Я всё ещё могла видеть

Они шли быстро, почти бегом, будто страх за Миллинга не был страхом за него — а страхом за то, что он может продолжить, что его ярость не закончилась камнем и землёй. Я шла первой, несмотря на раны. Ноги гудели, всё тело казалось тяжёлым, а капюшон — слишком тёплым, будто он хранил не только остатки лица, но и мою решимость. Фаррин что-то спрашивал — тихо, почти невпопад. Джек пытался вызывать кого-то по рации, не получал ответа. Алиша всё чаще смотрела в мою сторону, не с вопросами, а с тревогой, которую не озвучивают, потому что знают: слова ничего не исправят. Когда мы вышли на улицу, я остановилась первой. На земле — ничего. Ни тела. Ни следов лап. Ни обрывков ткани. Только… она. Мокрая, густая, тяжёлая лужа крови. Тёмно-красная, почти чёрная в свете прожекторов. Разливалась от того места, где я ударила. Где он рухнул. — Здесь, — сказала я, голос сорвался на втором слоге. Они замерли. Алиша присела рядом, будто искала улики, следы — хоть что-то. Фаррин хрипло выдохнул, Джек просто отступил на шаг, будто знал: здесь не будет тела. И это значит — хуже, чем смерть. — Он ушёл, — прошептала Алиша. — Не погиб. Не остался. Просто… ушёл. Я ничего не ответила. Только смотрела. На землю, на траву, на кровь — и понимала: он не исчез. Он просто завершил свою демонстрацию. Оборотни ушли. Миллинг — ушёл. И у школы осталась только тишина, в которой нельзя понять, победили ли мы. Или просто пережили. Ветер поднялся неожиданно — не сильный, не резкий, но достаточно живой, чтобы зацепить ткань капюшона, потянуть её вбок. Я не успела среагировать, не удержала, не прикрыла. Капюшон соскользнул, и мгновение стало бесконечным. Алиша застыла первой. Затем — Джек, затем — Фаррин. Никаких слов. Ни ахов, ни выкриков. Только тишина — настолько плотная, будто ночь сама решила остановиться, чтобы дать им время осознать. Моё лицо было — не лицом. Правый глаз — залит кровью, не видит, не реагирует. Щека — рассечена вдоль скулы, порезы перекликаются как следы когтей. Лоб — исчерчен, нос — вздут, губы — порваны. Шея — будто зажата в невидимой петле. Плечи — окровавлены, тянутся вниз, вся ткань пропитана тем, что должно оставаться внутри. Грудь — дышит коротко, рёбра — хрустят при каждом движении. Алиша сделала полшага — как будто хотела подойти, но остановилась. — Господи… — выдохнула она. Даже её голос прозвучал чуждо, будто откуда-то извне. Джек отвернулся. Не в отвращении. В бессилии. Фаррин смотрел дольше всех. В его лице — не было ни ужаса, ни жалости. Только факт. Неподвижный, глубокий. Я стояла перед ними. Ни гордо. Ни сломленно. Просто — стояла. — Ты… — начал Джек, но сорвался. — Это всё… это он? Я кивнула. Не рыдала. Не оправдывалась. Просто сказала: — Но я живу. Алиша шагнула ближе. Её рука — потянулась, почти коснулась моего плеча, но остановилась на воздухе. — Ты не просто жива, — сказала она. — Ты всё ещё стоишь. Я взглянула на них. Троих. Людей, которые когда-то были моей группой, моей тенью, моим поводом дышать глубже. И теперь — видели, что осталось от меня. — Пошли, — произнесла я. — Школа не закончилась. Только началась. Они не спорили. Мы пошли вместе. И если теперь моё лицо стало напоминанием — значит, оно будет напоминанием не о боли. А о том, что человек может не исчезнуть, даже когда всё вокруг решает, что он — всего лишь остаток. В школе царила тишина, не как после хаоса, а как будто сама структура замерла в уважении к тем, кто всё ещё ходит по её коридорам. Мы зашли в кабинет, где раньше проходили ночные собрания преподавателей. Свет был приглушён, столы сдвинуты, будто случайно, но давали ощущение уюта. Я села на край, почти не сопротивляясь, хотя каждое движение отзывалось болью. Алиша принесла аптечку. Ни вопросов, ни резких слов — просто руки, которые знали, что делать. Она очистила лицо, не отворачиваясь, не сглатывая от вида крови. Пальцы — точные, аккуратные, почти нежные. Кожа горела, но не от ран — от того, что кто-то всё ещё видел меня. Такой. И не отворачивался. Она заматывала бинты ровно, слои ложились аккуратно. Под правым глазом — под защитной тканью — осталась пустота, которую ни ткань, ни слова не могли заполнить. Но она не пыталась залатать душу. Только кожу. Этого было достаточно. — Ты должна отдохнуть, — сказала она тихо. Я улыбнулась — уголком губ, где ещё оставалась кожа. — После. Фаррин стоял у окна, наблюдая, будто сам боялся вмешиваться. И когда Алиша закончила, он откинулся назад, сделал паузу — и выдал: — Если ты так появишься завтра на собрании, нам придётся называть тебя Мумией века. Только не ходи в белом, а то начнут приносить подношения. Джек, сидящий в углу, выдохнул — первый звук за всё время. Я — хрипло рассмеялась. Алиша — чуть фыркнула, но не спорила. Это не было исцелением. Не было прощением. Это был — момент. Где боль отступила. Где бинты стали не напоминанием о разорванной плоти, а доказательством: кто-то всё ещё хочет, чтобы ты продолжала. И я — продолжала. Даже если больше никогда не смогу смотреть на мир двумя глазами. Я всё ещё могла видеть. Тех, кто остались рядом.