Глава 4

Взъерошенная голова Егора появилась в дверном проёме. Одноклассник уставился на меня, а затем взглянул на учебник, что я прижимала к груди. На его лице расползлась самодовольная улыбка, которую я ненавидела. — Что, Самонина, решила помириться ради математики? — Очень смешно, я к твоему брату. Егор разразился смехом, позволяя его слышать чуть ли не всему подъезду. Я продолжала топтаться на месте, борясь с желанием просто развернуться и сбежать. — Даша, это самая смешная шутка, которую я от тебя слышал. Проходи. С чем там тебе помочь? Я оказалась в квартире, и после того, как услышала вопрос Егора, поняла, что он на самом деле принял мою реплику за шутку. Я ещё больше возненавидела эту ситуацию за то, что теперь мне придётся всё ему объяснять. — Я вообще-то не шучу. Наши мамы придумали новый идиотский план, который подразумевает мои занятия с Андреем. Егор застыл напротив меня, а затем рассмеялся ещё громче. Я глубоко вздохнула, терпеливо ожидая, когда его истерика закончится, и он сможет проводить меня к брату. Но, кажется, он совсем не собирался этого делать. Но тут дверь в конце коридора открылась, и оттуда вышел сам Андрей. Он молча посмотрел на меня, игнорируя приветствие, а затем уставился на брата, немного сводя брови на переносице. Сейчас, когда они стоят рядом, я как никогда раньше начинаю замечать, насколько они похожи. Не то, что мы с Настей. Карие волосы, высокий рост, только цвет глаз отличается. У Егора они зелёные, а у Андрея тёмные, как расплавленный шоколад. — Я ухожу, — коротко говорит Андрей, обходя Егора и снимая куртку с вешалки. — Уверен? А как же твоя ученица? — весело заявляет Егор, скрещивая руки на груди. Андрей смотрит на брата как на сумасшедшего, несущего бред, а я продолжаю молча стоять в стороне, как будто меня не существует. — Какая ученица? — Дашка, — Егор кивает в мою сторону, и Андрей снова обращает на меня внимание. Сканирует с ног до головы и молчит. — У неё проблемы с математикой, и помочь можешь только ты, — веселился Егор, а краснеть приходилось мне. — Не впутывайте меня в свои детские шутки. Буду поздно. Я быстро отскочила в сторону, давая Андрею выйти из квартиры. Не хотелось думать о том, как жалко я сейчас выглядела, стоя в углу квартиры и сжимая учебник с тетрадкой. — И что мне теперь делать? — растерянно спросила я. — Давай я тебе помогу. — Я лучше пойду домой, — я развернулась и ещё раз пересекла площадку, оказываясь у себя в квартире. Меня совсем не волновало, что этого дурацкого занятия не было. Я была даже рада, вот только этим будет недовольна мама и, как всегда, сорвётся только на мне. И её совсем не будет волновать, что Андрей даже не знал, что я приду. Никто даже не посчитал нужным поставить его в известность о том, что я появлюсь. И получается, что самое большое посмешище в этой истории — я. Я решила сделать уроки и приготовить ужин, пока не грянул гром в лице моей мамы, которая скоро вернётся с работы. Аппетит у меня так и не появился, так что пришлось ограничиться горячим чаем и половинкой песочного печенья. Входная дверь открылась, и я поспешила забрать пакеты с продуктами, которые мама принесла из магазина. — Как математика? — задала вопрос мама, даже не считая нужным здороваться. — Андрей не знал, что я приду. Так что он ушёл по своим делам, а я вернулась домой. Тётя Света могла бы поставить его в известность, чтобы я не выглядела посмешищем. Мама застыла на месте, так и не сняв второй ботинок. Она смотрела на меня, словно бы ждала, что я рассмеюсь и громко прокричу, что это шутка. Но я продолжала серьёзно смотреть на неё, на самом деле опасаясь дальнейшей реакции. — А ты что, не могла его остановить? — она резко стащила ботинок и тон её голоса тут же изменился. Она была зла внутри, хотя изо всех сил пыталась сохранять спокойствие. Но я хорошо знала мать, скоро она взорвётся. — Я должна была встать на проходе, раскинув руки в стороны? — Ты ведь знаешь, что я ненавижу, когда ты мне дерзишь. — Прости, мама, но я совсем не считаю себя виноватой. Если бы он знал, что я приду, то… — Прекрати обвинять других, когда виновата сама! — она прикрикнула, и я тут же замолчала. Хотя мне было что сказать. В моей голове было много мыслей, которые я хотела озвучить. Но лучше переждать. По крайней мере, попытаться. — Я не буду с тобой спорить, — тихо сказала я, начиная убирать продукты в холодильник. — Ты не будешь со мной спорить? Ты делаешь мне одолжение? — она начинала заводиться. Это никогда не заканчивалось хорошо. — Я просто не хочу ругаться. — Тогда делай то, о чём тебя просят. — Я делаю всё, о чём ты меня просишь, вот только ты никогда этого не замечаешь, — сказала я, закрывая глаза на секунду и выдыхая. — Ты неблагодарная дочь, ради которой я стараюсь как могу, а ты ещё смеешь качать права? — Единственная дочь, ради которой ты стараешься — это Настя. — Да как ты смеешь? — Хочешь сказать, я не права? Все твои разговоры только о Насте, вся похвала в её адрес. Создаётся впечатление, что ты родила меня только для того, чтобы критиковать и унижать. И, несмотря на всё это, я продолжаю тебя слушаться. Не пропускаю школу, посещаю дополнительные занятия, занимаюсь танцами и отлично учусь. Эта тупая четвёрка — единственное, к чему ты можешь придраться. И ты не упускаешь возможности ткнуть меня в это носом, как какого-то нагадившего кота, хотя в этой сраной оценке нет ничего плохого, пойми ты, наконец. Мир не рухнет, если я не получу красный диплом, как твоя совершенная старшая дочь. И это не будет означать, что я чего-то недостойна или хуже остальных. Я резко замолкаю и начинаю глубоко дышать. Мои глаза расширяются, а страх начинает пульсировать прямо под кожей. Я понимаю, что произнесла эти слова вслух. И я знаю последствия, потому что подобные конфликты всегда заканчиваются для меня проигрышем. Наказанием, которое никогда не удается избежать. Нет, мать никогда не била меня. Но зачастую моральное насилие намного жёстче и разрушительней физического. Ведь раны на теле заживают спустя какое-то время, а душа болит постоянно. Когда-то больше, когда-то меньше, но тупая и едва ощутимая боль всегда присутствует, напоминая, какое-то жалкое ничтожество всегда разочаровывающее свою семью. Мать продолжает стоять на месте и смотреть на меня. Её брови подняты, ноздри раздуваются от гнева. И я знаю, что она придумывает изощренные оскорбления в мой адрес, которых раньше не звучало. А ещё я знаю, что совсем не готова их терпеть. Потому что я балансирую по краю. Когда ещё одно неправильное слово спровоцирует срыв, превращающийся в атомный взрыв, от которого не спастись. И тогда жизнь точно будет разрушена. Не то, чтобы она сейчас идеальна, но всё ещё можно исправить. А в моём случае это значит замолчать и проглотить все слова в мой адрес. Смириться с ними, согласиться и дальше выполнять приказы, предопределяющие мою жизнь. Но если я останусь, а мама продолжит, то в таком случае всё точно будет потеряно. И мне страшно даже думать о том, что может произойти. Потому что за все годы во мне впервые бурлила такая сильная злость, которая готова была выплеснуться наружу, словно обжигающая лава, испепеляя всё на километры вокруг. Поэтому, как только мама открывает рот, я срываюсь с места и бегу к двери. Хватаю куртку и ботинки, выскакивая на лестничную площадку. Надеваю вещи на ходу, даже не дожидаясь лифта. Почему-то боюсь, что мама побежит следом, устроив сцену и окончательно нас опозорив. Холодный воздух отрезвляет. Пощипывает щёки и пальцы, а заодно и охлаждает разум. Жалею ли я сейчас о том, что наговорила? Не знаю. Хотели бы сидеть в своей комнате под пледом? Да. Но я стою на улице, наблюдая за тем, как небольшие листочки срываются с деревьев и приземляются на землю, продолжая свое путешествие. Я засовываю руки в карманы куртки и иду вперёд. Радуюсь, что окна нашей квартиры выходят на противоположную сторону. Так что я сажусь на одну из лавок на детской площадке, начиная изучать окна дома. Смотреть, где зажигается свет, и чем занимаются люди. Гадаю, у кого в семье всё хорошо. Кому не приходится ненавидеть место, в котором он живёт. Или ждать конфликтов, высасывающих всю энергию. Вздыхаю, внимательно всматриваюсь на молодую пару на третьем этаже. Они вместе готовят ужин, смеются и что-то обсуждают. И вместе они смотрятся так гармонично и счастливо, что в уголках моих глаз начинает пощипывать. И поэтому я отвожу от них взгляд, чтобы не разрыдаться. Потому что чувствую себя жалкой и одинокой. Никому ненужной девушкой, которой всего семнадцать, и которая уже ненавидит свою жизнь. А главное, я знаю, что можно жить иначе. Но у меня нет внутренних ресурсов, чтобы осмелиться на это. Нет поддержки и уверенности, что смогу и не сдамся. И что не вернусь туда, откуда начала, где наверняка снова услышу нечто мерзкое от человека, который подарил мне жизнь. Мое внимание привлекает парень, быстро идущий в сторону моего подъезда. И мне требуется какое-то время, чтобы понять, что это Андрей. Он кидает взгляд на лавку, где сижу я. И почему-то я опускаю глаза и делаю вид, что вообще его не видела. Дверь хлопает, и я возвращаюсь к своему изучению окон, начиная замерзать. Жалею, что не взяла с собой денег, чтобы пойти в магазин. Ведь я так и не успела нормально поесть, и сейчас у меня начинала кружиться голова. Не проходит и пяти минут, как подъездная дверь снова распахивается и на улице снова появляется Андрей. Несмотря на внушительное расстояние, я вижу, как он рассержен и напряжен. Он смотрит по сторонам, так же засовываю руки в карманы, словно бы думая, куда пойти. И его глаза снова скользят по моей лавке, а затем он делает шаг. Моё сердце испуганно ухает, когда я понимаю, что он движется ко мне. Паника плещется в животе, скручивая внутренности в тугой узел. В какой-то миг в голове мелькает мысль о том, чтобы вскочить и убежать. Но затем я отметаю её, понимая, как же это тупо будет выглядеть. Хватит уже того, что днем он смотрел на меня как на навязчивую идиотку. Не хочется, чтобы он подумал о том, что чокнулась. Хотя с такой семьей и постоянными скандалами это было бы вполне реально. Мои пальцы сжимаются в кулаки по мере того, как Андрей приближается. Тонкая ткань в карманах куртки натягивается, и я изо всех сил пытаюсь ровно дышать. Немного поднимаю голову и испуганно смотрю на своего соседа, не знаю, что стоит делать или сказать. А он просто подходит и садится на другую сторону скамейки, тяжело вздыхая. Так же начинает смотреть на окна, как будто и не замечает, что я сижу рядом и сверлю его пристальным взглядом, прожигая дыру. Но проходит около минуты, и он поворачивается.