***

      Она отравляет меня. Затуманивает разум и заставляет делать необдуманные поступки. Раньше я умел контролировать её, постепенно научился вытеснять из своего разума: разбивал руки в кровь о серый камень стен Хогвартса, менно это действие заглушало её навязчивый шепот.       Тогда мне казалось — это наваждение, что накрывает меня. И каждый раз убегая от него — я чувствовал, что оно снова и снова настигает. И только забравшись на метлу и почувствовав как ноги отрываются от земли, вот тогда-то я понимал, что отрываюсь от неё... И в этот момент я чувствовал только себя и дышал свободой, отделённый от её влияния, но стоило мне только приземлиться, только почувствовать землю под ногами, как всё возвращалось. Даже в тот момент, когда я был на краю пропасти, и слышал шёпот смерти на ухо, когда казалось, что выхода больше нет, то только она продолжала нашептывать мне, вскрывая моё потаённое желание, что я скомкал и запихал глубоко в душу. Да и душу я запихнул так же глубоко, чтобы никто и никогда не нашёл её. Даже я.       С этим невозможно бороться. Бесполезно. Но сегодня я решил с этим покончить раз и навсегда. И даже если после этого мне придётся умереть, то я всё равно сделаю это, потому что я больше так не могу. Она сжирает меня. И имя ей — похоть. ***       Грейнджер — только одно это слово заставляет чувствовать пульсацию собственной крови и дикое сердцебиение. Грейнджер — всему причина. Это она привела её за собой. Это она заставила меня сходить с ума. Это всё она...       — Грейнджер, — кричу я, но она не оборачивается, словно не слышит моего голоса или я ничего не говорю, потому что слова застряли где-то в горле. Слышу только пульс от крови и мысли, что нашёптывают мне... Её голос, её походка... Это всё вызывает во мне ненавистное чувство из-за которого я снова обращаюсь к ней, чтобы раз и навсегда его снять, и покончить с этим. — Грейнджер! — ещё громче кричу я, и вот она останавливается, словно пытается услышать откуда звучит её имя, поворачивается и ищет взглядом того, кто произнес его.       И наконец её глаза впиваются в мои: удивление, сосредоточенность и ещё несколько секунд на осознание. Совладав со своими эмоциями, её взгляд становится жёстче. Она ничего не говорит и не отворачивается, но и не уходит. Стоит и смотрит на меня, а я должен, что-то сделать. И я делаю: иду к ней.       Вероятно вокруг много народу, но я не замечаю никого, кроме неё. Скорее всего Атриум заполнен. В вечернее время скопление волшебников увеличивается. Присутствует некое ощущение бесконечного пчелиного роя, который я так сильно ненавижу. Никогда бы здесь не оказался, если бы не определённые обстоятельства. Обстоятельства, которые заставили меня здесь и сейчас стоять, и ежедневно приходить сюда и доказывать, что я больше не опасен. Да и отец сказал, что так надо. А сегодня я решил, что мне надо только одно и я иду навстречу этому чувству и желанию.       Я подошёл к ней. Грейнджер продолжила смотреть мне в глаза, а я смотрел на неё свысока. В тот момент я не знал какое у меня лицо, возможно я ухмыляюсь или нацепил эту грёбаную маску. Ненавижу притворяться.       — Нужно поговорить, — мой голос слишком сух. Но разве я могу услышать собственный голос подлинным? Она приподнимает бровь и делает шаг назад, всё ещё смотрит в глаза. Грейнджер меня не боится, и я чувствую как внутри всё переворачивается, ощущаю мурашки пробежавшие по спине, чувствую реакцию своего организма и этот шёпот на ухо, словно кто-то прикасается к нему ледяными губами. — Я хочу освободить эльфов, что находятся в подземелье мэнора.       Это было самое нелепое, что я мог сказать. По правде, доступа к подвалам у меня нет, но я не соврал, там действительно находятся эльфы. Отец сказал, что они останутся там навсегда, лишняя информация не нужна никому. А Грейнджер, точнее та, что нашёптывает мне на ухо и руководит мной, заставила меня соврать. Вижу как расширились её глаза, вероятно она напряглась. Множество эмоций мелькают на её лице. Она борется с собой и думает. Да, Грейнджер думает, определённо думает.       — Мне нужно предписание, — наконец сказала она.       — Либо ты идёшь со мной, либо я ничего тебе не говорил. Сложно будет доказать то, что ты сейчас услышала, — перебиваю её я.       Её лицо исказилось: ненависть, злоба, отвращение? Да, детка. Меня возбуждает это. Ты можешь меня ненавидеть, и мне будет этого мало. Я буду хотеть ещё! Смотрю ей в глаза.       — Ладно, пошли, — наконец говорит она.       Кажется ловушка захлопнулась и девочка попалась. Мы идём к камину, заходим в него и я беру горстку пепла, а внутри взрывается тысяч бомбард. Да, она рядом со мной, и сквозь пыль и запах пепла я ощущаю её терпкий и мучающий меня много лет — запах. Такой неповторимый и принадлежащий только ей: пряный, смешанный со школьными стенами ненавистной школы, чернил, и любимой мною мяты.       — Малфой мэнор. ***       Пункт назначения назван. Обратного пути нет.       Малфой мэнор — здание в котором нет жизни, кроме наших трёх. Моей, угасающей отцовской и матери, что всё время молчит, словно потеряла все слова с тех пор, как закончилась война... Всё остальное же — пропитано кровью, болью и отвращением. В воздухе всё ещё витает мучительный запах власти. И нет того, за что можно было бы бороться: любви, надежды, веры... Этого нет. И вдруг, по моей воле и желанию, в почти безжизненное поместье, вошла Грейнджер, и вот она идёт за мной, по этому мрачному подземелью. Боится ли она? Я этого не знаю. Слушаю её шаги и чувствую вибрации её тела, вдыхаю её запах. Она идёт позади меня, её шаги это мелодичный ритм, который я отсчитываю. Вот мы остановились у одной из решётчатых дверей. Это пустая камера. Я прислонился лбом к прутьям.       Теперь я могу сказать правду. Ведь трангрессировать она не сможет, поместье не даст этого сделать. Как только мы вошли в подземелье — двери закрылись, и теперь выйти можно только с помощью определённой руны, которую могу нанести только я, точнее моя волшебная палочка.       — Я не обманул тебя. В подвале действительно находятся несколько эльфов, пострадавших от тёмной магии. Их можно было бы излечить, но отец не хочет, чтобы они заговорили, — сжимаю пальцами холодные прутья и не могу смотреть сейчас в её глаза. — Они где-то здесь, но доступа у меня к ним нет... Прости.       — Тогда зачем ты меня позвал?       Я повернулся, продолжая сжимать кулаки, охлаждённые железом. Я смотрел на неё, а она смотрела на меня...       — Хочешь правду, Грейнджер? — И на что я рассчитывал? — Потому что я болен и не могу ничего с собой поделать. Это чувство сжирает меня изнутри. Я не смог с ним больше бороться и сегодня решил покончить с ним. Я неизлечимо болен...       — Чем?       — Тобой!       Я разжал кулаки, делая несколько шагов вперёд. Вот я стою слишком близко к ней, а она продолжает смотреть мне в глаза и делает шаг назад, и я резко хватаю её за плечи, но она успевает ткнуть палочку мне в солнечное сплетение.       — Что ты творишь, Малфой?       — Я хочу тебя, — громким шепотом говорю я правду. — Я устал жить с этим. Меня разрывает от этого чувства, от желания тобой обладать, а теперь когда я тебя вижу почти каждый день в Министерстве — контролировать себя стало сложнее. В Хогвартсе, в последние годы, у меня были другие дела, а сейчас ничего кроме этого не осталось.       — И что ты намерен сделать? — твёрдым голосом спросила она.       — А как ты думаешь?       — Не прикасайся ко мне, Малфой! — предупредительно сказала она, продолжая удерживать меня на кончике палочки.       Я тяжело дышу. Всё на что я рассчитывал — было нереальным. Оно оказалось иллюзией, побочным эффектом от сжирающей меня похоти. В следствии чего я перестал думать, анализировать и понимать происходящее.       — Выпусти меня, иначе я тебя уничтожу!       — Если ты применишь магию, то будут последствия. Мы вошли сюда вдвоём и выйти можем только вдвоём. Я могу тебя отсюда вывести, но у этого есть цена. Ты станешь моей, другого выхода нет, — говорю я, задыхаясь словами.       — Хорошо, — произнесла она, как-то тихо, спокойно и даже непоколебимо.       В этот момент мне показалось, что каменный потолок, да и всё поместье под ним — рухнуло на меня, и меня больше нет, а это предсмертные галлюцинации. Заложило уши, в глазах потемнело, а она опустила палочку. Её карие глаза в эту же секунду стали чёрными и я провалился в их пропасть, без права возврата.       Она поворачивается к стене и её ладони прижимаются к серому камню.       — Бери то, что хотел, — говорит она отчётливо.       Это была «Авада Кедавра».       Она убила меня.       — Что? — переспросил я.       — Ты хорошо услышал то, что я сказала! Возьми меня и всё будет кончено, мистер Малфой! — она растянула каждое слово.       Нет, вот сейчас была «Авада Кедавра», словно она меня воскресила и убила ещё раз.       — Бери меня. Ты же хочешь этого? — продолжала она.       И я возьму! Не откажусь. А убью себя потом сам, ведь так я исцелюсь от того, что угнетает меня. И я подошёл к ней, положил ладони на её талью, ощущая через ткань её тепло. Она не дрожала, была ровная как струна, как грёбаная струна арфы.       Причём тут арфа?       — Повернись! — приказываю ей я.       — Нет, я не буду смотреть тебе в глаза. В глаза смотрят тем — кого любят.       После этой фразы я отступил назад и прижался к холодным решёткам. Я смотрел на неё со спины и чувствовал, что слёзы стекают по моим щекам.       — Я тебя отпущу, но я не буду просить прощения за всё, что хотел сделать. Ты вселилась в меня, не спрашивая разрешения. И это чувство, — оскома осела на моих зубах от этого слова, — жрало меня и я ненавидел себя за это, считал слабым. Я так тебя хотел, — каждое слово давалось мне тяжело и с каждым словом я отпускал её. Отпуская, понимал, что это конец.       Её ладони медленно сползли по стене. Она развернулась и подошла ко мне. Её дыхание касалось моей кожи, отчего я закрыл глаза, и почувствовал как её пальцы коснулись моей мантии. Я не смог пошевелиться и открыть глаза тоже не мог. Чувствовал как меня начинает бить дрожь, словно меня поместили в камеру, в которой применили сотню холодящих заклинаний. Она ощущала мою дрожь, её пальцы прошлись по моему торсу, и через ткань я почувствовал их тепло. В это невозможно было поверить, но она начала расстёгивать мне брюки, и я перестал дышать. Ощущал как лёгкие изнываются от боли, чувствовал, что даже могу потерять сознание, когда её пальцы обхватили мой член. Эти движения были простые и незамысловатые...       — Открой глаза, — услышал я и повинуясь сделал то, о чём она просила. — Грейнджер смотрела на меня в упор. — Всё пройдёт, Малфой. Смотри мне в глаза. Я разрешаю.       Её вторая рука легла мне на плечо. Спиной я касался решётки и ощущал её холод, и не мог отвести взгляд... Я открыл рот и первый выдох вырвался слишком громким. Дышал ртом как рыба, которую выбросили на берег и которая не могла надышаться перед своей смертью...       Я чувствовал, что всё, что было за эти годы — прямо сейчас вырывается наружу и даже ощущал это. Больше не было никаких мыслей, а похоть, которая мучила меня все эти годы —отступила. Сейчас я видела лишь карие глаза Грейнджер, которые превратились в сплошную тьму. Её пальцы, её движение — лишали разума. Мои ресницы дрогнули, а веки становились тяжелее с каждой секундной, а её ладонь казалась настолько сильной, что плечо онемело под этими тонкими пальцами.       И я кончил ей в руку. Но Грейнджер не отпустила мой член, а сжала его сильнее и прижалась ко мне, а губы коснулись моих...       — Всё пройдёт. Я исцелила тебя, сделала то, чего ты хотел. Это всё, что я могу тебе дать, а теперь отпусти меня. Мне пора, — прошептала она.       Но я не хотел её отпускать и впился ей в губы поцелуем, обхватывая её ладонями и путаясь в её как оказалось шелковистых волосах. Её запах будоражил, и сейчас он был горьким, таким горько-пряным и я чувствовал на её губах мятный привкус. Я целовал её неистово, ведь целовал её в последний раз. А завтра уже не будет, потому что я сгорю в этом дне. Исчезну навсегда, и никогда больше не смогу посмотреть в её глаза. Я целовал её так, словно умираю, и на удивление она ответила мне на поцелуй. Её пальцы вцепились мне в плечо, впиваясь ногтями до боли. И время перестало иметь значение. Оно было слишком быстрым, а поцелуй слишком долгим...       Я чувствовал её сердце, слышал и ощущал его. Я обнял её так сильно, заключил в объятия словно хотел, чтобы она растворилась во мне, стала единым целым, и она ответила на объятия, обхватывая ладонями шею.       — Я найду способ и отпущу эльфов, — вдруг пообещал я, будто бы это было важнее поцелуя.       — Я тебе помогу, — тихо ответила она.       В тот день она ушла, так же как и пришла — через камин. Только без меня. Я смотрел ей в глаза до тех пор, пока она не исчезла.       И да, я сдержал слово — эльфы были отпущены, а Грейнджер не предала это дело огласке. Она забрала эльфов и исцелила их. И мы никогда на эту тему не разговаривали. Вообще никогда не разговаривали о том, что произошло в подземелье мэнора.       Прошло уже более шести лет с того времени, когда я решил умереть, признавшись ей во всём, когда я решился сделать её своей и привёл в подземелье родового поместья. Ну я не умер и не исчез, а стою и смотрю на камин и именно сейчас случилась вспышка. И вот она стоит в камине и отряхивает мантию, а я наблюдаю за её движением, таким размеренным и спокойным, и выпрямившись, она посмотрела на меня со знакомым укором.       — Почему ты разрешаешь Скорпиусу летать на метле в столь позднее время? Я же просила только в присутствии тебя и только в утренние часы, ни днём, ни вечером и тем более не одному!       Я смотрю на неё изучающе. За эти годы она практически не изменилась. Время было неподвластно над нею. Так же как и над моим желанием. Да, я по-прежнему желал её, и сейчас это чувство поднималось откуда-то изнутри. Я ощущал твёрдость своего члена и помутнение разума, и ведомый этим, подхожу к ней резко, дёргая её на себя.       Целую в губы, страстно желая большего, а она сжала пальцами мою рубашку и ответила на него, уже забывая о том, что говорила.       — Моя строгая миссис Малфой, — говорю я и разрываю поцелуй. — Я хочу вставить в тебя член и прямо сейчас, — шепотом, на ушко, произношу я.       — На это есть ночь, дорогой.       — Я хочу сделать это прямо сейчас, а если ты будешь перечить, то я тебе вставлю его куда-то в другое место.       — И куда же?       Я знал куда. Но главное дело не в этом, а дело в том, что я когда-то перепутал чувство. Это была не похоть. Это была любовь. Да, я любил её с самого начала и поэтому не сделал ей ничего плохого, именно любовь заставила меня сделать первый шаг. Ну, а похоть? Да, я по-прежнему её хочу, до одури.