АКТ I: ВЕЛИКИЙ РАСКОЛ. Эпизод 4. Танец с Падшим Ангелом

Подглава 1: Шёпот Искусительницы

      От третьего лица, сфокусированного на Артанисе Шакурас кровоточил.       Это не было поэтической метафорой, рождённой в отчаявшемся разуме молодого Вершителя. Это был сухой, клинический факт, который Артанис наблюдал седьмые сутки подряд из холодного, сумрачного сердца командного центра в Талематросе. Планета, их последнее, осквернённое святилище, умирала медленной, мучительной смертью, и он был бессильным свидетелем её агонии.       Крип. Фиолетовая, пульсирующая язва, принесённая ими с пепелищ Айура, расползалась из глубоких каньонов, где состоялась первая битва. Она двигалась не как слепая стихия, а с хищной, осмысленной целеустремлённостью. Артанис видел на тактической карте, как её фиолетовые вены проникают в чёрный песок, как она душит древние, кристаллические рощи, как она пожирает саму землю, переваривая её, превращая в часть своей чудовищной, извращённой экосистемы. С орбиты, как докладывали разведчики, это выглядело так, словно на тёмно-лиловую кожу планеты пролили кислоту, и теперь эта рана гноилась и росла, пожирая здоровую плоть.       Командный центр был высечен в основании одного из гигантских ксенолитов Зел-Нага, и его стены из чёрного, поглощающего свет камня казались сейчас стенами гробницы. Воздух был холодным, пах озоном от перегруженных систем и едва уловимым, тошнотворно-сладким запахом разложения и чужой, извращённой жизни, который просачивался даже через самые мощные фильтры. Это был запах крипа. Запах Роя.       Артанис стоял перед огромной голографической картой, его золотая броня, потускневшая и покрытая царапинами, казалась неуместным пятном света в этом царстве теней. Он не спал уже три цикла. Усталость была не просто физической — она въелась в его душу, как ржавчина, разъедающая металл. Он смотрел на карту, и она напоминала ему кардиограмму умирающего.       Мерцающие голубые и зелёные иконки — его воины, зилоты Айура и тёмные тамплиеры Неразимов — были разбросаны по оборонительному периметру, тонкой, дрожащей линии, пытающейся сдержать неумолимый фиолетовый прилив. А за этой линией — море красных сигнатур. Бесчисленных. Они не атаковали одной большой волной, как в тот первый раз. Они действовали иначе. Они изматывали.       «Вершитель, — раздался в тишине ментальный голос одного из тактиков, лишённый эмоций, но полный скрытого отчаяния. — Минеральные жилы на плато Зар'кон истощены. Мы больше не можем поддерживать производство зондов».       Артанис молча кивнул, его взгляд был прикован к карте. Он видел, как иконка, обозначавшая ресурсный узел, мигнула и погасла. Ещё один источник жизни иссяк. «Поставки веспен-газа с орбитальной платформы "Ксион" прерваны, — доложил другой офицер. — Рой мутировал стаю муталисков. Они перерезали наши транспортные пути. Мы теряем энергию для врат искривления».       Он чувствовал это не глазами — он чувствовал это фантомной болью там, где когда-то пела Кхала. Каждая потерянная жизнь, каждый уничтоженный корабль, каждый погасший пилон отзывался в его разуме тихим, мучительным эхом. Это была агония ампутированной души.       Он провёл рукой над консолью, и на карте появились цифры. Сухие, безжалостные, как приговор.

[ПОТЕРИ ЗА ЦИКЛ: 117 ВОИНОВ] [ВОСПОЛНЕНИЕ ЧЕРЕЗ ВРАТА: 42 ВОИНА] [ЭФФЕКТИВНОСТЬ РЕСУРСОВ: 34%] [РАСПРОСТРАНЕНИЕ КРИПА: +2.7% ЗА ЦИКЛ]

      Он смотрел на эти цифры, и его разум, разум стратега, вынес вердикт. Это была не битва, которую можно было выиграть. Это была война на истощение, в которой у них не было ни единого шанса. Они были островом, который медленно, но неумолимо поглощал океан.       Каждый день они теряли больше воинов, чем могли призвать. Каждый день крип отвоёвывал у Шакураса ещё один кусок земли. Каждый день их надежда таяла, как снег на вулканических полях Чара.       «Мы теряем больше воинов, чем успевают открыть врата», — произнёс он вслух, и его собственный голос показался ему чужим, голосом человека, который констатирует собственную смерть.       Зератул, стоявший в тени у стены, как часть самой тьмы, шагнул вперёд. Его зелёные глаза горели в полумраке, как два уголька из самой Пустоты.       «Они не пытаются нас сломить, — его ментальный голос был холоден, как космос между звёздами. — Они нас переваривают. Как и эту планету».       Артанис посмотрел на него. В мудрых, древних глазах тёмного прелата он не увидел страха. Лишь бесконечную, вселенскую усталость. Зератул видел гибель миров. И он узнавал её симптомы.       Внезапно по командному центру пронёсся новый сигнал тревоги — не яростный вой атаки, а короткий, тревожный писк.       «Вершитель! — голос молодого дозорного Неразима дрожал. — Сектор семь! Наш патруль… они нашли что-то. Это… это не зерги».       Артанис нахмурился. Он увеличил указанный сектор на карте. Несколько зелёных иконок их патруля замерли у края зоны распространения крипа. Рядом с ними не было красных точек.       «Докладывай», — приказал Артанис.       «Они… они нашли тела, Вершитель. Тела наших воинов, пропавших во время первой атаки. Но они… — дозорный замялся, его ментальный голос был полон отвращения и ужаса. — Они изменены. Крип… он что-то с ними сделал».       Артанис почувствовал, как ледяной холод пополз по его спине, холод, который не имел ничего общего с температурой в командном центре. Он переключил главный экран на прямую трансляцию с нашлемной камеры дозорного.       Изображение было дёрганым, но то, что он увидел, заставило его душу содрогнуться. На краю фиолетового, пульсирующего ковра крипа лежали тела протоссов. Но они не были просто мертвы. Их золотая броня была разорвана, вскрыта, и изнутри, из их грудных клеток, росли уродливые, шипастые наросты, похожие на хитин зергов. Крип не просто покрывал их — он пророс сквозь них, его фиолетовые вены оплели их конечности, слившись с их плотью. Одно из тел дёрнулось, и из его открытого рта вырвался не крик, а низкий, булькающий звук, и на землю вывалилась маленькая, извивающаяся личинка.       Рой не просто убивал их. Он использовал их тела. Как удобрение. Как инкубаторы.       Артанис отшатнулся от экрана, его дыхание перехватило. Он вспомнил Мар-Сару, которую флот протоссов выжег дотла, чтобы остановить заразу. Тогда ему это казалось жестоким, но необходимым. Теперь, глядя на это осквернение, на это изнасилование самой сути жизни, он впервые подумал, что очищение огнём было актом милосердия.       Победа была невозможна. Возможна была лишь отсрочка смерти. И эта смерть, как он теперь понял, будет не быстрой и чистой. Она будет медленной, грязной и унизительной. Они не просто умрут. Их поглотят. Переварят. Превратят в часть этого кошмара.       Он снова посмотрел на тактическую карту, на её холодные, безжалостные цифры. И в этот момент абсолютного отчаяния, когда тьма, казалось, поглотила последнюю искру надежды, по защищённому каналу связи раздался новый, совершенно неожиданный сигнал. Чистый, сильный, не похожий на их собственные.       «Вершитель Артанис, — произнёс женский голос, гладкий, как шёлк, и холодный, как лёд. — Кажется, у вас проблемы. Возможно, я могу помочь».       От третьего лица, сфокусированного на Зератуле Тень была его домом, его бронёй, его единственным неизменным союзником. Зератул сидел, скрестив ноги, у подножия гигантского ксенолита, чья чёрная, испещрённая веками поверхность уходила в фиолетовое, сумеречное небо Шакураса. Он был частью этой тени, его тёмная, почти невидимая броня сливалась с камнем, и лишь зелёные кристаллы на его плечах и запястьях пульсировали слабым, потусторонним светом, как сердцебиение самой       Пустоты. Холодный ветер, пахнущий озоном и древней пылью, шевелил края его плаща, но сам он был неподвижен, как изваяние, высеченное из обсидиана и скорби.       Он медитировал. Но это была не спокойная, созерцательная медитация детей Кхалы, ищущих гармонию в единстве. Это было погружение. Опасное, мучительное плавание в бездонном, холодном океане, который они, Неразимы, называли Пустотой. Он отпустил свой разум, позволив ему раствориться в потоках тёмной энергии, что текли между звёздами, в шёпоте энтропии, в песне конца времён. Он искал ответы.       Пустота была его учителем и его проклятием. Она показала ему будущее — не одно, а мириады возможных, и все они были окрашены в цвета огня и крови. Она показала ему Падшего, Амона, чья тень уже легла на галактику, чья воля двигала Роем, как рукой кукловода. Зератул нёс это знание, как яд в своих венах, как бремя, которое сгибало его древние плечи. Он видел отчаяние в глазах юного Артаниса, видел, как их народ, сломленный и расколотый, истекает кровью на этой чужой, умирающей земле. Он должен был найти путь.       Его разум скользил по холодным течениям, мимо умирающих звёзд и рождающихся чёрных дыр. Он слушал. Он пытался услышать шёпот пророчеств, найти намёк, подсказку, слабое место в броне судьбы. Пустота отвечала ему образами, загадками, эхом давно умерших цивилизаций. Она говорила о цикле, о Зел-Нага, о свете и тени, которые должны слиться воедино. Но как? Как объединить народ, раздираемый ненавистью и недоверием? Как сражаться с тенью, когда ты сам — порождение тени?       Он погружался всё глубже, туда, где шёпот становился громче, где сама ткань реальности истончалась. Он чувствовал холод, пробирающий до самой сути его существа, холод забвения, который обещал покой, но ценой полного исчезновения. Он почти коснулся ответа, почти уловил нить…       И тут он услышал его.       Другой голос.       Он ворвался в его медитацию не как волна, а как игла, как раскалённый добела шип, вонзившийся прямо в его сознание. Этот голос не принадлежал Пустоте. Он был чужеродным, оскверняющим, но при этом… живым. Пульсирующим животной, хищной силой.       Это был не просто звук. Это был ментальный конструкт, сотканный из сарказма, жестокости и ледяного, насмешливого интеллекта. Он был нечеловеческим, но в его основе лежало что-то до боли знакомое. Что-то, что когда-то было человеком.

«Ищешь ответы в темноте, старый призрак?»

      Зератул содрогнулся. Его медитация была разрушена. Он резко вернулся в своё тело, его зелёные глаза вспыхнули, как два пламени в ночи. Его клинок Пустоты, закреплённый на запястье, с шипением активировался, его изумрудное лезвие озарило тень вокруг него. Он вскочил на ноги, его тело напряглось, как у хищника, почуявшего другого, более опасного хищника.       Он знал этот голос.       Он слышал его на Чаре. В том кипящем аду, где лава текла реками, а воздух был пропитан криками и пеплом. Он слышал его, когда Сверхразум умирал, когда Рой метался в агонии, освобождённый от своего хозяина. Он слышал его, когда из разорванного хризалида родилось нечто новое, нечто ужасное.       Королева Клинков.       «Тише, тише, Тёмный Прелат, — голос снова скользнул в его разум, на этот раз мягче, вкрадчивее, как шёпот любовницы-убийцы. — Не стоит так нервничать. Я не собираюсь тебя убивать. Пока что».       Зератул медленно поворачивался, его клинок Пустоты чертил в воздухе зелёные дуги. Он сканировал тени, искал её присутствие. Но её не было здесь. Голос шёл не извне. Он шёл отовсюду. И изнутри.       «Что тебе нужно, тварь?» — его ментальный ответ был холоден и остёр, как лезвие его клинка.       «Тварь? Какая грубость. Я предпочитаю "Королева". А нужно мне то же, что и тебе, Зератул. Спасти твой жалкий, вымирающий народец».       Её смех, беззвучный, но оглушающий, пронёсся по его разуму. Это был смех, в котором не было веселья. Лишь холодное, хищное удовлетворение.       «Ты — причина их страданий», — ответил он, его клинок не опускался.       «Технически, да, — её голос был полон ленивой, кошачьей грации. — Но сейчас это неважно. Важно то, что вы умираете. Твой друг Артанис смотрит на свои тактические карты и видит лишь цифры, ведущие к поражению. А ты ищешь ответы в своей любимой Пустоте, но она молчит, не так ли? Или шепчет то, что ты боишься услышать».       Она знала. Она знала об Артанисе, о картах, о его медитации. Она видела их. Она слышала их. Она была здесь, на Шакурасе, не только своим Роем, но и своим разумом, своей волей, которая, как паутина, оплетала их мир.       «Убирайся из моей головы», — прорычал он, концентрируя свою волю, свою связь с Пустотой, пытаясь возвести ментальный щит.       «О, я могу, — её голос стал почти мурлыкающим. — Но сначала выслушай меня. Я знаю, как очистить эту планету. Знаю, как спасти вас. И я помогу вам. В обмен на небольшую услугу».       Зератул замер. Ложь. Каждое её слово было пропитано ложью, как губка — ядом. Но в этой лжи, как в сердцевине ядовитого плода, могло быть семя истины. Семя, которое могло дать им шанс.       Он стоял в тени древнего ксенолита, его клинок Пустоты всё ещё горел, отражаясь в его зелёных глазах. Ветер выл, как плач по умершим мирам. И в этом вое он слышал смех Королевы Клинков. Он понял, что Пустота молчала не просто так. Она уступала место другому, более громкому, более страшному голосу.       И этот голос только что предложил ему сделку с дьяволом.       От третьего лица, сфокусированного на Артанисе Отчаяние было ядом, медленно просачивающимся в вены лагеря беженцев. Оно витало в холодном, разреженном воздухе Шакураса, смешиваясь с запахом озона и тошнотворно-сладкой вонью крипа. Оно отражалось в потускневших золотых доспехах зилотов, чьи плечи ссутулились под тяжестью не только оружия, но и безнадёжности. Оно звучало в тишине, которая была громче любых криков — тишине мёртвой Кхалы, тишине оборвавшихся связей, тишине народа, потерявшего свою душу.       Артанис стоял в центре этого моря отчаяния, у подножия главного пилона, который они с таким трудом возвели в первые дни. Пилон, некогда символ единства и силы, теперь казался надгробием. Его кхалидные кристаллы, вместо того чтобы сиять ровным, уверенным голубым светом, тускло мерцали, как угасающие угли, их энергия едва поддерживала дрожащие силовые поля, защищавшие лагерь.       Он только что вернулся из командного центра, и слова Зератула — «Они нас переваривают» — всё ещё звенели в его разуме, как похоронный колокол. Он смотрел на своих людей. На жриц, которые сидели на чёрном песке, их пси-связки безжизненно свисали, а глаза были пусты, как выжженное небо Мар-Сары. На техников, которые с лихорадочной, обречённой поспешностью пытались починить повреждённые врата искривления, зная, что каждая призванная ими жизнь будет лишь каплей в море потерь. На детей, которые не смеялись и не играли, а лишь молча смотрели на фиолетовый горизонт, где крип, как голодный зверь, медленно подползал всё ближе.       Мы привели их сюда, чтобы спасти, — с горечью подумал Артанис, его кулаки сжались так сильно, что потёртый металл перчаток заскрипел. А вместо этого мы привели их в могилу. Медленную, унизительную, грязную.       Он вспомнил изображение с камеры дозорного. Тела их павших братьев, осквернённые, превращённые в инкубаторы для чужой, чудовищной жизни. Эта картина была выжжена на его сетчатке, она была страшнее любой битвы, любого поражения. Это было не просто уничтожение. Это было изнасилование самой сути их бытия.       И в этот момент абсолютной, беспросветной тьмы, когда казалось, что сама вселенная отвернулась от них, главный пилон внезапно загудел.       Гул был низким, вибрирующим, не похожим на привычное пение энергии. Кристаллы, до этого едва тлевшие, вспыхнули ослепительно-ярким, болезненным светом. Протоссы, сидевшие на земле, вздрогнули и подняли головы. Техники замерли, их инструменты выпали из рук. Тишина, до этого гнетущая, стала напряжённой, звенящей, как натянутая струна.       Артанис инстинктивно активировал свои пси-клинки. Их голубое пламя вспыхнуло на его запястьях, отбрасывая на его лицо дрожащие тени. Атака? Но на тактической карте не было красных сигнатур.       Над вершиной пилона, там, где силовые поля сходились в одной точке, воздух начал мерцать, искажаться, как марево над раскалённым песком. А затем из этого мерцания соткался образ.       Это не были помехи. Не искажённый, прерывистый сигнал, который они привыкли видеть. Это была идеальная, кристально-чёткая, трёхмерная голограмма, настолько реальная, что казалось, её можно коснуться.       И то, что они увидели, заставило их души заледенеть.       Это была она.       Королева Клинков.       Она стояла, возвышаясь над ними, как тёмная богиня, сошедшая с небес, чтобы судить их. Её тело, некогда человеческое, теперь было произведением искусства кошмара. Сегментированный хитиновый панцирь, гладкий и блестящий, как мокрый обсидиан, покрывал её торс и ноги, его тёмно-зелёные и фиолетовые оттенки переливались в свете пилона. Он облегал её фигуру, подчёркивая смертоносную, хищную грацию, которая была одновременно и отталкивающей, и гипнотизирующей.       Из-за её спины, изгибаясь, как лапы гигантского насекомого, росли костяные, похожие на крылья отростки. Они не были предназначены для полёта. Они были оружием. Их зазубренные края были остры, как лезвия, и они медленно, почти лениво шевелились, словно живые, дышащие существа, жаждущие крови. Её волосы, огненно-рыжие пряди, которые Артанис смутно помнил по докладам Рейнора, превратились в длинные, змеевидные «дреды» из хитина, которые извивались вокруг её головы, как клубок змей. Но самое страшное было не это. Не хитин, не крылья, не извращённая, чудовищная красота её нового тела.       Самым страшным были её глаза.       Они горели. Ярким, зловещим, жёлто-оранжевым светом, как два маленьких солнца, рождённых в сердце умирающей звезды. Но в этом свете не было слепой ярости Роя, не было животной злобы. В нём был интеллект. Ледяной, острый, как скальпель, насмешливый интеллект, который смотрел на них не как на врагов, а как на насекомых под микроскопом. Она видела их. Она видела их страх, их отчаяние, их сломленные души. И она наслаждалась этим.       И её улыбка.       Лёгкая, едва заметная, играющая на уголках её губ, которые всё ещё оставались человеческими. Это не была ухмылка монстра. Это была улыбка хищника, который загнал свою жертву в угол и теперь не торопится наносить последний удар, смакуя каждую секунду её агонии.       Артанис замер, его пси-клинки всё ещё горели, но он забыл, как дышать. Он смотрел на неё, и его разум отказывался принять то, что он видел. Это была не просто мутация. Это была трансформация. Вознесение. Она не стала зергом. Она стала чем-то большим. Она стала Роем.       Вокруг него протоссы, его народ, стояли на коленях или отшатывались в ужасе. Их ментальные голоса, до этого молчавшие, теперь слились в один беззвучный крик, полный первобытного, всепоглощающего ужаса. Это было не просто явление врага. Это было явление их личного дьявола. Воплощение всего, что они потеряли, всего, что их уничтожило.       Она медленно подняла руку, её пальцы, длинные и изящные, но заканчивающиеся острыми, как иглы, когтями, замерли в воздухе.       И она заговорила. Её голос, переданный через пилон, был чистым, без помех. Смесь шёлка и битого стекла. Голос, который когда-то принадлежал Саре Керриган.       «Протоссы Шакураса, — произнесла она, и её улыбка стала чуть шире. — Кажется, у вас проблемы».              От третьего лица, сфокусированного на Керриган Она видела их страх. Она пила его, как изысканное вино. С высоты орбиты, с мостика своего Левиафана — живого, дышащего корабля, чьи органические стены пульсировали в такт её тёмному сердцу, — Сара Керриган наблюдала за маленькими, испуганными фигурками внизу. Её голографическая проекция, идеальное произведение искусства, сотканное из света и лжи, стояла над ними, как богиня, и она наслаждалась каждой секундой их беззвучного, ментального крика.       Её разум, больше не ограниченный хрупкой человеческой черепной коробкой, был океаном. Он был связан с каждым зерглингом, ползущим по каньонам Шакураса, с каждым муталиском, парящим в разреженной атмосфере. Она чувствовала их голод, их инстинкты, их слепую преданность. Они были её когтями, её зубами, её телом. Но здесь, на мостике, она была чем-то большим. Она была разумом. Волей.       Она смотрела на Артаниса, юного Вершителя, чья золотая броня не могла скрыть дрожь отчаяния. Она видела его мысли, его метания, его отчаянную надежду, которая была так же хрупка, как крыло бабочки. Он был предсказуем. Благороден. Идеальная пешка. Она видела Зератула, старого призрака, прячущегося в тени. Его разум был закрыт, окутан холодом Пустоты, но она чувствовала его ненависть, его недоверие. Он был опасен. Но даже его мудрость была лишь ещё одной переменной в её уравнении.       Она видела их всех. Сломленных, потерянных, цепляющихся за жизнь на этом умирающем камне. Они были так похожи на неё. Ту, старую её. Ту слабую, испуганную девочку, которую предали и бросили умирать. Эта мысль была как укол яда, вызвав короткую, острую вспышку ярости. Она тут же подавила её, превратив в холодную, острую сталь своей цели.       Она не угрожала. Угрозы были для слабых, для тех, кто полагался на грубую силу. Она же была художником. Её оружием была надежда.       «Протоссы Шакураса, — её голос, переданный через пилон, был идеальной смесью шёлка и битого стекла, мелодией, в которой сочувствие переплеталось с едва уловимой угрозой. — Кажется, у вас проблемы».       Она сделала паузу, позволяя своим словам проникнуть в их расколотые умы.       «Этот мир умирает. Мой Рой, — она произнесла это слово с собственнической нежностью, — переваривает его. Вы сражаетесь храбро, но вы обречены. Вы это знаете. И я это знаю».       Она медленно повела рукой, её когтистые пальцы очертили в воздухе невидимый круг.       «Но так не должно быть. На этой планете, в её самых глубоких недрах, спит сила, способная уничтожить каждого зерга на её поверхности. Древний храм, наследие ваших создателей. Зел-Нага».       Она видела, как их ментальные голоса замерли, сменившись шёпотом изумления и недоверия. Она забросила наживку.       «Но храм бездействует. Чтобы пробудить его, вам нужны два ключа. Два древних кристалла, в которых заключена сама суть вашего народа. Свет и Тень. Кхалис и Ураж».       Она снова сделала паузу, её горящие глаза обвели толпу.

      «Вы не знаете, где они. Но я знаю».

      Тишина. Тяжёлая, звенящая. Она чувствовала их коллективный вдох. Надежда. Сладкая, отравленная надежда.       «Я помогу вам найти их, — её голос стал мягче, почти интимным, голосом заговорщика, делящегося тайной. — Я проведу вас к ним. А когда вы активируете храм, мои зерги, те, что оскверняют ваш мир, будут уничтожены вместе с остальными». Она видела их сомнения, их страх. Почему? Зачем ей это?       И она нанесла последний, самый точный удар. Она позволила своему голосу наполниться тенью скорби, эхом давно забытой боли.       «Я знаю, что значит потерять свой дом, — сказала она, и эта ложь была самым совершенным, самым страшным оружием в её арсенале. — Айур пал. Тарсонис пал. Мы все — сироты этой проклятой войны. Возможно… возможно, пришло время перестать быть врагами и стать просто выжившими».       Она закончила говорить. Её голограмма замерла, её глаза, полные фальшивого сочувствия, смотрели на них, ожидая ответа. Она не сомневалась, каким он будет. Она уже просчитала каждый ход. Шахматная доска была расставлена. И Королева только что сделала свой первый ход.       От третьего лица, сфокусированного на Артанисе Тронный зал Талематроса, высеченный из чёрного, поглощающего свет камня, гудел, как растревоженный улей. Тени, обычно спокойные и неподвижные, метались по стенам, отбрасываемые дрожащим светом кристаллов. Воздух, обычно холодный и разреженный, казался плотным, наэлектризованным от напряжения. Предложение Королевы Клинков упало в центр их расколотого общества, как метеорит, и ударная волна от него грозила разорвать их на части.

      «Верить этому… чудовищу?!»

      Голос Судьи Алдариса был не просто громким. Он был громом, молнией, яростью Конклава, воплощённой в одном протоссе. Он стоял в центре зала, его золотая броня, пусть и покрытая шрамами, сияла праведным гневом. Его пси-связки дрожали, испуская видимые волны энергии.       «Это она — причина гибели Айура! Это её Рой разорвал наших братьев, осквернил наши храмы! А теперь она приходит к нам с улыбкой и предлагает спасение? Это ловушка! Оскорбление памяти каждого, кто пал!»       Его слова находили отклик. Многие из беженцев Айура, стоявшие в зале, кивали, их ментальные голоса сливались в хор гнева и боли. Они помнили. Они не могли забыть. Артанис стоял между Алдарисом и троном, на котором молча сидела Матриарх Рашагал. Рядом с ней, в тени, застыл Зератул, его аура была холодна, как вакуум. Артанис чувствовал себя зажатым между молотом и наковальней. Его разум был полем боя. Логика, холодная и безжалостная, говорила ему, что Алдарис прав. Верить Керриган — безумие. Она была их палачом.       Но его глаза видели другое. Он видел отчаяние своего народа. Он видел тактическую карту, цифры, которые кричали о неминуемом поражении. Он видел осквернённые тела своих воинов. Они умирали. Медленно, мучительно. И это… это чудовище… предлагало им шанс. Единственный шанс.       «Алдарис, твой гнев справедлив, — сказал Артанис, его ментальный голос был твёрд, но в нём слышалась бесконечная усталость. — Но гнев не спасёт нас. Мы проигрываем эту войну. Каждый цикл мы теряем землю, теряем воинов. Если есть хоть малейшая возможность…»       «Возможность погибнуть в её ловушке?! — прервал его Алдарис. — Лучше умереть с честью, сражаясь, чем принять помощь от демона!»       «Честь не накормит наших детей! — взорвался один из молодых зилотов, его броня была вся в трещинах. — Мой отряд погиб вчера, пытаясь отбить атаку на пилон! Мы истекаем кровью, Судья, пока вы говорите о чести!»       Зал взорвался. Голоса детей Айура и молчаливое, тяжёлое присутствие Неразимов столкнулись, как две тектонические плиты.       Артанис посмотрел на Зератула, ища поддержки, совета. Но тёмный прелат молчал. Его зелёные глаза были закрыты, он словно погрузился в себя, отгородившись от этого хаоса. И тогда Артанис понял. Решение было за ним. Он был Вершителем. Он должен был выбрать путь, даже если оба пути вели в пропасть. Он посмотрел на лица своих людей, на их страх, на их угасающую надежду. И он сделал выбор.       «Мы выслушаем её», — сказал он, и его голос, усиленный волей, на мгновение заставил зал замолчать.       От третьего лица, сфокусированного на Керриган       Она чувствовала его гнев, его боль, его праведную ярость. Алдарис. Старый, упрямый дурак, цепляющийся за пепел своего мира. Он был препятствием. Опасным препятствием. Его слова могли объединить протоссов против неё.       Она могла бы просто убить его. Послать стаю скрытней, которые вырвут его из самого сердца Талематроса. Но это было бы грубо. Неэлегантно. И это настроило бы против неё Артаниса. Нет. Алдариса нужно было не сломать. Его нужно было… обратить.       С мостика своего Левиафана она протянула нить своего сознания через пустоту, через атмосферу Шакураса, через каменные стены тронного зала. Она нашла его разум. Он был как крепость, окружённая стеной из догм и ненависти. Но в каждой крепости есть трещины. Она не стала ломиться в ворота. Она нашла маленькую, почти незаметную трещину. Его скорбь. Его отчаянную, всепоглощающую любовь к Айуру.       Она установила тайный ментальный контакт. Её прикосновение было лёгким, как дуновение ветра, как воспоминание. Он даже не понял, что это была она. Он подумал, что это его собственная боль, его собственные мечты.       Она не спорила с ним. Она не пыталась его убедить.       Она показала ему видение.       Айур. Но не тот, что был покрыт фиолетовой язвой крипа. Айур, каким он должен был быть. Каким он был в его самых сокровенных мечтах. Солнце, два солнца, заливали золотым светом кристаллические шпили, которые снова тянулись к небу. Зелёные, пышные джунгли, свободные от заразы. И храмы… они снова сияли, их пилоны гудели песней чистой энергии. И Кхала…       Она заставила его услышать её. Не фантомную боль, не эхо предсмертных криков. А песню. Миллионы голосов, слившихся в единый, гармоничный, всепроникающий хор. Голоса его братьев, его сестёр, его предков. Кхала пела. Громко, чисто, как никогда. Она пела о единстве, о силе, о возвращении домой.       Алдарис замер посреди тронного зала. Его гнев иссяк. Его глаза, до этого метавшие молнии, расширились, наполнившись слезами, которые протоссы не проливали. Он слышал её. Он чувствовал её.       «Я могу вернуть вам это, Судья», — её голос прошептал ему прямо в душу, неотличимый от голосов Кхалы. «Я знаю секреты Роя. Я знаю, как обратить его вспять. Я могу очистить Айур. Но для этого мне нужно, чтобы вы доверяли мне. Чтобы вы убедили их доверять мне». Это была самая жестокая, самая садистская манипуляция, на которую она была способна.       Она взяла его самую глубокую, самую чистую любовь и превратила её в оружие против него самого. Она видела, как его воля, его ненависть, его принципы — всё это рушится под натиском этой невыносимой, прекрасной лжи. Она разорвала контакт.       Алдарис стоял, пошатываясь. Он посмотрел на Артаниса, на Зератула, на своих братьев. И в его глазах больше не было гнева. Лишь бесконечная, отчаянная надежда.       От третьего лица, сфокусированного на Артанисе       Перемена была мгновенной и пугающей. Ярость Алдариса, только что сотрясавшая стены, исчезла, сменившись странной, отрешённой тишиной. Он стоял, пошатываясь, его взгляд был расфокусирован, словно он смотрел сквозь них, на что-то, чего они не могли видеть.       «Судья?» — осторожно спросил Артанис.       Алдарис медленно моргнул. Он посмотрел на Артаниса, и в его глазах была такая мука и такая надежда, что Артанису стало не по себе.       «Возможно… — прошептал Алдарис, его ментальный голос дрожал. — Возможно, мы должны… выслушать её».       Зал замер. Даже самые ярые сторонники Алдариса в шоке уставились на него. Союз был заключён. Не потому, что они поверили. А потому, что их лидер, их символ сопротивления, сломался. Было решено, что Артанис и Зератул, свет и тень, отправятся за кристаллами. Керриган будет их «проводником». Алдарис, всё ещё находясь под впечатлением от своего видения, неохотно согласился ждать и поддерживать оборону Шакураса.       От третьего лица, сфокусированного на Зератуле       Перед отлётом, в тёмном, гулком коридоре у посадочной платформы, Зератул нашёл Артаниса. Юный Вершитель стоял, глядя на фиолетовое небо, его силуэт на фоне двух тусклых солнц был полон решимости и сомнений.       «Ты чувствуешь её ложь, юный Вершитель, — ментальный голос Зератула был тих, как шелест пепла. — Она пахнет, как гниль под слоем прекрасных цветов». Артанис повернулся. «Я знаю. Но что ты почувствовал в тронном зале? Алдарис… он изменился. Словно увидел что-то».       «Он увидел то, что она хотела, чтобы он увидел, — ответил Зератул. — Она не просто воин. Она — паук, плетущий паутину из желаний и страхов. И Алдарис — первая муха, попавшая в неё. Но, — он сделал паузу, — ты прав. У нас нет выбора. Мы должны сыграть в её игру».       Артанис кивнул, его молодые глаза встретились с древними, горящими зелёным огнём глазами прелата. «Я знаю. Но что, если… что, если в её словах есть доля правды? Что, если она действительно хочет уничтожить этих зергов?»       Зератул медленно покачал головой. Его тень, казалось, стала ещё гуще.       «Правда в устах демона, Артанис, — это самый острый и самый ядовитый клинок из всех».       От третьего лица, сфокусированного на Керриган       Она наблюдала за их отлётом. Маленький флот протоссов, сияющий золотом и серебром, и её собственный, тёмный, органический корабль-носитель, похожий на гигантского скарабея.       Она видела их страх. Она видела их отчаянную надежду. Она видела их раскол. И она наслаждалась этим, как гурман наслаждается сложным, многослойным блюдом. Она откинулась на своём троне из кости и хитина, её костяные крылья медленно шевелились. Её разум был спокоен, как гладь тёмного озера.       Глупые, гордые дети, — подумала она, её губы изогнулись в знакомой, хищной улыбке. Они думают, что это их игра. Их спасение. Они сами станцуют под мою дудку. Они принесут мне кристаллы. Они убьют друг друга из-за моих иллюзий. Они очистят для меня эту планету от непокорного отродья Даггота.       Её взгляд устремился к звёздам, за пределы Шакураса.       А когда танец закончится, я заберу их души. И покажу им настоящий ужас. Она отдала безмолвный приказ. Флот пришёл в движение. Варп-двигатели взревели, разрывая пространство.       Первый пункт назначения: ледяная планета Браксис. Первая сцена трагедии была готова.

Подглава 2: Холодный приём

      От третьего лица, сфокусированного на Артанисе Браксис был миром, где умер сам свет. После фиолетовых, живых сумерек Шакураса, эта планета казалась абсолютной пустотой, негативом самой жизни. Варп-прыжок выбросил их небольшой флот на орбиту мира, закованного в вечный лёд. С высоты он был похож на гигантский, треснувший череп, покрытый инеем. Ни океанов, ни зелени. Лишь бесконечные, слепяще-белые пустыни, испещрённые тёмными шрамами скал, и атмосфера, густая от ледяных кристаллов, которые кружились в непрерывном, безмолвном танце.       Когда их шаттл вошёл в атмосферу, тишина сменилась воем. Ветер. Он выл не как стихия, а как живое, страдающее существо. Он бился о бронестекло шаттла, швыряя в него пригоршни ледяной крошки, которая скрежетала по корпусу, как когти. Артанис смотрел в иллюминатор, но не видел ничего, кроме белой, клубящейся мглы. Видимость была нулевой. Метель была стеной, за которой, казалось, скрывался конец времён.       Он чувствовал холод даже сквозь свою золотую броню и силовые щиты. Это был не просто физический холод. Это был холод изоляции, отчаяния, забвения. Шакурас был тёмным, враждебным, но он был живым. Он дышал, пусть и отравленным дыханием крипа. Браксис же был мёртв. Он был могилой, и они добровольно спускались в неё, ведомые обещаниями демона.       Рядом с ним молча сидел Зератул, его тёмная фигура была неподвижна, как скала. Даже его зелёные кристаллы, казалось, светились тусклее в этой всепроникающей белизне. Керриган не полетела с ними. Она осталась на своём корабле на орбите, её насмешливый голос лишь указал им координаты. «Ищите и обрящете, прелаты», — сказала она, и её смех до сих пор звенел в ушах Артаниса.       Шаттл приземлился с глухим стуком, его амортизаторы зашипели, борясь с ледяной поверхностью. Когда трап опустился, в кабину ворвался порыв ветра, принеся с собой облако снежной пыли, такой мелкой и острой, что она казалась стеклянной. Вой снаружи стал оглушающим, похожим на хор тысяч умирающих душ.       Артанис шагнул наружу, и мир исчез. Он оказался в центре слепящей, воющей пустоты. Метель была настолько плотной, что он едва видел свои собственные руки. Ветер рвал его плащ, пытался сбить с ног. Температура, как показывал его HUD, была минус сто двадцать градусов по Цельсию. Любое живое существо без защиты превратилось бы здесь в ледяную статую за считанные секунды.       «Сюда, Вершитель!» — ментальный голос Зератула был резок, как осколок льда, пробиваясь сквозь вой бури.       Артанис повернулся на голос. Он увидел тёмный силуэт Зератула и нескольких тёмных тамплиеров, их фигуры едва угадывались в белой мгле. Они стояли у чего-то огромного, тёмного, что вырастало из ледяной пустыни.       Он подошёл ближе, и его сердце замерло. Это был шпиль. Вершина древнего аванпоста протоссов, почти полностью погребённого под тысячелетними слоями льда. Его архитектура, знакомая и родная, была искажена, покрыта толстой коркой инея, похожей на саван. Когда-то здесь был свет Кхалы. Когда-то здесь жили их братья. Теперь это была лишь гробница.       Они нашли вход — трещину во льду, ведущую в тёмный, зияющий провал. Спустившись внутрь, они оказались в мире тишины. Вой ветра стих, сменившись абсолютным, давящим безмолвием. Коридоры аванпоста, высеченные из того же звёздного металла, что и храмы Айура, были погружены во тьму, нарушаемую лишь светом их пси-клинков. Голубое пламя клинков Артаниса и зелёное — Неразимов — отбрасывало на стены длинные, дрожащие тени.       Коридоры были пусты. Ни тел, ни следов борьбы. Лишь тонкий слой вековой пыли на полу. Но Артанис чувствовал это. Что-то было не так. Эта тишина была неправильной. Это не была спокойная тишина заброшенного места. Это была напряжённая, звенящая тишина, как в комнате сумасшедшего, который затаился в углу. Тишина, которая вот-вот взорвётся криком.       Он провёл рукой по стене. Металл был холодным, как смерть. И на нём были царапины. Он поднёс свой клинок ближе. Это не были случайные повреждения. Это были символы. Грубые, хаотичные, выцарапанные с яростью и отчаянием. Они не были похожи на элегантные, гармоничные руны протоссов. Они имитировали… символы зергов. Изогнутые, хищные линии, шипы, спирали.       И они были выцарапаны пси-клинками.       Артанис почувствовал, как холодный ужас сжимает его внутренности. Кто? Кто мог сделать это? Зачем? Он посмотрел на Зератула. Тёмный прелат стоял неподвижно, его зелёные глаза были прикованы к этим богохульным рисункам. Его аура была холодна, как лёд Браксиса.       Они двинулись дальше, вглубь аванпоста. Тишина становилась всё гуще, а чувство безумия — всё ощутимее. Они вышли в большой центральный зал, и свет их клинков выхватил из темноты сцену, которая навсегда останется в памяти Артаниса, как самый страшный из его кошмаров.       Зал Плачущих.       В центре, на высоком пьедестале, сиял кристалл Ураж. Его мягкий, тёплый свет был единственным источником жизни в этой ледяной могиле. А вокруг него, застыв в гротескных, мучительных позах, стояли фигуры.       Протоссы.       Их было около дюжины. Воины Айура. Их золотая броня, такая же, как у Артаниса, была покрыта царапинами, вмятинами и… чем-то ещё. Уродливыми, самодельными шипами из заточенного металла, приваренными к наплечникам и шлемам. Грубая, жалкая имитация хитина зергов.       Они были живы. Но они были безумны.       Артанис замер, его пси-клинки дрогнули. Он смотрел на них, и его разум отказывался верить. Это были выжившие. Беженцы, как и они. Возможно, остатки гарнизона Конфедерации, бежавшие сюда после её падения. Они потеряли связь с Кхалой. И в этой абсолютной тишине, в этой ледяной изоляции, их разумы, привыкшие к вечному хору миллионов голосов, не выдержали. Они сломались.       Один из них, высокий зилот, сорвал с себя шлем. Его лицо было маской агонии. Его глаза… их не было. На их месте были два выжженных, дымящихся кратера. Он выжег их своей собственной пси-силой, не в силах больше смотреть на пустоту.       Другой, облачённый в доспехи высшего тамплиера, медленно, ритмично бился головой о каменную стену. Тук. Тук. Тук. С каждым ударом по стене расползалось тёмное, кровавое пятно. Но он, казалось, не чувствовал боли.       Третий сидел на ледяном полу, обхватив колени руками, и раскачивался взад-вперёд. Его ментальный голос не был молчанием. Это был непрерывный, бессвязный, тихий шёпот, который просачивался в разум Артаниса, как яд. Обрывки мыслей, фантомные голоса, крики, смех… шум сломанного разума.       Но самый страшный из них стоял на коленях прямо перед пьедесталом. В его руках был ритуальный кинжал, который жрецы использовали для медитаций. И он, с холодной, методичной точностью, отрезал свои собственные пси-связки. Одну за другой. Его тело содрогалось от беззвучных, агонизирующих криков, его аура вспыхивала и гасла, как умирающая звезда. Он пытался отрезать себя от тишины, причиняя себе невыносимую боль. Они не были врагами. Они были зеркалом. Они были эхом того, что могло случиться с каждым из них. С ним самим.       И тут один из них, тот, что бился головой о стену, заметил их. Его безумный, безглазый взгляд устремился на Артаниса.       «Шум…» — прошептал его разорванный разум.       Он поднял свой пси-клинок, его пламя было тусклым, искажённым.       «Вы… шумите…»       И он бросился на них. Его боевой клич был не яростным рёвом воина. Это был вопль боли. Вопль существа, которое хотело лишь одного.       Тишины.       Бой, которого не должно было быть, начался. Артанис поднял свои клинки, его сердце разрывалось на части. Он парировал удар безумного зилота, их клинки скрестились со звоном, который показался ему кощунством в этой мёртвой тишине. Он посмотрел в выжженные глазницы своего сородича и увидел в них лишь бесконечную, чёрную пустоту.       Он не хотел их убивать. Но они не оставляли ему выбора. Они видели в нём, в его свете, в его присутствии, лишь вторжение. Шум, который нарушал их хрупкий, безумный покой.       Каждый парированный удар, каждый уворот, каждый раз, когда его клинок встречал их броню, — всё это было как удар ножом в его собственное сердце. Он сражался со своими братьями. Он убивал призраков своего собственного будущего. И с каждым павшим безумцем тишина в Зале Плачущих становилась всё глубже. И всё страшнее.       От третьего лица, сфокусированного на Керриган       Она наблюдала за бойней с отстранённым любопытством энтомолога, разглядывающего дерущихся муравьёв. С мостика своего Левиафана, сквозь бездну космоса и толщу льда Браксиса, её разум, острый, как игла, был соединён с псионическим эхом, которое оставляли протоссы в своём ледяном склепе. Она не видела их глазами. Она чувствовала их.       Она чувствовала ледяной ужас Артаниса, когда он вошёл в Зал Плачущих. Она ощутила волну его отвращения и жалости, и это было восхитительно. Как тонкое, терпкое вино. Она чувствовала холодную, отстранённую ярость Зератула, который видел в этом безумии не просто трагедию, а закономерный итог, предзнаменование. Его разум был как закрытая книга, но даже сквозь её тёмную обложку просачивались эманации ненависти.       И она чувствовала их — сломленных. Безумных протоссов. Их разумы были как разбитые зеркала, отражающие лишь хаос и боль. Их ментальный шёпот был для неё нестройной, но завораживающей музыкой. Музыкой распада.       Она знала, что они здесь. Конечно, она знала. Её Рой, её глаза и уши, давно нанесли на карту этот аванпост и его жалких, обезумевших обитателей. Она могла бы предупредить Артаниса. Могла бы сказать ему: «Осторожно, там несколько сломленных игрушек, которые могут вас поцарапать». Но зачем?       Зачем лишать себя такого изысканного развлечения?       Она смотрела, как начинается бой. Как голубые и зелёные клинки света сталкиваются с тусклым, искажённым пламенем безумцев. Она слышала их боевые кличи — не рёв воинов, а вопли агонии. Она видела, как Артанис, этот благородный, юный дурак, сражается, и каждое его движение было полно боли. Он не хотел их убивать. Он убивал отражения своих собственных страхов.       Сражайся со своими призраками, маленький прелат, — подумала она, и её губы, всё ещё сохранившие человеческую форму, изогнулись в тонкой, хищной улыбке. Её костяные крылья-отростки за спиной медленно, почти лениво шевельнулись, словно потягивающийся хищник.       Она вспомнила Тарсонис. Огонь, крики, предательство. Она вспомнила, как её оставили, как её поглотил Рой. Она вспомнила боль. Не физическую — та была ничем. А боль предательства, боль осознания того, что её использовали и выбросили, как сломанный инструмент. Она вспомнила, что значит быть сломленной.       И теперь она дарила это чувство другим. Это было справедливо. Это было правильно.

Почувствуй вкус того, что значит быть сломленным, — её мысль была холодной, как лёд Браксиса. Пойми, Артанис. В этой галактике нет чести. Нет света. Есть только хищники и добыча. И пока ты цепляешься за свои идеалы, ты будешь добычей.

      Она видела, как падает последний из безумцев, пронзённый клинком Зератула. Она почувствовала волну опустошения, исходящую от Артаниса. Он получил кристалл. Но он заплатил за него частью своей души.       Прекрасно.       Она откинулась на своём троне из кости и хитина, её горящие, жёлто-оранжевые глаза смотрели в пустоту. Это был лишь первый акт. Впереди их ждал Чар. И там, в сердце её владений, она приготовила для них нечто гораздо, гораздо хуже, чем просто сломленные призраки. Она приготовила для них ад. И она не могла дождаться, чтобы увидеть, как они будут в нём гореть.       От третьего лица, сфокусированного на Артанисе       Тишина, наступившая после боя, была тяжелее и страшнее, чем вой метели снаружи. Она давила, впитывая в себя эхо предсмертных воплей, звон клинков и беззвучные крики агонии. Зал Плачущих оправдал своё название. Теперь он был усеян телами.       Артанис стоял посреди этого побоища, и его золотая броня казалась тусклой, запятнанной не только кровью, но и позором. Его пси-клинки погасли, но руки всё ещё дрожали. Он смотрел на тела своих братьев. Тех, кого он только что убил. Их безумные, самодельные шипы из металла торчали под неестественными углами. Их выжженные глазницы смотрели в пустоту. Их кровь, голубая, как небо Айура, застывала на ледяном полу, превращаясь в тёмные, почти чёрные кристаллы.       Он сделал шаг, потом ещё один, его ноги двигались, как будто были сделаны из свинца. Он подошёл к пьедесталу в центре зала. Там, на чёрном обсидиане, покоился он. Кристалл Ураж.       Он сиял. Мягкий, тёплый, золотистый свет, исходящий из его граней, был живым. Он был воплощением самой сути Кхалы, её света, её единства. Он пел тихую, древнюю песню гармонии и порядка. Но в этом зале, в этой гробнице безумия, его песня звучала как кощунство. Как насмешка.       Артанис протянул руку, его пальцы дрожали. Он коснулся кристалла. Тепло хлынуло в его тело, в его разум. Он почувствовал эхо. Эхо миллионов голосов, которые когда-то были частью этого кристалла, частью Кхалы. Он почувствовал их радость, их скорбь, их единство. И эта волна тепла и света, столкнувшись с ледяным ужасом в его душе, причинила ему почти физическую боль.       Он взял кристалл. Он был тяжёлым. Не от своего веса. А от цены, которую они за него заплатили.       Он не чувствовал триумфа. Он не чувствовал облегчения. Он не чувствовал ничего, кроме всепоглощающей, бездонной пустоты. Опустошения.       Он убил своих братьев. Сломленных, потерянных, но своих. Он убил их, чтобы забрать символ единства, которого они были лишены и которое свело их с ума. Ирония была настолько жестокой, что ему захотелось закричать. Но он не мог. Крик застрял у него в горле, превратившись в беззвучный спазм.       Он повернулся. Зератул стоял у входа в зал, его тёмная фигура была неподвижна. Он не смотрел на Артаниса. Он смотрел на тело протосса, который отрезал свои собственные пси-связки.       «Мы получили то, за чем пришли», — ментальный голос Артаниса был хриплым, надтреснутым. Пустым.       Зератул медленно повернул голову. Его зелёные глаза, горевшие в тени капюшона, были как два осколка изумруда, отражающие бесконечную скорбь. «Да, — ответил он. — Мы получили. Но что мы потеряли?»       Артанис не ответил. Он просто сжал кристалл в руке, его тёплый свет казался теперь обжигающим. Он посмотрел на тела на полу. И он понял. Они не просто нашли кристалл. Они нашли своё будущее. Своё возможное будущее. И оно было наполнено тишиной, безумием и кровью братьев, пролитой от руки брата.       От третьего лица, сфокусированного на Артанисе Обратный путь был погружён в тишину, ещё более глубокую и тяжёлую, чем та, что царила в ледяной гробнице. Вой метели за бронестеклом шаттла казался далёким, приглушённым, словно мир скорбел вместе с ними. Артанис сидел, откинувшись в кресле, его золотая броня казалась холодной и чужой. В одной руке он сжимал кристалл Ураж. Его тёплый, мягкий свет пульсировал в такт его собственному сбивчивому сердцебиению, но он больше не приносил утешения. Теперь этот свет казался ему светом погребального костра.       Он закрыл глаза, но образы, выжженные в его памяти, никуда не исчезли. Он видел их. Сломленных. Зилота с выжженными глазницами. Тамплиера, бившегося головой о стену. Воина, отрезавшего свои собственные пси-связки. Их предсмертные, полные боли вопли, которые не были похожи на кличи воинов, всё ещё звенели в его разуме. Он убил их. Он, Вершитель Айура, защитник своего народа, убил своих братьев, потому что они сошли с ума от горя, которое он сам не мог до конца постичь.       Кхала. Всё дело было в ней. Вернее, в её отсутствии. Для детей Айура Кхала была не просто связью. Она была воздухом, которым они дышали, океаном, в котором они плавали с самого рождения. Вечный хор миллионов голосов, слитых в единую, гармоничную песню. Они никогда не были одни. Никогда не знали, что такое истинное, абсолютное одиночество. А потом океан высох.       Их выбросило на берег тишины, и эта тишина была для их разумов тем же, чем вакуум был для их тел. Она разрывала их изнутри. Некоторые, как он, как его воины, держались. Цеплялись за дисциплину, за долг, за тень надежды. Но те, на Браксисе… они были одни слишком долго. Их надежда умерла, и тишина поглотила их, оставив лишь безумие.       Он открыл глаза и посмотрел на Зератула. Тёмный прелат сидел напротив, неподвижный, как изваяние. Его лицо было скрыто в тени капюшона, но Артанис чувствовал его присутствие, его ауру, которая была не пустой, а наполненной — наполненной веками скорби, знания и одиночества. Неразимы… они родились в этой тишине. Они научились в ней плавать. Пустота была их океаном. Может быть, поэтому они не ломались.       Вопрос сорвался с его губ прежде, чем он успел его обдумать. Он был тихим, хриплым, почти шёпотом, но в оглушающей тишине шаттла он прозвучал, как крик.       «Это… — его ментальный голос дрогнул. — Это ждёт всех нас? Без Кхалы?»       Он смотрел на Зератула, ища ответа, опровержения, лжи — чего угодно, лишь бы не подтверждения. Он хотел, чтобы старый прелат сказал ему, что они другие. Что они сильные. Что они выдержат.       Зератул не пошевелился. Он не повернул головы. Он не произнёс ни слова. Он просто сидел в своей тени, и его зелёные кристаллы продолжали ровно, медленно пульсировать. Он молчал.              И это молчание было самым страшным, самым честным и самым безжалостным ответом из всех. В нём не было ни жалости, ни утешения. Лишь констатация факта. Да. Это ждёт вас. Это цена, которую вы платите за свой свет.       Артанис отвернулся. Он посмотрел в иллюминатор, на белую, клубящуюся мглу, и почувствовал, как ледяной холод Браксиса наконец пробрался сквозь его броню, сквозь его кожу, и коснулся его сердца. Он сжал кристалл Ураж в руке. Символ единства. Единства, которое их убивало.       Когда их шаттл состыковался с флагманом, их уже ждали. Не было ни приветствий, ни вопросов. Лишь тяжёлое, гнетущее молчание. Новость о том, что они нашли на Браксисе, разнеслась по флоту быстрее любого голоса. Теперь каждый протосс Айура смотрел на своих братьев с новым, скрытым страхом. Каждый видел в другом возможное отражение своего собственного безумия.       Они вошли на мостик. И она уже была там. Её голограмма, идеальная и насмешливая, висела в центре, её горящие глаза, казалось, видели их насквозь.       «Я вижу, вы вернулись, — произнесла Керриган, её голос был гладким, как полированный обсидиан. — И, судя по вашим похоронным лицам, нашли то, что искали. И даже немного больше».       В её голосе не было сочувствия. Лишь холодное, хищное любопытство.       Артанис шагнул вперёд, его рука всё ещё сжимала Ураж. «Ты знала, — его голос был тих, но в нём звенела сталь. — Ты знала, что они там. Ты знала, что с ними стало». Керриган слегка наклонила голову, её хитиновые «волосы» медленно извивались. «Знала? Конечно, знала. Это был печальный, но поучительный урок, не так ли, Вершитель? Урок о хрупкости разума». Её улыбка стала шире. «Вы должны быть благодарны. Теперь вы знаете, что вас ждёт, если вы проиграете».       Ярость, горячая и чистая, на мгновение вытеснила опустошение в душе Артаниса. «Ты играешь с нами, тварь!»       «Я спасаю вас, — её голос стал холодным, как лёд. — И я ожидаю немного больше благодарности. У нас нет времени на сантименты. Второй кристалл ждёт». Она взмахнула рукой, и голографическая карта рядом с ней изменилась. Бесконечный лёд Браксиса сменился изображением, от которого у Артаниса снова всё похолодело.       Это был шар, окутанный багровым, кипящим туманом. Его поверхность была покрыта чёрными, вулканическими шрамами, из которых били реки расплавленной лавы. Это был мир, рождённый в огне и агонии. Ад.       «Чар», — выдохнул кто-то из офицеров на мостике.       «Верно, — подтвердила Керриган, её улыбка была полна яда. — Сердце Роя. Мой дом. И где-то там, на орбите, на старой, разваливающейся на части терранской научной станции, вас ждёт ваш драгоценный Кхалис. Кристалл, в котором заключена сама суть тени». Она посмотрела прямо на Зератула. «Думаю, ты, Тёмный Прелат, почувствуешь себя там как дома».       Она обвела их взглядом, её горящие глаза задержались на лице Артаниса.       «Собирайтесь, протоссы. Наш маленький тур по реликвиям прошлого продолжается. Следующая остановка — самое сердце тьмы».       Её голограмма замерцала и исчезла, оставив после себя лишь смех. Тихий, насмешливый смех, который, казалось, въелся в сами стены мостика.       Артанис стоял, сжимая в руке тёплый, сияющий Ураж. И смотрел на изображение пылающего, адского Чара. Он только что вернулся из ледяной могилы. А теперь ему предстояло спуститься в самое пекло. И он не знал, что страшнее.

Подглава 3: Путь к Кхалису: Сердце Роя

      От третьего лица, сфокусированного на Зератуле Чар был раной на теле мироздания. С орбиты он выглядел как шар из запекшейся крови и сажи, окутанный багровым, ядовитым туманом. Реки расплавленной лавы, ярко-оранжевые, как вскрытые артерии, текли по его почерневшей коже, а вулканы извергали в небо столпы пепла, которые заслоняли свет далёких звёзд. Воздух здесь, даже в вакууме, казалось, был пропитан ненавистью. Это было сердце Роя. И логово Королевы Клинков.       Научная станция «Аверн» дрейфовала на низкой орбите, как ржавый гроб, обречённый вечно кружить над этим адом. Когда-то она была аванпостом терранской науки, символом их слепой, высокомерной веры в то, что они могут понять и обуздать любую силу. Теперь это был лишь скелет, искорёженный и мёртвый. Её корпус был покрыт шрамами от микрометеоритов и, как заметил Зератул, странными органическими наростами, похожими на опухоли.       Он стоял во главе небольшого отряда, который телепортировался на борт. Артанис, его молодые, идеалистичные глаза уже подёрнулись тенью после ужасов Браксиса, стоял рядом, его пси-клинки отбрасывали тревожный голубой свет на ржавые стены. Несколько тёмных тамплиеров, бесшумные, как тени, растворились в полумраке коридора.       Это место было неправильным. Зератул чувствовал это каждой фиброй своего существа. Пустота здесь была не спокойной и холодной, как на Шакурасе. Она была… напуганной. Она сжималась, отступала перед чем-то другим. Перед волей, которая была настолько сильной и злобной, что искажала саму ткань реальности.       Коридоры станции были узкими, клаустрофобными. Стены, некогда белые, теперь были покрыты слоями ржавчины, грязи и чего-то тёмного, похожего на засохшую кровь. Аварийные лампы мигали с предсмертным хрипом, их красный, дёрганый свет выхватывал из темноты обрывки кошмара: опрокинутые столы, разбитое оборудование, глубокие царапины на металле, оставленные нечеловеческими когтями. Воздух был спёртым, пах гниением, озоном от коротких замыканий и едва уловимым, сладковатым запахом, который Зератул уже узнавал. Запахом Роя.       Но тишина… тишина была самой страшной. Это была не тишина пустоты. Это была тишина бойни. Тишина, которая наступает после того, как стихли последние крики.       Они двигались вперёд, их шаги гулко отдавались в мёртвом пространстве. И повсюду они видели его. Крип. Но он был другим. Не свежим, фиолетовым и пульсирующим, как на Шакурасе. Этот был старым, почти чёрным, высохшим и потрескавшимся, как кожа мумии.       Он покрывал пол и стены тонкой, хрупкой плёнкой, словно Рой был здесь давно, оставил свой след и ушёл. Или затаился.       «Она знала, что мы идём, — ментальный голос Артаниса был напряжён, как натянутая струна. — Она приготовила это для нас».       Зератул не ответил. Он знал, что юный Вершитель прав. Каждая деталь этого места — от выбора станции до старого крипа — была частью её игры. Она не просто вела их к цели. Она рассказывала им историю. Историю ужаса.       Они вошли в главный лабораторный отсек. В центре стоял терминал, его экран был разбит, но индикатор питания всё ещё слабо светился. Один из тамплиеров, мастер работы с технологиями, склонился над ним. Через мгновение на повреждённом экране замерцало изображение. Последняя аудиозапись.       Голос, который они услышали, был голосом человека на грани безумия. Он задыхался, всхлипывал, на заднем плане слышался скрежет и нечеловеческий визг.       «…кто-нибудь слышит?! Это доктор Арден! Они… они прорвались! Мы нашли его… артефакт… в реакторе… но он… он привлёк их! Они повсюду! Боже, они забрали Эванс! Они утащили её живьём! Я слышу, как она кричит! Она всё ещё… АААААА!..»       Запись оборвалась пронзительным, режущим уши визгом, который перешёл в булькающий, влажный звук разрываемой плоти.       Артанис отшатнулся, его клинки вспыхнули ярче. Зератул остался неподвижен, но его аура стала холоднее. Он знал, что их ждёт дальше. Он знал, куда они утащили доктора Эванс.       Медицинский отсек. Двери были сорваны с петель, искорёжены, словно их вскрыли гигантскими когтями. Изнутри лился тусклый, болезненный, зеленовато-фиолетовый свет. И доносился запах. Густой, тошнотворный запах крови, гниющей плоти и чего-то сладкого, как перезревшие фрукты.       Они вошли. И увидели ад.       Это был инкубаторий.       Зерги не просто убили учёных. Они их использовали. Осквернили. Превратили в сосуды для своей мерзкой жизни.       Несколько тел, одетых в остатки белых лабораторных халатов, были прикованы к стенам. Но не цепями. Их удерживали толстые, пульсирующие вены крипа, которые проросли сквозь их плоть, врастая в металл стены. Их грудные клетки были вскрыты, рёбра раздвинуты, как створки уродливой раковины. И внутри, там, где должны были быть сердца и лёгкие, шевелилось нечто. Личинки зергов. Белые, червеобразные, они медленно, методично пожирали своих носителей изнутри, их маленькие жвалы отрывали куски плоти. Стены отсека были покрыты слизью и коконами, а пол был усеян пустыми, сброшенными хитиновыми оболочками.       Артанис издал сдавленный, удушливый звук и отвернулся, его тело содрогнулось. Но одно из тел… оно ещё двигалось.       Это была женщина. Её табличка с именем — «Д-р Эванс» — висела на остатках халата, забрызганная кровью. Вены крипа держали её распятой на стене. Её глаза были широко открыты, и в них был такой ужас, такая бездонная, нечеловеческая агония, что, казалось, сама вселенная должна была бы расколоться от этого взгляда. Слёзы беззвучно текли по её щекам. Она не могла кричать. Её рот был открыт в беззвучном вопле, но Зератул видел, что её гортань, её голосовые связки были съедены, заменены пульсирующей биомассой.       Но её ментальный крик… он был оглушающим. Это не была мысль. Это была чистая, концентрированная, дистиллированная агония, которая била по их разумам, как ударная волна. Волна боли, страха и осознания того, что она всё ещё жива, что она всё чувствует.       Зератул, видевший смерть цивилизаций, видевший, как звёзды гаснут, замер. Его древний, закалённый в битвах разум содрогнулся. Это была не просто жестокость Роя, не слепой инстинкт хищника. В этом была злая, извращённая, садистская воля. Искусство. Искусство страдания.       Он увидел, как кожа на животе женщины натянулась, стала почти прозрачной. И сквозь неё, медленно, прорвался маленький, острый, шипастый коготь. Воля Керриган.       Артанис, бледный, как пепел, стоял, пошатываясь. Он поднял свой пси-клинок, но его рука дрожала. Он не мог. Он не мог заставить себя нанести удар, оборвать эту… жизнь.       Зератул шагнул вперёд. Его движения были плавными, бесшумными. Он встал перед женщиной, и на мгновение их взгляды встретились. В её глазах он увидел не только ужас, но и мольбу.       Он поднял свой клинок Пустоты. Зелёное пламя озарило её лицо. Один быстрый, чистый взмах.       Голова женщины упала на грудь. Тело обмякло в венах крипа. И ментальный крик, разрывавший их души, стих.       Зератул опустил клинок.       «Иногда смерть — это дар», — его ментальный голос был холоден, как сталь, и тяжёл, как надгробный камень.       Он повернулся к Артанису, чей взгляд был прикован к телу женщины. Юный Вершитель дрожал.       «Она хотела, чтобы мы это увидели, — сказал Зератул. — Это её послание. Это её предупреждение».       Он посмотрел на пульсирующие коконы на стенах, на личинок, копошащихся в телах. «Нам нужно найти Кхалис. И убираться из этой гробницы».       Но когда они двинулись к реакторному отсеку, станция начала оживать. Из вентиляционных решёток, из трещин в стенах, с потолка посыпались они. Быстрые, смертоносные, с когтями-косами. Зерглинги.       Станция была не просто гробницей. Она была ловушкой. И она только что захлопнулась.       От третьего лица, сфокусированного на Керриган Она чувствовала его ярость, как волну перегретого пара, ударившую в её ментальные щиты. Ярость Зератула. Холодная, тёмная, чистая, как сама Пустота. Она была восхитительна.       С мостика своего Левиафана, парящего в багровых облаках Чара, Керриган наблюдала за маленькой драмой, разыгрывающейся на борту ржавой гробницы под названием «Аверн». Её разум был там, в тесных, залитых кровью коридорах. Она видела всё глазами своих детей — маленьких, голодных зерглингов, которые спали в вентиляционных шахтах, ожидая её приказа.       Она знала, что станция кишит ими. Конечно, знала. Этот заброшенный аванпост был одним из первых инкубаториев, которые Рой основал в системе Чара много лет назад. Он был пропитан смертью и старым крипом. Идеальная сцена для её маленького спектакля. Она намеренно отправила их сюда. Она видела ужас в глазах Артаниса, когда он смотрел на живые инкубаторы. Она чувствовала, как его идеалистическая душа трещит по швам. Это было забавно. Как ломать красивую, но бесполезную игрушку.       Но её истинный интерес был прикован к другому. К тени, что двигалась рядом с юным Вершителем.       Зератул. Тёмный Прелат. Убийца Церебралов. Тот, кто коснулся разума Сверхразума и украл его секреты. Он был непредсказуем. Опасен. И от этого — невероятно интересен. Она почувствовала, как его клинок Пустоты оборвал страдания женщины-учёного. В этом жесте не было жестокости. Лишь холодное, безжалостное милосердие. Он был не таким, как Артанис. Он не боялся смотреть в бездну. Он жил в ней.       Посмотрим, как ты танцуешь в темноте, Тёмный Прелат, — подумала она, и её губы изогнулись в хищной улыбке. Она позволила себе на мгновение насладиться его яростью, его осознанием того, что она играет с ними, как с марионетками. Он ненавидел её.       Прекрасно. Ненависть была чистым, сильным чувством. Гораздо честнее, чем жалкая надежда Артаниса.       Она отдала приказ. Не словами. А чистой, концентрированной волей, которая пронеслась по коллективному разуму Роя.       Проснитесь. Поиграйте с ними.       И она стала смотреть. Она видела, как из темноты, из всех щелей, хлынули её дети. Она видела, как вспыхнули голубой и зелёный клинки. Она видела, как начался танец. Танец отчаяния. Танец клинков в ржавой, тесной могиле. И это было великолепное зрелище.       Танец начался.       Тесные, клаустрофобные коридоры «Аверна» взорвались движением и звуком. Из вентиляционных решёток, из-под проржавевших панелей пола, из темноты потолка хлынул поток хитина и когтей. Зерглинги. Десятки. Они двигались с неестественной, дёрганой скоростью, их маленькие, горящие красным глаза были полны лишь одного — голода. Их визг, высокий и режущий, отражался от металлических стен, превращаясь в оглушающую какофонию.       Артанис и Зератул встали спина к спине, инстинктивно создав островок света и тени посреди этого хитинового прилива. Их клинки — голубое пламя Кхалы и зелёный огонь Пустоты — вспыхнули, озаряя коридор смертоносным светом. Это был жестокий, кровавый, первобытный бой. Здесь не было места тактике или стратегии. Лишь рефлексы, скорость и воля к жизни.       Артанис сражался с яростью льва, загнанного в угол. Каждый его удар был мощным, широким, он вкладывал в него всю свою боль и гнев. Его голубой клинок разрубал зерглингов надвое, оставляя в воздухе шипящий след озона. Он кричал — не словами, а чистой эмоцией, выплёскивая ужас, который он пережил в медицинском отсеке, в ледяной гробнице Браксиса. Он сражался за свой народ, за свой угасающий мир, за свою разбитую веру.       Зератул был его полной противоположностью. Он не двигался — он тек. Его тело было тенью, его клинок — продолжением этой тени. Он не тратил силы на широкие замахи. Каждый его удар был коротким, точным, смертельным. Он не разрубал — он пронзал. Его зелёный клинок находил уязвимые места в хитине, вспарывал брюха, отсекал конечности с хирургической точностью. Он не кричал. Он был безмолвен, как сама Пустота. Его дыхание было ровным, его разум — холодным, как сталь. Он не сражался. Он убивал.       Голубой и зелёный свет смешивались, отбрасывая на стены дёрганые, чудовищные тени. Коридор наполнился запахом горелого хитина, озона и фиолетовой крови зергов, которая шипела, разъедая металл пола. Тела падали, накапливаясь у их ног, создавая уродливый, скользкий барьер. Но поток не иссякал. На место каждого убитого зерглинга из темноты появлялись двое новых.       Один из тёмных тамплиеров, прикрывавший их тыл, вскрикнул, когда когти зерглинга вспороли ему ногу. Он упал, и стая мгновенно набросилась на него. Его предсмертный крик был коротким.       «Их слишком много! — ментальный голос Артаниса был рваным, задыхающимся. — Мы не продержимся!»       «К реактору! — ответил Зератул, его голос был спокоен, но в нём звенела сталь. — Кристалл — наша единственная цель!»       Они начали отступать, прорубаясь сквозь живую волну. Спина к спине. Свет и Тень. Отчаяние и холодная ярость. Они были двумя сторонами одной медали, двумя осколками одного расколотого народа, и сейчас, в этой ржавой, кишащей монстрами гробнице, они были едины.       Реакторный отсек был сердцем этого мёртвого корабля. Гигантский, давно остывший термоядерный реактор занимал почти всё пространство, его корпус был покрыт ржавчиной и высохшим крипом. И там, в нише, предназначенной для управляющего кристалла, сиял он.       Кхалис.       Он был полной противоположностью Уражу. Если Ураж был тёплым, золотым, как свет Айура, то Кхалис был холодным, тёмно-фиолетовым, почти чёрным. Он не излучал свет — он поглощал его. Он не пел песню единства. Он шептал о силе одиночества, о мощи Пустоты.       Зератул почувствовал его зов, как сын чувствует голос матери. Артанис же, наоборот, ощутил холод, чужеродное прикосновение к своему разуму.       Но у них не было времени на созерцание. Зерглинги хлынули в отсек вслед за ними. «Забирай его!» — крикнул Артанис, вставая между Зератулом и входом, его голубые клинки скрестились в защитном жесте.       Зератул метнулся к реактору. Его рука в тёмной перчатке протянулась к кристаллу. И в тот момент, когда его пальцы коснулись холодной, гладкой поверхности Кхалиса, станция содрогнулась.       Красные аварийные лампы, до этого мигавшие, загорелись ровным, зловещим светом. Из динамиков раздался механический, бездушный голос корабельного компьютера:

«ВНИМАНИЕ. НАРУШЕНИЕ ЦЕЛОСТНОСТИ РЕАКТОРА. ЗАПУЩЕН ПРОТОКОЛ САМОУНИЧТОЖЕНИЯ. ВЗРЫВ ЧЕРЕЗ ДВЕ МИНУТЫ».

      Керриган.       Она не просто хотела их задержать. Она хотела их похоронить.       «У нас нет двух минут!» — крикнул Зератул, вырывая кристалл из гнезда. Реактор за их спинами загудел, его корпус начал светиться изнутри тусклым, оранжевым светом.       «Назад! К шаттлу! Быстро!» — скомандовал Артанис.       Они бросились обратно в коридоры, которые теперь содрогались от предсмертной агонии станции. С потолка сыпались искры, падали куски обшивки. Зерги, обезумевшие от воя сирен и вибрации, бросались на них с удвоенной яростью.       Они прорвались. Оставив за собой след из разорванных тел и двух павших тёмных тамплиеров. Они добежали до шлюза, где их ждал шаттл, и в последний момент телепортировались на борт.       Когда шаттл отрывался от корпуса «Аверна», станция взорвалась. Беззвучная, ослепительная вспышка белого света на мгновение затмила даже багровое сияние Чара. Ржавая гробница и всё, что было внутри — тела учёных, инкубаторий, сотни зерглингов — превратились в облако раскалённого газа и металла.       Они возвращались на Шакурас. В грузовом отсеке шаттла стояла тишина, нарушаемая лишь гулом двигателей. Два кристалла, Ураж и Кхалис, лежали рядом на металлическом ящике. Один сиял тёплым, золотым светом надежды. Другой поглощал свет, обещая силу, рождённую во тьме. Свет и Тень.       Они получили то, за чем пришли. Они выполнили свою миссию. Они были победителями. Но Артанис, глядя на эти два камня, не чувствовал ничего, кроме опустошения. Он смотрел на свои руки, на которых всё ещё была кровь его безумных братьев. Он видел перед глазами лицо женщины-учёного, её беззвучный крик. Он слышал смех Керриган. Зератул стоял в тени, его лицо было скрыто. Но Артанис знал, что он чувствует то же самое.       Они возвращались на Шакурас с ключами к спасению своего мира. Но они не чувствовали себя победителями. Они чувствовали себя осквернёнными. Они заглянули в бездну, которую приготовила для них Королева Клинков. И бездна посмотрела на них в ответ.

Подглава 4: Цена Спасения

      От третьего лица, сфокусированного на Артанисе Храм Зел-Нага был шрамом на теле Шакураса, оставленным богами. Гигантская ступенчатая пирамида, высеченная из чёрного, поглощающего свет камня, возвышалась над равниной, её вершина терялась в фиолетовых, сумеречных облаках. Древние, нечеловеческие руны покрывали её стены, и казалось, они слабо пульсируют в унисон с двумя тусклыми солнцами, что висели на горизонте, как глаза умирающего зверя. Воздух вокруг храма был плотным, наэлектризованным, он гудел от скрытой мощи, которая спала в его недрах тысячелетиями.       Артанис стоял на верхней ступени, перед входом в святилище. Ветер рвал его плащ, но он не чувствовал холода. Его разум был сосредоточен, как луч света, на задаче, которая стояла перед ними. В его руках покоился кристалл Ураж, его тёплый, золотой свет был как осколок Айура, который он принёс в эту тьму. Рядом, неподвижный, как тень, стоял Зератул.       В его руке был Кхалис, тёмный, поглощающий свет кристалл, который казался дырой в самой реальности. Свет и Тень. Два ключа к их спасению.       Внизу, у подножия храма, собрались остатки их народа. Зилоты Айура в своих израненных золотых доспехах и тёмные тамплиеры Неразимов в своих развевающихся плащах стояли плечом к плечу. Не вместе, но рядом. Их разделяла пропасть недоверия, но объединяла общая угроза. На горизонте, куда ни глянь, земля была фиолетовой. Крип подползал всё ближе, и в его пульсирующих волнах уже можно было различить движение — орды зергов собирались для последней, решающей атаки.       «Время пришло, юный Вершитель», — ментальный голос Зератула был спокоен, но в нём звенела сталь.       Артанис кивнул. Он посмотрел на своих людей, на их усталые, но полные решимости лица. Он посмотрел на фиолетовый горизонт. И он посмотрел на кристалл в своих руках. Это был их последний шанс. Он сделал шаг ко входу в храм. И в этот момент мир взорвался.       От третьего лица, сфокусированного на Алдарисе       Он видел это. Он видел Айур.       Видение, которое показала ему… она… не отпускало его. Оно было как наркотик, как сладкий яд, который проник в его вены и отравил его душу надеждой. Он закрывал глаза и видел золотые шпили, слышал песню Кхалы, чистую и незамутнённую. Он чувствовал единство. Он чувствовал дом.       И он знал, что должен сделать, чтобы вернуть это.       Он стоял в толпе воинов Айура, его золотая броня Судьи сияла в тусклом свете. Но он не видел Шакурас. Он видел Айур. И он видел угрозу.       Еретики. Неразимы. Они стояли рядом с его братьями, их тёмные плащи, их зелёные клинки       Пустоты были оскорблением всему, во что он верил. И они собирались осквернить этот священный храм, наследие Зел-Нага, своей тьмой. Артанис, молодой, наивный, ослеплённый отчаянием, позволил им. Он поверил демону в обличье женщины. «Они осквернят его, Судья, — шептал ему в разум голос, который он принимал за голос своей совести, за голос самой Кхалы. — Их тьма отравит энергию храма. Ритуал провалится. Шакурас падёт. И твоя последняя надежда на возвращение Айура умрёт вместе с ним».       Алдарис смотрел на Артаниса и Зератула, поднимающихся по ступеням. Свет и Тень. Какое кощунство!       Он собрал вокруг себя тех, кто ещё не утратил веру. Старых воинов, судей, тамплиеров, которые помнили чистоту Айура и ненавидели тьму Неразимов.       «Братья! — его ментальный голос был громом, полным праведной ярости. — Вы видите?! Еретики собираются осквернить святыню наших создателей! Молодой Вершитель, ослеплённый ложью Королевы Клинков, ведёт нас к гибели! Это ловушка!» Он видел, как в их глазах загорается огонь. Огонь веры. Огонь ненависти.       «Мы не можем позволить этому случиться! — кричал он, его пси-связки дрожали. — Во имя Кхалы! Во имя Айура! Мы должны остановить их!»       Он активировал свои пси-клинки. Их золотое пламя взметнулось в сумеречном воздухе. «За Айур!»       И он бросился вперёд.       От третьего лица, без фокуса       Восстание было внезапным, как удар молнии. В тот самый момент, когда Артанис и Зератул должны были войти в храм, у его подножия вспыхнули десятки золотых клинков. Алдарис и его последователи, ослеплённые яростью и ложной надеждой, атаковали.       Но не Неразимов. Они атаковали своих же братьев. Тех зилотов Айура, которые стояли на стороне Артаниса.       Началась гражданская война.       Протосс убивал протосса. Золотые клинки встречались с золотыми клинками. Звон металла, шипение энергии, ментальные крики боли и ярости смешались в чудовищную какофонию. Неразимы замерли, их зелёные клинки были наготове, но они не вмешивались, с холодным ужасом наблюдая, как их «союзники» уничтожают друг друга.       Артанис на вершине лестницы обернулся, и его сердце, казалось, остановилось. «Алдарис, нет! — закричал он. — Во имя Кхалы, остановись!»       Но его никто не слушал.       От третьего лица, сфокусированного на Керриган       Она наблюдала. И она смеялась.       Какие предсказуемые, глупые, гордые создания, — думала она, сидя на своём троне на Чаре, за тысячи световых лет отсюда. Её разум был там, на Шакурасе, невидимый, всепроникающий. Она видела, как её семена лжи, брошенные в разум Алдариса, дали кровавые всходы.       Но этого было мало. Просто убить Алдариса руками его же братьев? Слишком просто. Слишком скучно. Нужно было добавить… изюминку. Нужно было не просто сломать их тела. Нужно было растоптать их души.       Она сосредоточилась. Её разум, связанный с мощью всего Роя, был подобен богу. Она протянула нити своей воли и коснулась разумов каждого воина Айура, сражавшегося на стороне Артаниса. Каждого, кроме самого Артаниса. Он должен был видеть правду. Он должен был страдать больше всех.       Она не стала им ничего внушать. Она просто изменила их восприятие.       Она создала мощную, всепоглощающую псионическую иллюзию.       И мир для них изменился.       Для зилота по имени Феланис, который только что парировал удар своего старого друга, Алдарис и его воины внезапно преобразились. Их сияющая золотая броня на его глазах начала чернеть, покрываться пульсирующим, омерзительным хитином. Из-за их спин выросли острые, костяные когти. Их благородные лица исказились, превратившись в уродливые, шипастые морды, а их ментальные голоса, кричавшие об Айуре, сменились пронзительным, режущим уши визгом Роя.       Они стали монстрами. Чудовищными, осквернёнными зергами гибридами.       «Заражённые!» — в ужасе закричал он, и его крик подхватили сотни других. Паника, первобытный, животный ужас, смыл остатки дисциплины. Они больше не видели своих братьев. Они видели чудовищ, порождений своего худшего кошмара.       И они бросились на них с яростью, рождённой из страха. Они сражались не за Артаниса. Они сражались за свои жизни, за свои души, против осквернённых братьев, которых, как им казалось, нужно было уничтожить, предать милосердному огню.       От третьего лица, сфокусированного на Артанисе       «Нет! Стойте! Это иллюзия!»       Артанис кричал, его голос разрывался от отчаяния, но его никто не слышал. Он один видел правду. Он видел, как его воины, его верные тамплиеры, с безумной яростью в глазах, убивают своих же братьев, которые в ужасе отступали, не понимая, почему на них напали.       Он видел, как они окружили Алдариса.       Старый Судья стоял, его золотой клинок был опущен. Он смотрел на своих братьев, на их искажённые ужасом лица, и в его глазах не было гнева. Лишь шок. Непонимание. Десятки пси-клинков, голубых и золотых, одновременно пронзили его тело.       Алдарис не закричал. Он медленно повернул голову и посмотрел вверх, на Артаниса. Его последний взгляд, переданный через хаос битвы, был полон не боли, не ненависти. Лишь одного, всепоглощающего вопроса.       Почему?       И затем его свет погас.       Иллюзия рассеялась так же внезапно, как и появилась.       На мгновение на поле боя воцарилась тишина. А затем она сменилась криками. Но это были не боевые кличи. Это были крики ужаса и осознания. Воины Артаниса смотрели на свои окровавленные клинки. А затем — на тела, лежащие у их ног. Тела их братьев. Не монстров. Протоссов.       И в этот момент над полем боя снова появилась голограмма Керриган. Она не говорила. Она просто смеялась. Тихий, холодный, полный презрения смех, который был страшнее любого крика.       «Спасибо за помощь в устранении оппозиции, прелат», — сказала она, её улыбка была острой, как лезвие.       Артанис стоял, как каменное изваяние. Он смотрел на тело Алдариса, на своих рыдающих воинов. И он чувствовал, как его душа умирает.       «Активируй храм, Артанис», — голос Зератула, холодный и твёрдый, как сталь, вырвал его из ступора. — «Не дай их смерти быть напрасной».       Потрясённые, сломленные, но понимая, что времени нет, они вошли в храм. Артанис положил Ураж на один алтарь. Зератул — Кхалис на другой. И храм проснулся.       Ослепительная, невыносимая волна энергии, сотканная из чистого золотого света Кхалы и бездонной фиолетовой тьмы Пустоты, вырвалась из вершины пирамиды. Она не была ни светом, ни тьмой. Она была и тем, и другим. Гармония и диссонанс, слившиеся воедино. Волна прокатилась по всей планете.       Зерги, миллионы зергов, которые уже ползли к храму, испарились. Не сгорели. Просто исчезли, превратившись в облачка шипящего пара. Крип, покрывавший землю фиолетовым саваном, на глазах превращался в чёрное, блестящее, как обсидиан, стекло. Ульи, эти живые, пульсирующие горы плоти, рассыпались в прах, который ветер тут же подхватил и унёс.       На мгновение фиолетовые облака над Шакурасом разошлись, и в небе, впервые за тысячи лет, показались настоящие звёзды.       Шакурас был чист.       Артанис стоял на ступенях храма, глядя на очищенный, но мёртвый мир. Он смотрел на тела протоссов, лежащие у подножия. Он слышал беззвучные рыдания своих воинов. Он чувствовал смех Керриган, который, казалось, въелся в саму атмосферу.       Они победили. Но эта победа была пустой. Она была горькой, как пепел Айура. Она была куплена кровью братьев, предательством и манипуляциями. Он стоял на вершине, спасший свой народ, и чувствовал себя проигравшим.       От третьего лица, сфокусированного на Керриган Она наблюдала за очищением с холодным удовлетворением. Бруд Даггота, её соперник, последовавший за протоссами с Айура, был уничтожен. План сработал идеально. Протоссы сделали за неё всю грязную работу. И в процессе разорвали себя на части.       Её голограмма снова появилась перед Артанисом. Он стоял, как сломленная статуя. «Это было весело, — сказала она, её голос был полон ленивой, кошачьей грации. — Но у меня свои дела».       Она видела в его глазах ненависть. Чистую, незамутнённую. Прекрасно. Ненависть была хорошим мотиватором. Она делала его предсказуемым.       «Не благодари, Вершитель. Считай это… подарком. На память о нашей маленькой дружбе».       Она развернулась, её флот на орбите уже готовился к прыжку. Она улетала. Она оставляла их. Расколотых, опустошённых, истекающих кровью, но выживших. На время.       Первый Акт её великой пьесы был окончен. И финал был великолепен. Она не просто победила. Она унизила. Она растоптала. И она показала им, что Королева Клинков — это не просто безмозглый Рой. Это разум. Холодный, жестокий, гениальный. И её танец только начинался.