрупкий, неизбежный. Гермиона впервые за всё интервью не знает, что сказать. Её профессиональный голос внутри подсказывает: продолжай, жми, он почти раскрылся. Но что-то другое — глубокое, личное — говорит: он сейчас по-настоящему честен. И впервые не играет. — А если кто-то захочет разобраться? — тихо спрашивает она, почти не веря, что говорит это вслух. Уголок его рта дергается, как будто он хочет усмехнуться — но не может. — Тогда... ему придётся найти ко мне подход и подобраться достаточно близко, — отвечает он низким тембром. — Только вот, как известно, я никого к себе не подпускаю. — Вы знаете, у меня есть материал. Сенсационный. Но в нём нет вас. Он склоняет голову. — А вы хотите, чтобы в нём был я? — Я хочу понять, где заканчивается ваш образ и начинается человек. Она кидает взгляд на часы и медленно поднимается. Время вышло. Он встаёт почти одновременно с ней. Подходит ближе, чем нужно. Между ними — пара шагов и тысяча слоёв скрытых мотивов. — Тогда придётся поговорить ещё раз, — произносит он совершенно серьёзно. Она немного растерянно смотрит прямо в его глаза. Не прячется и не отводит взгляд. — Только если вы снимите маску, — говорит она, собравшись. — Только если вы готовы увидеть то, что под ней. Гермиона нервно сглатывает. А готова ли она? Он по-джентельменски помогает ей надеть пальто. Почти формально. Но пальцы задевают её запястье на долю секунды дольше, чем нужно. — Подумайте над моим предложением, мисс Грейнджер, — говорит он ей перед уходом. Гермиона кивает и спешно прощается. И в лифте, когда двери закрываются, девушка впервые позволяет себе выдохнуть. Только теперь она осознаёт: ладони вспотели, дыхание сбилось, сердце бьётся не от злости, а от чего-то другого...