Часть 12. Романтика Парижа

Утро вползает в номер медленно, через незадвинутые шторы — мягким, золотистым светом. Он ложится на помятые простыни, скользит по полу, касается обнажённых плеч, еле заметно касаясь кожи и возвращая память о минувшей ночи. Драко просыпается первым. Глаза открываются неохотно, как будто он не хочет терять тепло сна, в котором всё было также просто и естественно, как и сейчас. Первое, что он чувствует — её вес. Она лежит на его груди, совершенно расслабленная, в абсолютной тишине утреннего покоя. Волосы растрёпаны, щёка уткнулась в его грудь. Дышит ровно, чуть глубже обычного. Он замирает на мгновение, не двигаясь, просто позволяя себе наблюдать. Простыни помяты, и в их хаосе всё ещё живёт ночь: обрывки страсти, шёпоты, стоны, поцелуи. Всё это ещё ощущается на коже. На губах. Под пальцами. Драко медленно проводит рукой по её волосам, от лба к затылку, стараясь не разбудить. Потом осторожно подтягивает одеяло выше, укрывая её плечи. Его движения непривычно мягкие, почти ласковые. И где-то внутри, на глубоком уровне, он понимает: это не просто забота. Это не просто ночь. Он чувствует нечто большее. Неуверенное. Но пугающе реальное. Впервые за долгое время ему не хочется вставать, выскальзывать из-под одеяла, натягивать броню из костюма. Впервые он хочет остаться. Просто лежать. Просто быть. С ней. Драко слушает её размеренное дыхание, прижимаясь ближе. Он кладёт ладонь ей на спину и закрывает глаза. Пока есть немного времени. Пока утро ещё только начинается.

***

Гермиона просыпается медленно, словно пробуждаясь не только от сна, но и от какой-то внутренней неги. Сначала она ощущает тепло, спокойствие, тяжесть мускулистой руки у неё на талии. Потом — запах его кожи, пряный, едва уловимый, теперь уже слишком знакомый. И только потом приходит сознание. Мелькают вспышки воспоминаний о ночи. О том, как его губы ласкали её. Как он шептал её имя, как она стонала его... Она открывает глаза и поворачивает голову. Он уже смотрит на неё с лёгкой тенью улыбки на лице. — Доброе утро, — произносит он негромко, почти шёпотом, как будто не хочет разрушить хрупкость момента. Она улыбается в ответ, немного сонно, но искренне. — Доброе, — отвечает она. Голос чуть охрипший. — Очень доброе. Он приподнимает бровь, и она хихикает, пряча лицо в его плечо, слегка краснея. Мышцы приятно ноют. Всё тело будто налито мягкой усталостью, и это ощущение — лучшее, что она испытывала за последнее время. Ей не хочется вставать, не хочется говорить ничего лишнего. Просто хочется быть рядом. Дышать в унисон. Тихо, медленно, по-настоящему. Она чувствует, как его пальцы мягко гладят её по спине, и прикрывает глаза снова — не потому что хочет уснуть, а потому что здесь, в этой кровати, в этом номере, в его руках, ей безопасно. — Я не хочу никуда идти, — говорит Гермиона, не открывая глаз. — Я могу всё отменить, — отвечает Драко. — Если ты обещаешь провести в моей постели весь день. Гермиона усмехается и поднимает голову, смотря на него с лёгким прищуром. — До чего вы ненасытный, мистер Драко, — произносит она. — Но я бы не хотела ограничиваться только постелью. Драко приподнимает брови, а она вмиг краснеет, понимая, что выразилась не совсем правильно. — Это вполне можно устроить, — с готовностью произносит Драко. — Балкон, гостиная, ванная... Вариантов масса... — Я имела ввиду, что хотела бы увидеть Эйфелеву башню прежде, чем мы отсюда уедем, — отвечает она, не скрывая усмешки. — Это тоже можно устроить, — кивает Драко, притягивая её к себе. — К чёрту этот форум, Гермиона. Давай сегодня побудем туристами.

***

В золотом свете рассвета мостовые блестят, будто вымыты дождём, а воздух пахнет свежей выпечкой и кофе. С балкона роскошного номера открывается вид на город — живой, зовущий, непохожий ни на что другое. Гермиона кутается в лёгкий кардиган и выходит к нему — Драко уже ждёт, с двумя стаканами кофе и спокойным взглядом, в который вкладывает нежность. Он подаёт ей чашку, касается её пальцев чуть дольше, чем нужно, и говорит просто: — У нас есть один день. Проведём его весело. И они уходят — без охраны, без помощников, без планов. Сначала — Эйфелева башня. Они подходят к ней не спеша, со стороны Трокадеро, где открывается панорама, от которой у Гермионы перехватывает дыхание. Он смотрит не на башню — на неё. — Нравится? — Да, — её голос тихий. — Я не думала, что она такая… потрясающая. — Точно, — говорит он, и в его голосе нет ни тени иронии. — Я тоже был поражен, когда впервые увидел её. Они не поднимаются — просто стоят, касаясь плечами, наблюдая, как город просыпается окончательно. Потом они гуляют по набережной Сены. Старые мосты, художники с этюдниками, книги на развалах. Драко покупает ей тонкий сборник стихов на французском. Не потому что она попросила — потому что он захотел. Гермиона благодарно ему улыбается. Солнце скользит по её волосам, она слегка прищуривается, когда он откидывает прядь с её лица. Рядом с ним — всё кажется легче. В кафе у площади они приходят на поздний завтрак. Столы прямо на улице, хрустящие круассаны, кофе, который обжигает губы. Она смеётся — легко, по-настоящему, как не смеялась давно. — Ты удивляешь меня, Малфой. — Это ещё не всё. Подожди до вечера. Следом — Лувр. Они не заходят внутрь — лишь гуляют по двору, мимо стеклянной пирамиды. Он берёт её за руку так, будто это самое естественное, что можно сделать. И она не убирает руку. Против обыкновения — позволяет себе быть в моменте. По дороге через Сады Тюильри — они ведут неспешные беседы. О книгах. О детстве. О том, кем они стали. Он слушает внимательно, не перебивает. И чем больше она говорит, тем больше он хочет слышать. На Елисейских полях — толпы туристов, витрины, запах духов и кофе. Гермиона немного теряется в этом мире. Он замечает это, и не отпускает её ладонь. — Всё хорошо, — шепчет он у уха. — Я рядом. Вечером — Монмартр. Лестницы. Уличные музыканты. Вино из пластиковых бокалов. Вид на город с площадки у Сакре-Кёр. Она опирается на перила, ветер играет в её кудрях. Он подходит сзади, обнимает за талию и замирает. Молча. В этом моменте нет прошлого. Нет страхов. Только они — вдвоём. Над городом, в котором невозможно не влюбиться. Ужин проходит в маленьком ресторане с видом на Эйфелеву башню, которая уже светится сотнями огней. Её бокал вина остаётся почти полным — она пьянеет не от напитка, а от его взгляда. Он смеётся в ответ на её тихую реплику и касается её руки на столе. — Не хочу, чтобы этот день заканчивался, — шепчет она, когда они покидают ресторан. — Он и не закончится, — говорит он, не отпуская её ладонь. — Всё только начинается.

***

Париж за окном начинает дремать. Мягкий свет витрин сменяется отражениями фар, улицы редеют. В салоне машины — тишина, но не неловкая. Спокойная, усталая. После длинного дня, полного шагов, разговоров и впечатлений, всё, что нужно — просто быть рядом. На коленях у Гермионы — бумажный пакет с фастфудом. Она удерживает его бережно, как нечто драгоценное. У входа в отель он пахнет особенно остро — картошкой, специями, чем-то почти неприлично вкусным. — Ты правда никогда не ел это? — с недоверием спрашивает она, уже открывая дверцу. Драко кривит губы: — Я… не из принципа. Просто не было повода. — Богатая жизнь, — шепчет она, смеясь. Они входят в лифт, и запах еды заполняет тесное пространство. Она сдерживает смешок, когда он нюхает воздух и улыбается. — Ну и? — она заглядывает в пакет, вытаскивает длинную картошку фри. — Начнём с малого? Он с сомнением берёт одну — и пробует. На лице появляется удивление, за которым тут же прячется ехидство. — Это… нереально. — Да? — Потому что чертовски вкусно. Она смеётся, пока лифт едет вверх. Смех лёгкий, искренний, словно освобождение от всех напряжений прошлого. Дверь номера захлопывается за ними, и они плюхаются на кровать, не включая даже верхний свет — лишь тёплые лампы по углам освещают комнату мягким янтарным светом. Гермиона сидит скрестив ноги, подгибая их под себя, раздаёт «коробочки»: картошка, чизбургеры, какие-то соусы. Драко смотрит на всё это как на ритуал. Словно видит настоящую часть её — простую, забавную, не приукрашенную. — Ты часто это ешь? — спрашивает он, разворачивая бургер. — Чаще, чем стоило бы. Особенно когда нет настроения, и мир кажется слишком тяжёлым. — А сегодня? Она улыбается, медленно. — Сегодня всё иначе — потому что счастлива и потому что ты обязан это попробовать. Он наблюдает за ней, за тем, как она ест, как улыбается. За лёгкостью, которая всё ещё его удивляет. И впервые за долгое время он чувствует: именно эта простота — самая большая роскошь. Пакеты пустеют, бумажные салфетки лежат на столике, а за окном Париж продолжает светиться. Они лежат рядом, не касаясь, но дыша в одном ритме. — Гермиона? — произносит он вдруг. — М-м? — Ты умеешь делать сложные вещи простыми. Она не отвечает. Только тянется ближе — и укладывает голову ему на плечо. Ночь обнимает номер. За окнами — огни Парижа, словно звёзды, упавшие на мостовые. В комнате тихо: шуршание простыней, редкое дыхание. Они лежат, расслабленные, на широкой кровати — слишком близко, неразделимы. Гермиона поворачивается на бок, смотрит на него в полумраке. Её волосы чуть растрёпаны. В этом мягком, неуловимом свете она выглядит иначе — тише, нежнее. Настоящим. — Драко? — тихо зовёт она, не желая нарушать тишину, но не в силах больше молчать. Он открывает глаза. — Да? — А ты всегда был таким? — она говорит это осторожно. Он поднимает бровь. — Таким — это каким? — Замкнутым. Очень умным. Но будто бы... в броне. — Ты анализируешь меня? — Привычка, — признаётся она. — Но вообще, просто... Хочу знать тебя лучше. Он долго молчит. Смотрит в потолок, будто там можно найти подходящий ответ. — Мне пришлось научиться не подпускать никого слишком близко. Так проще. Так безопаснее. — А сейчас? — она говорит это неуверенно. — Сейчас я думаю, что устал от брони, — говорит он медленно. — Но снимать её… Всё ещё страшно. Гермиона не отвечает. Просто аккуратно тянется и кладёт ладонь на его руку, сжимающую край простыни. Лёгкое прикосновение, почти невесомое. Он не отдёргивает руку. — А ты? — спрашивает он через пару секунд. — Расскажи о своём детстве. Он смотрит на неё — внимательно, без нажима. Словно даёт ей выбор: говорить или нет. В его глазах нет ни давления, ни любопытства из праздного интереса. Только тишина и искреннее ожидание. Это удивляет её больше всего. Гермиона чуть прикусывает губу и опускает взгляд. Тишина между ними становится плотнее, но не тяжёлой. — Моё детство? — она повторяет, будто пробует это слово на вкус. — Оно было… Счастливым. Удивительно спокойным. Мои родители добрые и умные. Они всегда были рядом, никогда не давили на меня, не требовали слишком много. Я росла с книгами… Вечера проходили под пледом с какао, или за настольными играми в кругу семьи. Я знала, что любима. И знала, что могу быть собой. Она опускает взгляд на их переплетённые пальцы. Говорить об этом одновременно легко и чуть страшно — будто делиться чем-то слишком тёплым, слишком личным. — Думаю, поэтому я такая упрямая, — добавляет с иронией. — Когда ты знаешь, что имеешь право быть собой, потом сложно позволить кому-то диктовать тебе правила. Драко слушает её, не перебивая. Его взгляд меняется — становится ещё внимательнее, почти задумчивым. А потом он шепчет, едва слышно: — Повезло им с тобой. Она поднимает глаза — удивлённо, но с улыбкой, потом спрашивает чуть тише: — А каким было твоё детство? Он отводит взгляд, в его лице мелькает что-то напряжённое. Драко не спешит с ответом. А затем говорит негромко: — Одиноким. Даже когда вокруг были люди. Особенно — когда они были. И вот теперь её ладонь крепче обхватывает его руку. Молчание между ними снова заполняется. Но теперь — другим. Не воздухом, а пониманием. Согласием. Ничем не афишируемым, но честным. Они не сказали многого, но, кажется, услышали главное. Она делает последний шаг — пододвигается ближе и кладёт голову на его грудь. Его рука обнимает её почти сразу, будто именно там — её место. И в этот момент они оба знают: спрашивать больше ничего не нужно. В эту секунду им не нужны слова. Потому что всё, что могло быть сказано, уже звучит в тишине между ними.