Глава II

            Академия находилась на границе Малого Палея и Ердена. Вообще, Адритея делилась на семь округов, Малый Палей соседствовал со столичным — с Большим. В городах первого жили мелкие чиновники, семьи, чьё поколение отдаляется от знаменитых когда-то родственников — в целом те, кто был богат, но, по меркам центра, недостаточно. Второй населяли люди приличного достатка: государственные служащие, известные артисты, мастера-механики и изобретатели, машинисты паровозов, пилоты паропланов, дирижаблей; Семья Ортон была родом из Малого, а, значит, у них на кухне всегда были фрукты в сахаре и орехи, и всё благодаря когда-то существовавшей традиции передавать своё ремесло по наследству. Однако не бывает такого, чтобы каждый ребёнок непременно имел желание копаться в масленых деталях и полосовать чертёжную бумагу, а потому от тех великих людей остались только замыленные фотографии с локомобилями и самодельные игрушки в чулане — пыльные и давно уже не заводные.             Родители Нэнси знали чудовищно мало о великом прошлом семьи Ортон. Или же небрежно сваленные в погребе, ржавые семейные реликвии, которые приносила дочь, напоминали им о горькой правде - о том, что они утеряли великое наследие своей фамилии, и потому они лишь отмахивались, оправдываясь, что уже ничего не помнят.             Зато очень многое могла рассказать сестра матери - тётя Джанна. Она никогда не была скупа на слова и с удовольствием могла часами ворошить омут своих воспоминаний. Каждый раз, уезжая к ней гостить в свободное от учёбы время, девочка брала с собой очередные найденные в закромах дома потеряшки, чтобы услышать о них потрясающие истории.             Удивительно было то, как много помнила тётушка Джанна. Несомненно, именно это очень сильно повлияло на Нэнси. Родители поддержали идею поступления в Академию. Несмотря на то, что такой большой шаг дочери вызывал у них сомнение и страх, для них это был шанс искупить свою вину за равнодушие к фамильной памяти.

***

            Нэнси покрутилась у зеркала, новая драповая юбка провернулась вдогонку. Ватные подкладки у пояса и выправленная белая праздничная блуза создавали подобие талии на почти мальчишеской фигуре, которая всё не желала округляться. На шее красовался тонкий белый галстук, аккуратно завязанный в бант; цветные чулки пришлось заменить на чёрные. Вид строгой и безупречно чистой формы вызывал у девочки чувство собственной важности. Нэнси так нравился этот костюм, что летом она надевала его по нескольку раз за день, и если бы мать его не отобрала, то та наверняка бы вросла в него.             — А заколка-то! Дашь примерить? — в отражении показалось лицо Антаны — новой знакомой Нэнси. — Везде узнаю эти две буквы! Ты тоже заказываешь украшения у Энъеди Лорно?             — Бывает иногда... Столько мастеров, что уже и не помню, — та выталкивала из себя слова, с трудом ворочая языком.             — Вот у меня его лавальер: папа купил, чтобы я хорошо училась. Он на "ты" со всем Алмазным кварталом...             Дальше Нэнси уже не слушала. Смотря в глаза своему отражению, она пыталась понять свои чувства: странную смесь стыда, страха и облегчения, от которой даже вспотела спина. Нэнси никогда не заказывала украшений, тем более в Алмазном квартале, и о мастере таком ничего не слышала. Но одна только мысль о том, что Антана может об этом узнать, вызывала у неё желание убежать и спрятаться.             Полетели учебные дни. Нэнси знала, что будет непросто, но в своих силах не сомневалась. Она ощущала небывалое воодушевление от новой, почти взрослой и самостоятельной жизни, вдали от дома и настойчивой опеки родителей. Увлечённая этими чувствами, она не торопилась писать письма домой.             Каждый день, едва коснувшись головой подушки, девочка словно проваливалась в тёмную нору и выныривала с другого её конца, оказываясь в следующем дне недели. Одним утром Нэнси ощутила во всём своём теле ломящий протест против непрогретой с ночи комнаты. Пролежав так ещё несколько минут, она, приложив нечеловеческие усилия, наконец поднялась и увидела, что единственная всё ещё сидит в постели, в то время как её соседки давно закрутили папильотки и уже выбирают блузки. С того дня Нэнси больше не позволяла себе просыпаться хоть минутой позже, чем они. А если тело было с этим не согласно, его ожидала ледяная вода или ровно пять минут стояния на холодном полу у окна. Можно было бы и дольше, но, увы, не позволяло время.

***

            Очки профессора были настолько массивны, что прочитать эмоции на его лице было невозможно. Он стоял спиной к большой зелёной доске и рассматривал класс, останавливая взгляд на каждой ученице. Его широкий рот то ли не имел губ, то ли они были поджаты в вечном напряжении.             — Честно сказать, — начал он, — я очень удивлён тому, что с каждым годом женские классы становятся всё больше. А ведь это катастрофа. Скажите мне, как вы будете создавать ровный чертёж с ребёнком на руках или готовя семье обед? Или развешивая бельё? И как фурнитурщик поймёт по такому безобразию, какие вам нужны детали? Я, конечно, не дам вам филонить, такие уж у меня принципы. Но прошу вас, в будущем оставьте чертёжное дело мужу, а сами позаботьтесь о том, что он достаточно сыт, чтобы работать.             Нэнси растерянно нахмурилась.             — Что за выражение лица? — Она вздрогнула и ощутила резкий укол в животе. — Встаньте, когда учитель к вам обращается. Вас не учили очевидным манерам в вашей деревенской школе?             Профессор смотрел не на неё. В другом конце класса одна из учениц встала с места и откинула за спину две длинные черные косы.             — Назовите станцию.             — Корлумик.             По классу прокатился шёпот. Нэнси удивлённо вскинула брови: это очень далёкая станция...             — Что вам не понравилось в моих словах?             — Описание, которое вы дали моему будущему, господин профессор.             Тонкий рот профессора растянулся в улыбке.             — Черчение, — он выждал долгую паузу, чтобы завладеть вниманием, — это начало любой детали. Это — первый шаг, от которого зависят все последующие. Ошибка недопустима. Неверный расчёт, кривая линия — и поезд сошёл с рельс, и пароплан разбился, едва оттолкнувшись от земли. Вы должны осознавать эту ответственность. Иначе, сделайте одолжение: уйдите. Уйдите, бросьте и больше никогда не притрагивайтесь к чертёжной бумаге.             Сухая фигура остановилась перед ученицей, сжимая длинную железную указку и потирая пятнистые стариковские руки. Коричневый костюм висел на его теле, словно на гардеробной вешалке, белые волосы, словно нарисованные или приклеенные, были зачёсаны и имелись только на одной половине черепа. Нэнси смотрела на сокурсницу: выражение её лица оставалось каменным и непоколебимым, но всё её тело было напряжено так, словно в него вонзилось множество иголок. Профессор шагнул ближе и, замахнувшись, полоснул по воздуху указкой, заставив аудиторию вздрогнуть. Ученица побледнела.             Нэнси вжалась в стул. В желудке что-то стянулось в узел.             — И вы, — Нэнси ощутила, как похолодели её спина и руки, потому что указка теперь смотрела на неё, — Вы тоже, кажется, были не согласны?             Ничего не отвечая, она, как пришпоренная, тут же встала с места и покраснела, встретившись взглядом с однокурсницей. Нэнси узнала девочку: Антана выгнала её из купе, когда та попросилась к ним, сказав, что в хвосте совсем не осталось мест.             — Станция?             — Малый Палей.             Профессор одобрительно кивнул:             — Очень хорошо.             В следующее мгновение он обратился ко всему классу:             —Наше обучение мы начнём с того, что каждая из вас покажет, что умеет. Предоставьте мне чертёж своей лучшей работы. Тех, кто боится запачкать платье, прошу сразу покинуть класс. А для вас двоих, — Он сделал паузу, — Пусть это будет состязанием. Приступайте.             Перо скользило в потной ладони, рука вела кривые линии, боясь ошибиться. Профессор Ференци — так его звали — сказал, что не потерпит карандаша. Нэнси становилось то жарко, то холодно, а времени оставалось всё меньше и меньше. Наконец она смогла вывести из головы на бумагу чертёж одного своего шагающего солдатика, и учитель тотчас же объявил о конце соревнования.             Вдруг по аудитории прокатился вопль.             — Дура! Что ты наделала?!             Соперница Нэнси вскочила с места — из опрокинутой чернильницы на пол стекала чёрная струя. Очевидно, работа была испорчена.             — К сожалению, ни один механик не сможет прочесть такой чертёж, — профессор поднял за уголок промокший лист бумаги. Бесформенная клякса, расплываясь, доедала аккуратные линии. Подбородок девочки затрясся.             — Может быть, в следующий раз жизнь не накажет вас за дерзость? Не забудьте подписать свои имена и станции! Урок окончен.             Победа была за Нэнси.             За обеденным столом шло бурное обсуждение.             — Как-как её зовут?             — Таскира.             Девочки захихикали.             — Римма, скажи честно, ты нарочно пролила чернила? Мы никому не скажем.             Римма улыбнулась, и остальные одобрительно загудели.             Нэнси с трудом жевала еду, слушая, о чём говорят сокурсницы.             — Её работа ведь была лучше, чем моя. Это как-то несправедливо...             Антана поморщилась и махнула рукой:             — Скажешь тоже! Пусть эти приезжие выскочки знают своё место. Сравни: где ты училась и где она! Ты просто не могла собраться с мыслями, я же видела.             Нэнси задумалась. Слова звучали вполне убедительно: чертёж правда вышел не такой, как хотелось, потому что она сильно волновалась. Нэнси закончила очень престижную школу, так что эта Таскира никак не смогла бы сделать лучше.             — Да может она просто готовый достала, пока я не видела! — заверила Римма.             — Ничего, её здесь быстро на место поставят, — добавила ещё одна девочка из компании.             На этом и сошлись.             Столовая почти опустела. Нэнси решила остаться и домучить тарелку. Ситуация на уроке черчения не давала ей покоя. Переживания портили аппетит...             Вдруг напротив неё уселась тёмная фигура. Юноша улыбнулся, но из-за опущенных уголков глаз его взгляд всё равно казался грустным.             — Тише-тише, смотри, не подавись.             Двоюродный брат Нэнси, Исаак, был похож на грача: чёрные волосы, чёрные, острые, низкие брови, чёрная форма третьекурсника. Даже форменная лента под воротником была тёмно-синяя, как перелив пера. Жаль только, что такой крючковатый нос обычно зовут орлиным, а не грачиным.             — Я искала тебя на перроне, но не нашла. Вы, старшие, все одинаковые.             — Время, Нэнси. Ты что, уронила мои часы под поезд? Обед закончился десять минут назад, а ты ещё сидишь. Тебе здесь не кафе, — он украдкой кивнул на буфетчицу, и девочка поймала на себе её пристальный взгляд, — Поговорим где-нибудь в другом месте. Расскажешь мне, как твои первые дни. Академия находилась на границе Малого Палея и Ердена. Вообще, Адритея делилась на семь округов, Малый Палей соседствовал со столичным — с Большим. В городах первого жили мелкие чиновники, семьи, чьё поколение отдаляется от знаменитых когда-то родственников — в целом те, кто был богат, но, по меркам центра, недостаточно. Второй населяли люди приличного достатка: государственные служащие, известные артисты, мастера-механики и изобретатели, машинисты паровозов, пилоты паропланов, дирижаблей; Семья Ортон была родом из Малого, а, значит, у них на кухне всегда были фрукты в сахаре и орехи, и всё благодаря когда-то существовавшей традиции передавать своё ремесло по наследству. Однако не бывает такого, чтобы каждый ребёнок непременно имел желание копаться в масленых деталях и полосовать чертёжную бумагу, а потому от тех великих людей остались только замыленные фотографии с локомобилями и самодельные игрушки в чулане — пыльные и давно уже не заводные. Родители Нэнси знали чудовищно мало о великом прошлом семьи Ортон. Или же небрежно сваленные в погребе ржавые семейные реликвии, которые приносила дочь, напоминали им о горькой правде - о том, что они утеряли великое наследие своей фамилии, и потому лишь отмахивались, оправдываясь, что уже ничего не помнят. Зато очень многое могла рассказать сестра матери - тётя Джанна. Она никогда не была скупа на увлекательные истории и с удовольствием могла часами ворошить омут своих воспоминаний. Каждый раз, уезжая к ней гостить в свободное от учёбы время, девочка брала с собой очередные найденные в закромах дома потеряшки, чтобы услышать о них потрясающие рассказы. Удивительно было то, как много помнила тётушка Джанна. Несомненно, именно это очень сильно повлияло на Нэнси. Родители поддержали идею поступления в Академию. Несмотря на то, что такой большой шаг дочери вызывал у них сомнение и страх, для них это был шанс искупить свою вину за равнодушие к фамильной памяти. *** Нэнси покрутилась у зеркала, новая драповая юбка провернулась вдогонку. Ватные подкладки у пояса и выправленная белая праздничная блуза создавали подобие талии на почти мальчишеской фигуре, которая всё не желала округляться. На шее красовался тонкий белый галстук, аккуратно завязанный в бант; цветные чулки пришлось заменить на чёрные. Вид строгой и безупречно чистой формы вызывал у девочки чувство собственной важности. Нэнси так нравился этот костюм, что летом она надевала его по нескольку раз за день, и если бы мать его не отобрала, то та наверняка бы вросла в него. — А заколка-то! Дашь примерить? — в отражении показалось лицо Антаны — новой знакомой Нэнси. — Везде узнаю эти две буквы! Ты тоже заказываешь украшения у Энъеди Лорно? — Бывает иногда... Столько мастеров, что уже и не помню, — та выталкивала из себя слова, с трудом ворочая языком. — Вот у меня его лавальер: папа купил, чтобы я хорошо училась. Он на "ты" со всем Алмазным кварталом... Дальше Нэнси уже не слушала. Смотря в глаза своему отражению, она пыталась понять свои чувства: странную смесь стыда, страха и облегчения, от которой даже вспотела спина. Нэнси никогда не заказывала украшений, тем более в Алмазном квартале, и о мастере таком ничего не слышала. Но одна только мысль о том, что Антана может об этом узнать, вызывала у неё желание убежать и спрятаться. Полетели учебные дни. Нэнси знала, что будет непросто, но в своих силах не сомневалась. Она ощущала небывалое воодушевление от новой, почти взрослой и самостоятельной жизни, вдали от дома и настойчивой опеки родителей. Увлечённая этими чувствами, она не торопилась писать письма домой. Каждый день, едва коснувшись головой подушки, девочка словно проваливалась в тёмную нору и выныривала с другого её конца, оказываясь в следующем дне недели. Одним утром Нэнси ощутила во всём своём теле ломящий протест против непрогретой с ночи комнаты. Пролежав так ещё несколько минут, она, приложив нечеловеческие усилия, наконец поднялась и увидела, что единственная всё ещё сидит в постели, в то время как её соседки давно закрутили папильотки и уже выбирают блузки. С того дня Нэнси больше не позволяла себе просыпаться хоть минутой позже, чем они. А если тело было с этим не согласно, его ожидала ледяная вода или ровно пять минут стояния на холодном полу у окна. Можно было бы и дольше, но, увы, не позволяло время. *** Очки профессора были настолько массивны, что прочитать эмоции на его лице было невозможно. Он стоял спиной к большой зелёной доске и рассматривал класс, останавливая взгляд на каждой ученице. Его широкий рот то ли не имел губ, то ли они были поджаты в вечном напряжении. — Честно сказать, — начал он, — я очень удивлён тому, что с каждым годом женские классы становятся всё больше. А ведь это катастрофа. Скажите мне, как вы будете создавать ровный чертёж с ребёнком на руках или готовя семье обед? Или развешивая бельё? И как фурнитурщик поймёт по такому безобразию, какие вам нужны детали? Я, конечно, не дам вам филонить, такие уж у меня принципы. Но прошу вас, в будущем оставьте чертёжное дело мужу, а сами позаботьтесь о том, чтобы он был достаточно сыт, чтобы работать. Нэнси растерянно нахмурилась. — Что за выражение лица? — Она вздрогнула и ощутила резкий укол в животе. — Встаньте, когда учитель к вам обращается. Вас не учили очевидным манерам в вашей деревенской школе? Профессор смотрел не на неё. В другом конце класса одна из учениц встала с места и откинула за спину две длинные черные косы. — Назовите станцию. — Корлумик. По классу прокатился шёпот. Нэнси удивлённо вскинула брови: это очень далёкая станция... — Что вам не понравилось в моих словах? — Описание, которое вы дали моему будущему, господин профессор. Тонкий рот профессора растянулся в улыбке. — Черчение, — он выждал долгую паузу, чтобы завладеть вниманием, — это начало любой детали. Это — первый шаг, от которого зависят все последующие. Ошибка недопустима. Неверный расчёт, кривая линия — и поезд сошёл с рельс, и пароплан разбился, едва оттолкнувшись от земли. Вы должны осознавать эту ответственность. Иначе, сделайте одолжение: уйдите. Уйдите, бросьте и больше никогда не притрагивайтесь к чертёжной бумаге. Сухая фигура остановилась перед ученицей, сжимая длинную железную указку и потирая пятнистые стариковские руки. Коричневый костюм висел на его теле, словно на гардеробной вешалке, белые волосы, словно нарисованные или приклеенные, были зачёсаны и имелись только на одной половине черепа. Нэнси смотрела на сокурсницу: выражение её лица оставалось каменным и непоколебимым, но всё её тело было напряжено так, словно в него вонзилось множество иголок. Профессор шагнул ближе и, замахнувшись, полоснул по воздуху указкой, заставив аудиторию вздрогнуть. Ученица побледнела. Нэнси вжалась в стул. В желудке что-то стянулось в узел. — И вы, — Нэнси ощутила, как похолодели её спина и руки, потому что указка теперь смотрела на неё, — Вы тоже, кажется, были не согласны? Ничего не отвечая, она, как пришпоренная, тут же встала с места и покраснела, встретившись взглядом с однокурсницей. Нэнси узнала девочку: Антана выгнала её из купе, когда та попросилась к ним, сказав, что в хвосте совсем не осталось мест. — Станция? — Малый Палей. Профессор одобрительно кивнул: — Очень хорошо. В следующее мгновение он обратился ко всему классу: —Наше обучение мы начнём с того, что каждая из вас покажет, что умеет. Предоставьте мне чертёж своей лучшей работы. Тех, кто боится запачкать платье, прошу сразу покинуть класс. А для вас двоих, — Он сделал паузу, — Пусть это будет состязанием. Приступайте. Перо скользило в потной ладони, рука вела кривые линии, боясь ошибиться. Профессор Ференци — так его звали — сказал, что не потерпит карандаша. Нэнси становилось то жарко, то холодно, а времени оставалось всё меньше и меньше. Наконец она смогла вывести из головы на бумагу чертёж одного своего шагающего солдатика, и учитель тотчас же объявил о конце соревнования. Вдруг по аудитории прокатился вопль. — Что ты наделала?! Соперница Нэнси вскочила с места — из опрокинутой чернильницы на пол стекала чёрная струя. Работа была испорчена. — К сожалению, ни один механик не сможет прочесть такой чертёж, — профессор поднял за уголок промокший лист бумаги. Бесформенная клякса, расплываясь, доедала аккуратные линии. Подбородок девочки затрясся. — Может быть, в следующий раз жизнь не накажет вас за дерзость? Не забудьте подписать свои имена и станции! Урок окончен. Победа была за Нэнси. За обеденным столом шло бурное обсуждение. — Как-как её зовут? — Таскира. Девочки захихикали. — Римма, скажи честно, ты нарочно пролила чернила? Мы никому не скажем. Римма улыбнулась, и остальные одобрительно загудели. Нэнси с трудом жевала еду, слушая, о чём говорят сокурсницы. — Её работа ведь была лучше, чем моя. Это как-то несправедливо... Антана поморщилась и махнула рукой: — Скажешь тоже! Пусть эти приезжие выскочки знают своё место. Сравни: где ты училась и где она! Ты просто не могла собраться с мыслями, я же видела. Нэнси задумалась. Слова подруги звучали вполне убедительно: чертёж правда вышел не такой, как хотелось, потому что она сильно волновалась. Нэнси закончила очень престижную школу, так что эта Таскира никак не смогла бы сделать лучше. — Да может она просто готовый достала, пока я не видела! — заверила Римма. — Ничего, её здесь быстро на место поставят, — добавила ещё одна девочка из компании. На этом и сошлись. Столовая почти опустела. Нэнси решила остаться и домучить тарелку. Ситуация на уроке черчения не давала ей покоя. Переживания портили аппетит... Вдруг напротив неё уселась тёмная фигура. Юноша улыбнулся, но из-за опущенных уголков глаз его взгляд всё равно казался грустным. — Тише-тише, смотри, не подавись. Двоюродный брат Нэнси, Исаак, был похож на грача: чёрные волосы, чёрные, острые, низкие брови, чёрная форма третьекурсника. Даже форменная лента под воротником была тёмно-синяя, как перелив пера. Жаль только, что такой крючковатый нос обычно зовут орлиным, а не грачиным. — Я искала тебя на перроне, но не нашла. Вы, старшие, все одинаковые. — Время, Нэнси. Ты что, уронила мои часы под поезд? Обед закончился десять минут назад, а ты ещё сидишь. Тебе здесь не кафе, — он украдкой кивнул на буфетчицу, и девочка поймала на себе её пристальный взгляд, — Поговорим где-нибудь в другом месте. Расскажешь мне, как твои первые дни. *** Спустя пару месяцев учебная нагрузка стала более привычной. Дисциплина, привитая Нэнси в школе, успешно прошла проверку на прочность. С приходом выходных Антана сказала, что пора бы съездить в город и как следует пройтись по магазинам. До Малого Палея нужно было ехать около трёх часов на поезде, поэтому в семь утра они с Нэнси уже стояли на перроне. За окном мелькали цветные летние домики жителей столицы и городов центра. Где-то окна уже были плотно закрыты ставнями, а где-то из трубы ещё валил густой дым — кто-то наслаждался последними мгновениями уходящей осени, прежде чем уехать зимовать в тёплый, сырой город. Из вагона хозяйства казались игрушечными, но Нэнси знала, что на самом деле это настоящие особняки, один лучше другого. Знала, потому что у неё самой был такой семейный загородный дом. В нём круглый год жила тётя Джанна Равски, низкая пышная женщина со звонким голосом, который сливался со звоном посуды, когда та готовила или убиралась на кухне, при этом оживлённо что-то рассказывая. Тётя наотрез отказывалась покидать имение на зиму, аргументируя это тем, что жизнь в городе окончательно погубит её здоровье. Нэнси не воспринимала эти слова всерьёз, потому что здоровья у бойкой женщины, кажется, было хоть отбавляй. Может, это и были последствия жизни вдали от смога пригородных фабрик, ведь воздух в столице действительно был серьёзной проблемой. Про себя Нэнси пожелала, чтобы летние экзамены не помешали ей вновь наведаться к тёте. — Первым делом зайдём в "Бутик Диди". Я слышала, она расширила свою сеть и уже пару лет продаёт в Малом. Надеюсь, выбор будет таким же, как дома. Не терпится уже собрать наряд для Ночи Пурги перед Новым Годом, — Сказала Антана, не отрываясь от маленькой вышивки на карманном пяльце. — Ночь Пурги? — Нэнси отвлеклась от видов за окном. Антана удивлённо подняла на неё глаза. — Ночь Пурги, — Напоминающим тоном повторила она. — Академический Бал перед Новым Годом. Ты что, не знала? Нэнси отвернулась и пробубнила:             — Знала, просто забыла.             — Лида уже съездила за платьем на прошлой неделе. Синим. Нужно торопиться, пока остальные цвета не заняли. Кстати, выпускники Центральной Школы танцуют первыми. Я до самого выпуска награждалась за самый аккуратный чертёж в Большом. А ещё несколько моих механизмов застеклены в Стену Школьного Почёта...             — Ты уже говорила мне об этом при нашей первой встрече.             Антана наморщила лоб.             — Правда? Не помню. Если конферансье на балу забудет упомянуть хоть что-либо из этого, когда будет меня представлять, я поднимусь к нему на площадку и толкну его вниз! — Она уверенно улыбнулась, будто бы в действительности допускала такой исход событий.             Нэнси решила сменить тему разговора и после недолгой паузы сказала:             — Красивая вышивка, Антана. Что ты будешь с ней делать?             — Ах, эта? Отправлю её матери. Она была недовольна тем, что месяц назад я задержала предыдущую вышивку. Из-за учебной нагрузки. Поэтому эту я хочу отправить немного раньше, чтобы исправить ошибку. Нэнси вытянула голову вперёд, словно ослышалась.             — Тебя заставляют шить по работе каждый месяц? Антана задумчиво пожала плечами:             — А тебя разве нет? Между рядами сидений пронёсся человек в синем пальто кондуктора, громко объявляя о прибытии в Столицу.             Это был тот же самый вокзал, с которого Нэнси отправлялась в новую жизнь вдали от дома. Без толп учеников здесь теперь было удивительно спокойно. На рельсах в этом спокойствии дремали чугунные горячие киты. Из-за их величия Нэнси казалось, что они сверкали золотом, хотя на самом деле на них не было ни грамма позолоты.             На перроне девочек кто-то ждал. Это был высокий жилистый старик с закрывавшими рот седыми усами и такими впалыми щеками, будто он специально втянул ртом воздух.             — Это Ханс, — пояснила Антана. Он здесь, чтобы носить наши покупки.             Нэнси бросила взгляд на старика, который пялился в пол, устало стоя на присогнутых ногах.             — Разве ему будет не тяжело? — Шепнула она.             Антана удивилась и насмешливо выгнула бровь.             — Ничего, ему ведь за это заплатят. Ты лучше подумай о том, что тебе не нужно будет весь день таскать в руках сумки.             Раздался звоночек над входной дверью. В "Бутике Диди" дорого пахло лаком и кожаными изделиями. Множество газовых ламп освещали небольшое помещение, у правой стены стоял подиум с тремя зеркалами, которые позволяли рассмотреть себя с разных сторон, а слева выстроились в ряд бюсты манекенов, утопающие в шёлковом сиянии. Нэнси восторженно застыла, повернув голову в сторону нарядов, подёрнутых дымкой из органзы, и стояла бы так ещё очень долго, если бы Ханс не толпился в проходе прямо за её спиной.             Кокетливо переговорив о чём-то с продавцом, Антана, не спуская улыбки, обернулась к подруге и подмигнула ей. Владелец бутика исчез, и спустя минуту по бокам от Нэнси появились работницы с булавками на фартуках и учтиво пригласили следовать за ними. За считаные секунды портнихи стянули с неё пальто, платье и прочую одежду, обвили холодными измерительными лентами и укутали в гостевой халат. В следующее мгновение, словно калейдоскоп, вокруг суетливо зашуршали наряды, работницы, улыбаясь, демонстрировали гардероб, и Нэнси еле успевала вовремя кивать головой.             В этот день они смогли побывать ещё в обувной мастерской, ювелирном и парфюмерном магазинах, лавке с шоколадом и даже прилежно купили себе чернил для чертежей. Ни разу не бывав в Малом Палее, Антана так проворно ориентировалась на торговой улице, словно сама её построила.             Только упав в кресло в вагоне, Нэнси ощутила свою усталость. Несмотря на это в ней бурлил восторг. Она, само собой, покупала себе по новому платью раз в пару месяцев, но никогда ей ещё не доводилось побывать в стольких роскошных магазинах за один день. У неё не было ни родных, ни двоюродных сестёр, а все подруги, как и Нэнси, отправлялись за обновками вместе с родителями. Вид хозяйственно хлопочущей Антаны открыл что-то новое, и девочка ещё сильнее ощутила, как разрастается в ней чувство свободы. Теперь и ей передалось предвкушение предстоящего бала, для которого теперь было всё готово. Занятая яркими впечатлениями, она смотрела в окно. Блёстки, зеркала, коробки из-под туфель... Чемоданы с платьями... Вдруг она поняла, что в какой-то момент совсем забыла про плетущегося за ними Ханса. Стыд и жалость вмиг прогнали былое ощущение удовольствия.             Антана взялась шить. Всю оставшуюся поездку Нэнси не покидал образ старика на согнувшихся под тяжестью вещей ногах.