Твоё сердце, как часы.

Я не могу дышать. Я пытаюсь, конечно, открываю рот как какая-то очередная Блэксайтовская рыбина, выброшенная на берег, но толку от этого мало. Мне даже кажется словно мои ребра трещат от этого, впиваются в диафрагму и ниже, в сами лёгкие. Такое чувство, будто я горю, сгораю с каждой новой пульсацией идущей от моей открытой грудной клетки вверх по шее, по горлу, оставляя в моем рту ужасный вкус крови, что не собирается останавливаться и мне уже кажется будто я тону в ней, когда она идёт через нос или вытекает из моего рта, через стиснутые зубы. И в то же время мое тело бьёт дрожь как от ужасного холода. Картинка в глазах замыливается по краям, мои руки трясутся, дрожат от того как медленно я перестаю их чувствовать. Мне холодно. Мне больно. И в то же время, все это так заслужено, а? Полагаю. Я моргаю и глаза, сухие-сухие, до боли, снова будто пронизывает иглой, и теперь передо мной не одно пепельно зелёное тело огромной, грязной рыбины, ебучего мутанта, всегда играющего по своим правилам, особенно в деловых сделках, а два. Какой ужас. Я несколько лениво перевожу взгляд на два моих сердца, подрагивающих примерно так же, как подрагивают мои пальцы и шумит в ушах. Они выглядят как вспоротый резиновый носок, и на секунду мне действительно кажется словно я смотрю на какую-то очень странную, брошенную ребенком в пыли игрушку. Милость, м. Грязь всегда липнула к моему телу будто его заразили проказой и теперь смешивается с вытекающей кровью. Как часто тебя губит твое же любопытство. Я не вздрагиваю. Или, может, Я таки вздрагиваю, но мой мозг слишком запутанный, слишком хаотично пытающийся расшевелить мое немеющее тело, чтобы заметить. Черный силуэт смотрит вниз на меня своими зелёными точками. Мне не страшно. У меня нет сил. Чёт ты припозднился в этот раз. — возможно говорю я. Или не говорю. Не то, чтобы я хочу говорить с ним. Или могу. У меня нет сил, снова же. Говорить, шевелиться, хотя в данную секунду очень бы хотелось надрать зад и этому чопорному ублюдку, чтобы тот наконец просто дал мне блять сдохнуть спокойно, неважно, упаду ли я в кромешную тьму, навечно теряя себя, оставаясь лишь гниющим трупом, кормом для Стенных жителей, — хотя не то чтобы это было важно, умерев Я хотя бы не смогу почувствовать их каменные-костяные зубы или как желчь в из желудке растворяет мое тело кусок за куском, медленней чем мне бы хотелось; неважно, начнет ли мое тело медленно деревенеть, пока Дьявольские руки, когтистые и вонзающиеся в мою плоть, оставляя на мне свои дымящиеся клейма, утаскивают меня в самые глубины Преисподней, ведь их глубины не сравнятся с Лэт Вандом; и неважно, буду ли я обречён тонуть в том море трупов целую вечность, возможно хватая взгляд огромной фигуре прямо над поверхностью. Её глаза никогда не посмотрят на меня, на других таких же как я и мне плевать, ведь даже тонуть всю мою вечность или возможно быть раздавленным этим огромным существом, точно не Богом и точно не ангелом, ведь ангелы мертвы, убиты, прикованы к огромному двигателю, чтобы навеки оставаться лишь ресурсом, а Бог слеп, слеп, слеп, теперь навечно, раз позволяет такое; Дьяволом, признанником Левиафана, что порой возвышался над гладью бурлящего моря. Даже так было бы лучше чем проходить все это снова и снова и снова и снова и снова и снова и сно... Холод накрывает меня и я точно это знаю, несмотря на то как моя кровь, текущая(? без сердца, ха) по пальцам ног и рук, ощущается ледяной. Костлявая рука, — гнилая, точно обтянутая черной сухой кожей, тонкой, что мне вдруг кажется что ее куски срывали, сдирали и наматывали обратно, как какой-то папирус или тонкую кору березы, заставляя держаться на одном месте, на этой руке, на пальцах и вверх по запястью, под рукава черного, обветшалого и выеденного молью костюма, — вытягивается и подхватывает мое сердце, — всё ещё бьющееся, забавно, — своими двумя костлявыми, черными и ужасно длинными пальцами. Сжимает, впиваясь в упругую плоть так, что мое тело вздрагивает как от фантомного удара, от внезапной боли в моих лёгких, острой, как от тонких пальцев; так, что багровая кровь брызгает на пол, оставляет дорожку, когда Мистер подносит её к своему лицу. Оно всегда казалось покрытым тьмой, словно кто угодно, кто сейчас бы мог присматривать за нами, сжалился над нами и избавил нас от участи смотреть на него. Он смотрит поверх сердце на меня какое-то время, а я смотрю на него. Достаточно, чтобы увидеть, как что-то — это всего лишь тьма, я стараюсь уверить себя, мне кажется, — проходится по моему органу, пуская фантомный жар бегать по спине; или как в его точках-зрачках отражаюсь я — насмешка над всем живым и всем мертвым, учитывая как, по словам той рыбины, сложно мне было просто оставаться лежать спорным трупом у себя в своём воображаемом гробу. ...мое лицо, один из моих глаз слабо дёргается в ответ и черно-зеленых силуэтов вдруг становится двое. И оба тянутся к моей раскрытой груди. Ох. Мне кажется я кричу, когда моё сердце возвращают обратно в грудную клетку, когда чужие, тонкие и безжалостно острые руки цепляют мои рёбра, оттягивая их вверх. Одно из моих лёгких, похоже, лопнуло — не с грохотом, а с мерзким, мокрым чавканьем, как раздавленный пузырь или голова одного из моих редких напарников из одной из ебучие петель, что обречены когда-нибудь снова повторится. Внутри меня что-то хлюпает и шипит, может быть я шиплю, может быть я кричу и мой крик заглушен абсолютной чернотой вокруг, его телом, прижатым так близко к моему как он себе мог это позволить, будучи собой, призраком, трупом, вытянутым и неправильным, грубой отсылкой на человека, которым этот псих когда-то был. Я чувствую его руку на своей челюсти, чувствую как его палец размазывает вытекшую кровь смешанную со слюной, и я знаю что он улыбается. И мне бы хотелось кричать. Хотелось знать кричу я вообще или нет, слышат ли меня другие, как их было слышно сквозь стены, когда их тела разрывали твари Блэксайта или пули маленького паразита. Или нет. Нет, нет, нет, нет... ...Господи, Я ведь снова несу чушь, да-да, Я вдруг осознаю, поднимая глаза на черный силуэт, чувствуя как мои губы кривятся. Сердце... оно там, снова со мной, заперто внутри меня, чтобы выполнять свою извечную функцию. Конечно. Конечно. Что-то тянет в ответ на пальцы, прикосновения, что были все ещё внутри меня, проходящие по костям, по позвоночнику как яд, уходящий вглубь груди, хлюпающий и давящий, утягивающий глубже самого дна, и мне хочется вырвать, но не сердце, а всецело себя из этого тела, прочь, наружу, из этих обломанных костей, из этой клетки, превращённой в фарш снова и снова и снова и... Я не знаю, я ли это стону, или шепчу, или хриплю — язык прилипает к нёбу, и что-то сладко-солёное ползёт вверх из горла. Мозг как будто отходит от стенок черепа, пульсируя в ушах эхом чужих прикосновений, когда всё тело наливается вязкой тошнотой, а по ногам, просачиваясь через дайверский комбинезон той злосчастной компании, течёт что-то тёплое — я даже не знаю, кровь ли это, моча, говно, или какая-то ещё телесная жидкость, о которой я ещё был не в курсе. Сознание ещё держится, и я ненавижу его за это. Ненавижу Мистера, потому что он точно что-то со мной сделал. Опять, как делал раньше, вытаскивая и тасуя мои внутренности с места на место. Какое-то извращение уже, честно. Я не хочу умирать, конечно. Или возможно, хочу. Если это заставит меня перестать проходить одни и те же закручивающиеся коридоры снова и снова, или перестать чувствовать. Чтобы эти обожжённые нервы, распоротые мышцы, разрушенные кости — чтобы всё это, блять, замолчало, как молчит теперь моё сломанное, заполняющееся кровью лёгкое. Он вернет меня. Конечно, он всегда меня возвращает, раз за разом, неважно какие конечности у меня отсутствовали, был ли я переварен, мой мозг — расплавлен от радиации или разбрызган по стене Риджа от чёртовых громкоговорителей, каждый раз, на повторе играя одну и ту же песню. Состояние моего тела никогда не имело значения. Как не имело значения возьму ли я Кристалл и сяду ли я в субмарину, чтобы потом вернуться в место, которое теперь должно было называться моим домом. Ведь, конечно же, смерть хуже всего того, через что я могу когда-либо пройти, а? Один из моих пальцев вывернут наружу. У другого вырван ноготь, но конечно же, только наполовину, чтобы каждый раз остатки пластины впивались в кожу при любых движениях руки. Третий отсутствует, но к счастью это произошло далеко до Себастьяна, так что мне лишь доводиться смотреть на краснеющий бинт, обмотанный вокруг моей ладони. Я мотаю головой, или, скорее, хочу мотнуть, но единственное что у меня получается — лишь уронить её в сторону и уставиться на железные решетки пола. Я не хочу возвращаться. Но даже когда все темнеет, вместе с болью, что остаётся в моих рёбрах и кончике пальца, когда кожа стягивается, оставляя ещё один шрам, Я точно знаю что снова услышу Интерком и сотни голосов, оповещений, вскриков, шорохов, скрипов обуви и железных "бам" когда какие-то остолопы удалят свое снаряжение о что-то или друг о друга, смешивающихся друг с другом в один неровный гул. И петля начнется снова.