❖ · · ❖

      На пороге — парень. Нола быстро заглядывает за его плечо и затаскивает внутрь своего отсека.              — Господи, что ты тут делаешь?              Его форменная камуфляжная куртка потемнела от дождя, а сам он слегка дрожит. Бывает, ночью лужи под кондиционерами покрываются тонким льдом, а вот днём всегда парилка: вечный смог не даёт пробиться солнцу, но и тепло не выпускает.              По всем правилам ей стоило его отчитать и прогнать, но она не смогла.              — Ты пил? — Как-то он заторможен, что ли? Или кажется?              — Нет, это другое…              Его язык еле ворочается. Как же, не пил он. Но от него тем не менее ничем не пахнет.              — Если тебя увидят в это время…              — Знаю, знаю…              Он стягивает намокшую ветровку. Всё ещё дрожит. В белом тусклом свете смуглое лицо выглядит необычно бледным. Как всё не вовремя. Крышка внезапно подпрыгивает и начинает стучать по кастрюле на плите. Нола успевает поднять крышку, но немного бульона всё равно выплескивается на плиту. А она только что всё помыла!              — Чёрт!              — Мэм?..              — Сядь пока! — отмахивается она.              Рекрут Келли неуверенно опускается на её односпальную встроенную в стену койку. Нола глубоко вдыхает. Ладно, всё не так ужасно, просто спешка. Интересно, какое жильё ей дадут на новом месте? Вот поселят в бараках, тогда о личном пространстве можно будет забыть. Здесь-то она устроилась неплохо: в её небольшом отсеке есть и душ, и даже кухонька.              Келли чуть отогрелся, перестал трястись. Нола садится рядом и трогает его лоб: горит.              — Да что с тобой такое? — бормочет она под нос. — Последнюю неделю сам не свой.              Тут его рука тянется к ней, словно проверить уже её, Нолы, температуру. А на его лице появляется такое странное выражение… Знакомое, но откуда?.. Она наконец приходит в себя и отпихивает чужую руку. Вскакивает и идёт к плите.              — В чём дело, рекрут Келли? — устало спрашивает Нола, тыкая вилкой куриную грудку в кастрюле. — Зачем вы пришли?              — Можно попить?              Нола хмыкает: увиливает от ответа… Она наливает стакан воды и ставит его на полку рядом с кроватью. Сам возьмет.              — Тебе бы поскорее уйти. Скоро здесь будет проходить патруль. Даже если выходной…              — Не думал, что вы ещё не спите, — перебивает он.              — Перед длинной дорогой всегда спится плохо.              — Тогда, может, ехать не стоит?              Нола замирает, и Келли тоже молчит. Лишь бульон продолжает спокойно булькать в кастрюле.              — Вряд ли вас это касается, — наконец бесцветно выдавливает Нола.              Келли берет стакан. Она украдкой следит за ним. Пьёт он жадно, большими глотками, а затем подходит к раковине, чтобы ополоснуть стакан. Лампа над кухонной столешницей вдруг высвечивает его крепкие руки. Нола бы снова невольно засмотрелась, но в этот раз внимание привлекло другое. На внутренней стороне предплечья — крохотный след от автошприца.              — Это что? — Она грубо хватает его предплечье, разворачивает к свету.              — Да так, ничего… — Келли пытается убрать руку, но Нола не даёт.              Он её за дуру, что ли, держит? Она за годы службы повидала достаточно обдолбанных — которых приходилось разгонять перед приездом очередной высокопоставленной персоны — чтобы не понять, что Келли себе что-то вколол.              — Скажи, что ты не настолько глупый, чтобы купить у барыг ту новую дрянь, что поползла по улицам, — цедит в гневе Нола.              Келли чуть качает головой. Ему будто хуже с каждой минутой. На лбу проступила испарина. И на лице вновь то странное выражение… Келли вдруг обхватывает её руку, которой она так и держит его, и медленно ведёт ладонью до локтя. Отчего от лопаток Нолы водопадом вниз устремляются мурашки. Она хочет отшатнуться, но её словно сковало. Келли завороженно следит за путешествием собственной ладони, и тогда Нола наконец вспоминает, где видела такое лицо.              Это был парень, которому ввели АВ-15 . Перед этим её втолкнули к нему в комнату и приказали ни за что не пересекать голубую линию. А всё, что было потом, она предпочитает не вспоминать.              Келли выпускает её, и, слегка качнувшись, хватается за столешницу, чтобы удержать равновесие. Да он же сейчас рухнет! Нола подскакивает к нему, подлезает под его плечо и помогает Келли сесть на койку, прислониться к стене. Его веки бессильно опускаются.              — Чёрт! На тот свет собрался?! — Нола шлёпает его по щекам, но тот не реагирует. Пульс бешеный.              Если притащить его в медицинский отсек, то затем в лучшем случае его уволят со службы. Но учитывая, что хищение или незаконное приобретение АВ-15 — преступление крайне серьезное, Келли ждёт трибунал и он вряд ли отделается малым.              — Всё в порядке, — вдруг приоткрывает глаза он.              — Господи, что ты наделал… — шепчет она. — АВ-15? С ума сошёл?              Келли не спорит. Значит, не ошиблась.              — Тебе же такое нельзя. — Она укладывает его на подушку. Лишь бы оправился. — Откуда ты её только взял?              — Приятель вернул вместо долга.              — В топку таких приятелей. Лучше б ты эту гадость на чёрном рынке сбыл. И то вреда меньше.              — Я думал… — Он дышит часто и с усилием, словно воздуха в отсеке вдруг стало совсем мало. — …что так решусь.              — На что решишься? — спрашивает она, но тут же об этом жалеет. Догадывается ведь, что услышит. У неё и так уже столько проблем. И не нужна ещё одна — мальчишка с неразделенной любовью. Нола просто должна уехать. Наконец уехать — окунуться в ледяную воду с головой, а не заходить по шагу, страшась неминуемого.              — Что поцелую тебя. — Он слабо улыбается с закрытыми глазами, будто и сам понимает, какая это ересь.              — Тогда лучше б ты вколол его мне, — тихо отвечает она.              — Женщинам не дают АВ-15. У вас там что-то разрушается внутри.              — Эндометрий.              — Вот, — подтверждает он, а сам почти спит. — А вам и так тяжело вы́носить.              — Поспи. — Она укрывает его краем одеяла. — Дурак малолетний.              Нола выключает плиту, разрезает курицу и укладывает кусочки в контейнер. Перелёт будет долгим, а на военных самолётах кухни не предусмотрены. Её отправят с группой завершивших обучение новобранцев. Повезло, что удалось организовать её перевод так быстро.              Она садится за столик, приделанный к стене, трёт виски. По мозгам словно торнадо прошелся, раскидав и перемолов все мысли. Даже почитать сил нет, поэтому она включает на планшете судоку. Но уже скоро напоминает о себе режим сна. Нола кладёт голову на предплечья и закрывает глаза.              ❖ · · ❖             Её будит шум воды. Келли встал с постели и отчего-то снял футболку. Он умывает лицо и шею, затем берёт стакан. Из-под крана течёт рыжеватая струйка. Келли замечает, что Нола проснулась, и просит лаконично:              — Пить.              Нола достает из шкафчика бутыль с питьевой водой и наполняет стакан.              — Это не поможет, — тихо говорит она, собираясь передать стакан Келли, но встречается с его голодным, как у зверя, взглядом. Нола коротко кашляет и оставляет стакан на столешнице. Машинально обхватывает своё плечо, желая не то прикрыть вырез майки, не то согреться.              Келли выпивает всё залпом, будто и не было.              — Ещё.              — Не поможет, — повторяет она.              Он встряхивает головой, словно борясь с чем-то внутри. Затем включает воду и подставляет затылок под струю. Потоки воды бегут по лицу, красивой шее, даже по обнажённой рельефной спине. Хоть бы не натворил глупостей. Он наконец распрямляется, перекрывает кран и бросает грубо:              — Откуда знаешь? Мужик твой рассказал?              — Ты злишься из-за этой дряни. Она всегда так работает.              — Нет, я злюсь, потому что ты не можешь быть честной! — повышает голос он.              — Я честна.              — Нет! Ты врешь даже себе!              Нола впивается ногтями в плечо, всё ещё обнимая себя. Пусть говорит, что хочет, если ему от этого станет легче. Сколько рекрутов поливают её грязью за спиной и скольким хочется сделать это ей в лицо? Но только ему она позволит и только этой ночью. Тем более АВ, должно быть, катком плющит его голову и тело. Обрушивать на Келли гневную тираду, пока он в таком состоянии, просто несправедливо.              — Тот раз… Ты поцеловала меня. И после этого — ничего. Мне иногда кажется, что это был сон. Что ты вся была сном. Скажи, что нет.              — Не сон, но лучше было бы им. Да, я всё оборвала, чтобы не усложнять. Но это моя́ ошибка, — Нола повторяет то, что каждый день говорит сама себе. Её вина. И этого не повторится. — Я должна была закончить всё ещё раньше. Дружба с собаственным рекрутом, когда ты бежишь утирать слёзы о его жилетку… да это за гранью этики! А тот раз… Я должна была держать себя в руках.              — Не надо было держать себя в руках. — Келли делает к ней шаг.              — Послушай! — Она упирается рукой в его голую грудь. — Я поступила плохо. Очень плохо. Я тобой воспользовалась, разве не понимаешь? Я знала, что мне рано или поздно придётся уехать, и грустила, что всё должно поменяться, а ты был единственным, кто оказался рядом. Такой светлый, что ли. Добрый.              — Как ты могла мной воспользоваться, если всё это время под угрозой была ты, а не я? Ты доверилась мне. — Он накрывает горячей ладонью её ладонь на своей груди.              — Всё равно это неправильно, — настаивает Нола. — Я поцеловала тебя, потому что мне хотелось забыться, убежать от реальности.              — Ты поцеловала меня, потому что хотелось. Остальное неважно. — Он смотрит с жаром и надеждой, крепче сжимает её ладонь. — Мне тоже так хочется.              Келли кладёт руку ей на поясницу, притягивает Нолу к себе и склоняется к лицу так близко, что она ощущает его дыхание на губах.              — Нет! — Она отталкивает его и отшатывается так резко, что ударяется спиной о край кухонной тумбы. — Да послушай же! Господи, ты не в себе!..              — Нет, я впервые в себе, — в противовес ей бесстрастно отвечает Келли. — А вот ты снова врешь, потому что если дело только в твоей глупой вине, почему всё равно не принимаешь меня? Я ведь не виню тебя. Я взрослый человек и…              — Да потому что сейчас ты не отдаёшь себе отчёт! — не выдерживает Нола. — Эта штука в твоём организме нашептывает тебе всякий бред! Это не игрушка, Эймон! Даже маленькая доза опасна! А в таких условиях вообще неизвестно, как она себя поведёт! О боже… — бормочет Нола, потирая лоб, по которому пульсацией начала расползаться боль. — Тебе вообще не стоит видеть меня.              — Всё дело только в ней? В сыворотке?              — Ты что, не слышишь?!              — ...Или в том, что твоему мужику не нравится, что ты на другом конце страны в окружении юных подкаченных пацанов, и он наконец дал тебе команду «к ноге»? А ты и рада стараться?              — Не раскрывай рта, раз ничего не понимаешь, — шипит Нола. Она сжимает кулаки, чтобы унять дрожь в пальцах. Обещала же себе не злиться, но Келли сейчас просто невыносим! Глупый, наивный мальчишка. — Он для меня никто, как будто ты не знаешь! Всего лишь лучший генетический вариант!              — Но ты для него — нет. Ведь он-то думает о тебе с тех пор, как ему вкололи АВ и показали тебя, да? У него в башке только ты все четырнадцать лет! Разве не в этом смысл?!              — Поэтому тебе и не стоило трогать эту дрянь, — глухо отвечает Нола.              — Останься. — Он снова делает к ней шаг, тянется к ней руками. — Пожалуйста. Я не буду донимать тебя. Хочешь, даже не буду с тобой говорить? Притворимся, что мы друг другу никто. Только не уезжай, пожалуйста.              — Я не могу.              — Но почему сейчас? Ведь есть ещё время.              — Нельзя затягивать.              — Всего год. Со мной.              Она качает головой. Горло словно обмотали леской и душат, давят.              — Полгода, — торгуется он.              — Эймон, так будет только хуже.              — Так и думал… — усмехается он отчего-то игриво.              Её плечи бессильно поникают. Что он вновь собирается выдать? Ему удаётся притянуть её ослабевшее тело в объятья. Он склоняется к ней и шепчет на ухо:              — Ты всё-таки бежишь от меня. Ты что-то почувствовала тогда и испугалась. Такая большая и трусишка.              — Хватит! — Ей снова приходится оттолкнуть его, выпутаться из чужих рук. — Хватит лезть ко мне в голову! Нихрена ты не понимаешь! Не тебе присвоили Метку и приказали жить под одной крышей с неизвестным человеком, делить с ним ужин и постель, а потом зачать от него ребёнка! От мужчины, которого ты видела в первый и последний раз, когда вам было по пятнадцать! А иначе тебя накажут строже, чем насильников и убийц! Я пытаюсь принять это! Вот уже четырнадцать лет пытаюсь! И в армию пошла только потому, что это был единственный способ отсрочить участь! Но ты со своими долбаными чувствами не помогаешь!              Он внезапно хватает её за талию и сжимает почти до боли. Нола только сейчас замечает, что, пока она изливала душу, его глаза неуловимо поменялись. Загорелись чёрным пламенем. Всё верно, вспоминается ей. Ведь мальчиков не просто так пристегивают ремнями по рукам и ногам, прежде чем пустить им в кровь АВ-15.              — Хватит болтать, — цедит Келли и тут же впивается в неё жёстким поцелуем.              ❖ · · ❖             Он отводит её подбородок и всматривается в лицо. Испуганное и растерянное.              — Это не ты, — шепчет Нола.              — Чёрт, ещё раз скажешь, что это не я, я нагну тебя над гребаной столешницей и сделаю то, о чём мечтал так долго.              Он вновь приникает к ней. Она дышит ему в рот, часто и поверхностно.              — Вот умница.              Его язык, словно обладая собственным разумом, по-змеиному проходится по её губам и к щеке. Эймону и самому от себя становится жутковато.              Пить. Так хочется пить.              — Вкусная. Я бы съел тебя. — Он трётся носом об её волосы, прикусывает ухо. Украдкой даже принюхивается, стараясь запомнить её запах, который вдруг стал таким отчётливым и притягательным. — Вот, что поможет, да? — с печалью усмехается Эймон. — Об этом ты говорила?              Он тянет вверх её майку.              — Эймон, — упирается Нола.              — Чш-ш. — Он оставляет лёгкий поцелуй на губах. — Хватит решать за меня, ладно? Ты мне не мамочка. И мне тем более плевать, что ты моя инструкторша.              Нола вновь выскальзывает, но он позволяет ей отступить. Она пятится, пока не натыкается спиной на кухонную тумбу. Эймон подбирается всё ближе. И наконец бежать некуда. Он осторожно снимает её майку, потом тугой топ. Вот оно. Взгляд приковывает её грудь. Отчего-то такая манящая, что во рту набирается слюна. Он обхватывает её рукой, легонько сжимает. Он и представить не мог, что под одеждой Нола такая красивая и… аппетитная в прямом смысле. На её нежной коже проступают мурашки. Неужели замёрзла? Эймон припадает к её груди, чтобы согреть дыханием. Облизывает сосок. Его железный привкус кажется ему приятным, и штаны в паху натягиваются только сильнее. Но как же не хочется торопиться. Нола наконец чуть расслабляется, и её тело становится более мягким, податливым. Он целует дальше, между грудей. Держит Нолу крепко, будто та испарится, стоит разжать пальцы. А есть ли она вообще? Может, всё лишь сладкая галлюцинация от АВ-15? Может, Эймон сейчас катается в поту по своей койке в общем бараке, а не касается той женщины, от которой его голова непременно тупеет. Чтобы проверить, он прикусывает сосок, и Нола вскрикивает. Если и галлюцинация, то очень разумная. Он тут же покрывает место укуса множеством поцелуев. Прости, прости. Ей очевидно нравится: она ласково проводит пальцами по его затылку с коротким ежиком волос, и Эймон готов замурлыкать от наслаждения.              У него всё что-то тянет внутри, не даёт покоя. Жажда не утихает, а только распаляется. И он впервые боится. Не за себя, конечно, а за неё. Ему бы бежать, пряча голову, глаза укрывая от света, что внезапно стал невыносимо ярким, влететь в казарму и под одеялом, пока все спят, прийти наконец в себя. Избавиться от этого напряжения так, как делал всегда, никому не принося вреда, не беспокоя виновницу.              Мысли беспокойно вихрятся под черепом, и вот он уже находит себя возле резинки её казенных шорт из футера, сам не понимая, когда успел опуститься на колени. Свободные шорты сидят на её бёдрах, делая такой сексуальной. Её живот подрагивает не то от возбуждения, не то от волнения и страха. Она смотрит сверху вниз, чуть приоткрыв рот, и он душит в себе порыв подняться и снова впиться в него поцелуем. Возвращает взгляд к резинке. Кажется, что его успокоение близко. Но он же никогда…              Чертова система его отшила! Ползучая Война длилась два десятилетия. Мама рассказывала, как на глазах дорожали продукты, а зарплаты таяли. Война истощила людей, истощила страны. То, что исчезает за пару секунд, распадаясь взрывом на осколки, не может приносить благосостояние. Никому из простых людей это не нравилось, но особенно женщинам. Долго от их гнева отмахивались, а когда обратили внимание, было уже поздно. Планета оказалась объята движением 4B: женщины отказывались от брака, от мужчин, отказывались производить на свет младенцев, которым суждено погибнуть от попавшего в дом снаряда или пули на поле боя. И в тот момент пандемия сделала контрольный выстрел: выкосила и искалечила множество девочек. Эймону всегда странным казалось, что вирус так избирателен, но на этом особо не акцентировали. Короче, у государства вроде как выбора не осталось. Так говорили. Эймон тогда только читать учился. А вот Нола и её одногодки стали первыми, на ком испытали АВ-15 (в то время ещё ранних версий). Вернее, на мальчиках-подростках. Эксперимент прошёл на ура, как будто и не первая попытка вовсе.              Идея была в том, чтобы разделить всех на пары по лучшему соответствию генов. Чтобы «потомство» выросло крепким и здоровым. Только вот… после всех трагедий женщин осталось слишком мало, чтобы хватило на всех. Эймону и не хватило. Да, он всегда был «везунчиком». Нет, это не значит, что он совсем бесполезен. Он стал солдатом. Не весть что, но и кров, и пищу служба даёт. После провала в тесте на парность — сразу имплант. Какие-то гормоны, он не вникал. Понял только, что детей у него быть не может, как и семьи. Семья теперь достояние и ответственность государства. А Распределение — единственный способ вернуть нации былое величие, как-то так президент вещал. Эймон политикой никогда не интересовался, зато мамины рассказы о прошлом слушать любил. Но, только встретив Нолу, по-настоящему задумался, что значит хотеть то, что никогда не станет твоим.              Он тянет шнурки на её поясе, узел развязывается. Спускает шорты, не торопясь. Сглатывает. В горле вновь стало сухо. Он поднимает глаза к Ноле. Хоть бы она перестала так переживать. Сегодняшнюю ночь, последнюю, забудь обо всём. И уж точно не бойся за него. Он как-нибудь справится. Всегда справлялся.              Шорты спадают на пол. Он касается губами нательного белья, облегающего все впадинки и выпуклости. И наконец чётко понимает, что ему нужно. Он снимает с её бёдер последнюю преграду, смотрит с секунду на обнажённую уязвимую кожу и набрасывается на неё ртом. Нола резко вдыхает, её пальчики сдавливают его череп. Эймон от этого припадает к ней лишь плотнее. Оказывается, это похоже на обычный поцелуй. Губы в губы. Его слюна и её густая влага, которая им ещё пригодится. И он следует наитию, высовывает язык и дотрагивается им до маленького бугорка. Нола издаёт прекрасный звук вроде мычания, который показывает, что он сделал что-то хорошее. Эймон продолжает, двигает языком, теперь вдоль её складочек.              — Эймон, ах… — бормочет она. И его имя в её устах звучит так идеально. Он сделает всё, чтобы она повторяла его вновь и вновь. — Глупый, упертый мальчишка.              Он резко отрывается и прикусывает её бедро с внутренней стороны — она приглушённо взвизгивает, но, кажется, всё понимает. Хватит называть его мальчишкой. Если бы она не видела в нём мужчины тогда, полтора месяца назад, не стала бы его целовать. Сначала нежно, а потом так страстно, что у него потемнело в глазах и было трудно отпустить ее, когда она наконец отстранилась. Ему хотелось отплатить ей тем же — довести до умопомрачения.              Она ставит ногу ему на плечо, откидывается назад, чуть привстаёт на носочках, позволяя ему как следует себя вылизать. Чем он и занят. Она всё мокрее. Её сок вперемешку с его слюной стекают по его подбородку, голой груди. А его горячее тело благодарно хотя бы такой помощи, ему безумно жарко. Он обхватывает её под ягодицы, буквально сажая на лицо. Его зубы почти клацают, жаждя откусить сладкий кусочек. Она наконец стонет. Так тонко и тихо, словно птичка. И ему чудится, будто он мог бы кончить только от одного этого звука. Он целует и лижет истово, не стыдясь того, как причмокивают его губы, как хлюпает лоно, готовое к чему-то большему. К тому, чего он безотчетно желал ещё до их первого поцелуя. К тому, о чём мечтал последние пять минут перед каждым отбоем. И что он так любил видеть во снах.              Член так напрягся, став словно каменным, и Эймон испугался, как бы разрядка не наступила раньше, чем он сможет его достать из штанов и приладить. Но её рваное дыхание, сжимающиеся на его затылке пальчики, текущее лоно подсказывают: он ещё не закончил. Он вновь проводит по своей любимой языком, коря себя за то, что отвлекся. Он хочет помочь себе руками, раздвинуть её ноги как можно шире и ласкать тот бугорок, что приносит ей особую радость. Он подхватывает её удобнее, ягодицы скользкие. Мизинец вдруг погружается прямо в Нолу, и Эймон замирает. Не больно ли ей? Но она лишь закусила губу и зажмурилась. Тогда Эймон вводит палец глубже, не отрывая взгляда от лица Нолы.              — Да… — шепчет она и подаётся бёдрами навстречу его руке.              Эймон сжимает зубы. Чёрт. Член до боли напряжён, трется о ткань, и будто вот-вот изольется. Эймон встряхивает головой, стараясь прийти в себя. Он вынимает покрытый смазкой мизинец и быстро облизывает, пока не заметила Нола. Не хочется упускать даже каплю. Эймон устраивается поудобнее, ртом обхватывает её губы и вновь вставляет палец. Он двигает языком и рукой. Находит темп. Нола, кажется, даже раздвигает колени всё шире, подставляясь ему. И вдруг она порывисто выдыхает, стонет громче, и Эймон чувствует, что останавливаться никак нельзя. Он ласкает языком всё чаще. Палец вонзается всё резче, давит изнутри. Через мгновение Нола расслабляется, и даже чуть сползает спиной по кухонной тумбе. Эймон удерживает её. И пока она не совсем отошла, он выпрямляется и встаёт. Её крепкое от тренировок тело всё ещё довольно небольшое по сравнению с его, Эймона. Это немного льстит и только сильнее заводит.              — Эймон, ты… — Она вдруг упирается ладонью в его грудь, собираясь, только подумай, опять его остановить.              Он обхватывает её запястье и перекладывает к себе на плечо. А её вечно всё рационализирующий рот занимает поцелуем. Эймон подсаживает её на кухонную тумбу, вмещаясь между порозовевших бёдер. Быстро справляется с собственными штанами, те падают на пол. Наконец-то спускает и трусы, в которых истомился набухший член. Головка трётся о влажные складки, пока Эймон прикусывает губы Нолы и качает тазом взад-вперёд, желая растянуть момент. Он останавливается, прижимаясь лбом к её лбу, глубоко дышит возле её рта. И толкается вглубь. Нола коротко пищит, как мышка, словно не ожидала, что он всё-таки решится. Он обхватывает её лицо ладонями и направляет к себе, чтобы она не отрывала от него взгляда. Господи, как же в ней хорошо. Он утыкается лицом в её шею. Двигается медленно и плавно. Только бы это длилось как можно дольше. Её ногти приятно вонзаются в его спину, а хриплый стон ласкает уши.              — Ты нужна мне, — шепчет Эймон. — Останься.              Она не отвечает, только тянет его к себе ещё ближе. Он входит в неё несколько грубее, не нарочно, конечно, но как же злит. Каждый раз она ускользает, отмалчивается. Он стаскивает её с тумбы и удерживает на весу, впившись пальцами в задницу. Сверлит взглядом её глаза, но ответить не просит. Может, ей нужно доказательство его преданности?              Он относит её в постель, узкую и жёсткую. Осторожно укладывает её на подушку и нависает над Нолой, так и оставаясь внутри.              — Ты очень красивая с распущенными волосами. — Он аккуратно очищает её лицо от прядок. — Такая невинная.              Она усмехается.              — Я не невинная.              — Молчи. — Он наклоняется и целует её, пока она не наговорила чего-нибудь такого, что вернёт её мыслями к жестокой реальности.              Он отстраняется, сжимает её лодыжку и заставляет согнуть ногу. Удерживая вес на одной руке, Эймон скользит вглубь. Так видно каждую её эмоцию. Нола чуть выгибается в спине, словно тянется к нему, и он не может не поцеловать выемку под её шейкой.              — Тебе нужна не я. А хоть кто-то, — выговаривает она, прерывисто выдыхая. — Ты просто одинок.              Пальцы невольно сжимаются сильнее вокруг её щиколотки, и у Нолы едва заметно дёргается верхняя губа.              — Мне нужна ты.              — Ты очень юн и пока не понимаешь…              Он тут же отстраняется и предупреждает:              — Если не хочешь, чтобы я что-нибудь затолкал в твой рот, заткнись.              — …Не понимаешь, что отдирать вросший в плоть пластырь больнее.              Чёрт бы тебя побрал, Нола!              Он резко выходит из неё. И не дав ей сообразить, быстро переворачивает её на живот. Она успевает только пискнуть, прежде чем её рот зажимает его ладонь. Прости, но так будет лучше. Свободной рукой он поднимает её бёдра. Отлично. Этот вид взрывает мозг, хочется вновь припасть к ней и хорошенько вылизать. Обе дырочки блестят влагой в слабом белом свете. Эймон приставляет палец к той, что потуже, но проникать не собирается, лишь поглаживает. Затем берёт член в кулак. Тело Эймона чуть потряхивает. Он так возбужден. Как это вообще можно сравнивать с дрочкой? Он приставляет головку к её мокрым губам. Как ни странно, но Нола сама будто просит. Выгибается, словно не дождётся, когда он наконец снова вставит. Или это опять проделки АВ? Он зажмуривается на мгновение, чтобы успокоить бешеное сердце. На предплечье вокруг следа от тонкой иглы расплылся синяк. Может, это и правда не он, не Эймон? Он ведь не представляет, каким должен быть без той химии, которой сейчас заражена его кровь. Он слыхал, что люди в постели могут меняться. А от Нолы ему всегда сносило крышу, хотя он и не признавался сам себе. Когда он в первый раз её увидел, то слегка опешил. Разве не должны были их назначить инструктору-мужчине? Но когда она наорала на ухмыляющихся парней так, что у тех от страха и немой ярости чуть вены на бритых висках не полопались, и заставила отжиматься весь взвод, пока у них не отнялись руки, тогда-то у Эймона в голове всё сложилось. Просто с ней не будет.              Он честно пытался её возненавидеть, как большинство новобранцев. Даже выдавливал смешок на очередную шутку про недотрах у стальной стервы, как они её прозвали. Ведь та уже давно должна была обхаживать своего мужика, назначенного ей Распределением, и баюкать третью детку на благо нации. Вместо этого она валяет в пыли и грязи таких же, как Эймон, неудачников, отвергнутых системой. Всё так и продолжалось, пока однажды он случайно не подслушал, как по телефону она дрожащим голосом объясняла матери, почему не может вернуться домой, хотя здесь её всё достало. Стальная стерва начала обрастать кожей. И он уже ничего не мог поделать.              Он входит в неё сзади. Под черепом градом рассыпается удовольствие. Эймон стискивает её мягкий бок, и она чуть слышно шипит от боли. Он снова извиняется про себя и ослабляет хватку. Вот бы снова увидеть, как она кончает. Отчего-то казалось, что он запомнит это на всю жизнь.              — Я буду ждать тебя, поняла? — Он врезается в неё, вырывая из её горла стон. И почувствовав, как размыкается её рот, Эймон плотнее зажимает его ладонью, чтобы она не смела возразить. — Может, через десять лет. Может, через двадцать. Я уже буду не таким юным. А ты будешь всё такой же красивой. Мы встретимся. И мне плевать, где будет твой двинутый мужик. Я найду тебя. Обещаю. Трахну за все десять, двадцать лет. И больше никогда не отпущу.              Она лишь что-то мычит. Подаётся к нему задом, словно желая, чтобы он вошёл ещё глубже. И ему уже так не терпится спустить. Низ живота неприятно потягивает от перенапряжения, но Эймон всё не может, и член всё такой же твердый. Видимо, это чертова АВ-15 всё не даёт ему найти покой. Нола, как всегда, оказалась права: зря он к этой дряни притронулся. Тогда Эймон распрямляется, берёт Нолу за бёдра и резко насаживает её на стоящий колом член. С её губ слетает звонкий стон, но тут же обрывается. Видно, вспомнила, какие тонкие стены в жилых отсеках. Вот умничка. Тихая умничка. Эймон разгоняется, крепко удерживая Нолу. Она сама зажимает свой рот ладонью, наверное, боится, что будет громкой. Когда-нибудь они обязательно это устроят, ему хочется послушать. А пока это невероятно возбуждает. Он движется в ней всё быстрее. И в конце концов понимает, что скрываться бесполезно: шлепки бёдер любому выдадут, что происходит в комнате сержантки Маккарти. Но Эймона вдруг перестаёт это волновать: Нола глубоко втягивает воздух, её тело деревенеет на несколько секунд и лишь затем расслабляется. Она… кончила? Снова? Боже мой. Это лучший день в его жизни. Но это ещё не всё.              Он оставляет Нолу и ложится рядом набок. Прижимается грудью к её спине, вновь пристраивает член и входит. Она стала такой податливой и безмятежной, как будто доля истины в тех мерзких шутках новобранцев всё же была, и ей вправду чуть помогло бы, если бы Эймон сообразил пораньше и трахнул её как следует.              Он всё двигается в ней. Она тихонько поскуливает, и, кажется, всё ещё получает удовольствие. Тогда Эймон снова ускоряется, головка вновь и вновь толкается в горячую влажную стенку. Это эгоистично, но так приятно. Он не замечает времени, продолжая вдалбливать себя в Нолу. И тогда долгожданный оргазм наконец наступает. Скручивает тело, не даёт пошевелиться. Такой сильный, как никогда. Эймон не может остановиться и, схватив Нолу за бедра, продолжает насаживать на себя, а потом вдруг всё. Штиль. Необъятное спокойствие. Ему чудится, что он слышит, как пыль оседает на пол. Как стучит сердце уставшей Нолы. Эймон целует её в висок, как бы извиняясь, и прижимает её к себе.              — Как ты? — шепчет он, приподнявшись на локте.              Она блаженно выдыхает и улыбается, не открывая глаз, будто вот-вот уснёт. Такая же умиротворённая, как он сам. Эймон усиленно моргает, не желая сдаваться сну. Ведь тогда часы пронесутся за одно мгновение, а уже утром… Ему об этом даже думать не хочется. Он крепче стискивает Нолу в объятьях. Именно так и должно быть каждую ночь, он знает. И только так.              — Какой он, твой парень? — спрашивает Эймон и сам удивляется. Опять проснулось эго и желает услышать, что для Нолы тот мужчина никто, и Эймон всегда будет лучше. А Нола, выходит, снова права. Видимо, он и правда всё ещё отчасти мальчишка, капризный и самолюбивый.              — Тощая шпала. Только глаза выразительные. Большие и с пушистыми ресницами. — Нола затихает, и Эймону кажется, что та всё сказала, но она добавляет: — И дикие.              Помолчав, Эймон задает новый вопрос:              — Ты веришь, что всё это ради нас, ради родины?              Она гладит его руку, раздумывая.              — Я уже достаточно большая, чтобы верить, что кому-то, кроме мамы, на меня не насрать.              ❖ · · ❖             Нола надевает форму, проглаживает ладонями бока — глупая привычка, что всё должно быть идеально. На кровати, обняв подушку, спит Эймон. Вот кто из них на самом деле выглядит невинно. Грудь что-то неприятно сдавливает, но Нола не разрешает себе поцеловать его на прощание, и, надев рюкзак, бесшумно выскальзывает из отсека.              В снабжении сдает ключ-карту.              — Я залила очиститель в канализацию, — врёт она. — Подождите часа три, прежде чем туда пойти. От вони голова раскалывается.              Её и взвод молодых солдат погружают в самолёт. Пожалуй, это последний раз, когда она присматривает за новичками. Сейчас скорее из-за привычки, чем прямой обязанности.              Когда открывается трап, под крики её бывшего коллеги пареньки трусцой покидают самолёт, а она следом, уже не торопясь. Глаза вдруг ослепляет солнце. Это ведь именно оно? Тот шарик света, что у неё дома прячется за вечным смогом. А следующее, что она замечает, — мужчина в костюме, похожий на дипломата из новостей. Таких у них тоже не водится. Что он тут забыл? Столкнувшись с ней взглядом, он опускает голову. Смутился, что ли? Отчего бы?.. Такой важный на вид, не то что она в поношенной, хотя и чистой, форменной куртке с закатанными рукавами.              Нола подходит ближе, догадавшись, что он к ней. И тут вдруг узнаёт и с трудом удерживается, чтобы не отшатнуться от воплощения старого страха. Здесь она, солдатка со знанием рукопашного боя, в безопасности. Но взволнованное подсознание всё равно не успокаивается. Вдруг в этого мужчину снова вселится монстр? Его почти звериный рёв до сих пор иногда звучит в кошмарах, как и треск ремней под напором с виду субтильного подростка. Она отлично помнит, как тот увещевал и требовал, чтобы Нола подошла, пересекла злосчастную голубую линию, за которую ни в коем случае нельзя заступать. Нола тогда и вообразить не могла, что ему может от неё понадобиться.              — Сержантка Маккарти… — начинает было он, на секунду осмелев и встретившись с ней взглядом, но тут же заминается и вновь отводит глаза.              Нола успевает заметить, что они у него вовсе не черные, как тогда, а серые. Но главное, полностью человеческие — не животные. С первой встречи он будто ещё больше вытянулся, но и оброс мышцами. Красивый.              — Ждал? — невпопад шутит Нола.              Он вновь поднимает глаза — всё такие же огромные и в обрамлении пушистых ресниц — и отвечает неожиданно уверенно:              — Четырнадцать лет.              ❖ · · ❖             Эймон открывает глаза. Сквозь щели горизонтальных ставней с улицы пробивается противный сероватый свет. Горло дерёт от сухости. Он, держась за стену, доходит до раковины, припадает к крану и жадно пьет, не замечая ржавого привкуса. За гулом в ушах не разобрать мыслей, и пока это его спасение. Но внутри — он уже чувствует — что-то назрело, пустило корни по жилам, захватив всё тело и разум. Это ощущение — тянущее, сдавливающее, гадкое — что он совсем один. Эймон прислушивается, желая услышать голос. Зажмуривается, и под веками встаёт лицо. Предплечье зудит от укола. Нола никогда не могла принадлежать ему — факт. Но теперь он сам полностью принадлежит ей.