"Без права на тишину"

Кухня в особняке дона была просторной, но не стерильной — здесь царил хаос настоящей жизни. Массивный дубовый стол посередине, исцарапанный ножами и покрытый пятнами от бесчисленных кружек кофе. Стены из темного кирпича, на которых висели медные кастрюли и пучки засохшего перца. Огромная плита с чугунными конфорками, где сейчас шипели сковороды, а из духовки тянуло ароматом свежего хлеба. Двое наемников выглядели так, будто их подменили: 1. "Шелк" — двухметровый громила с руками, как стволы деревьев. Обычно он ломал челюсти за взгляд не туда, а сейчас осторожно вырисовывал розочку из пенки, высунув язык от старания. Его татуировка (ядовитый каракурт) шевелилась на напряженной шее. 2. "Шрам" (тонкий шрам через бровь) — обычно холодный стрелок, который даже убивал молча. Сейчас он, стиснув зубы, переворачивал яичницу ровно на три секунды, как велела Тоши. Его обычно мертвые глаза выражали редкую панику: "Черт, она же опять будет орать, если желток схватится!" А между ними Тоши — вся в золотистом утреннем свете, с растрепанными волосами и горящими глазами. Она топала босой ногой по холодному кафелю и тыкала пальцем то в одного, то в другого, как дирижер, ведущий оркестр из медведей. Виктор замер в дверях кухни, наблюдая за хаосом. Тоши, вся в растрепанных волосах и слишком большой (очевидно, стащенной у кого-то) футболке, стояла на табуретке и тыкала пальцем в кастрюлю с пенящимся молоком. — Нет, нет, нет! Ты же все испортишь! Латте — это искусство, а ты мешаешь, как бетономешалка! Один из шестерок — здоровый детина с татуировкой паука на шее — покорно отступил, размахивая дымящейся кружкой. Второй, с перекошенным от концентрации лицом, осторожно переворачивал яичницу. — Босс любит с хрустящими краями. — пробормотал он. — А мне плевать, что любит босс! Я хочу жидкий желток, и точка! Тут она заметила Виктора. На секунду воцарилась тишина. Затем Тоши гордо подняла подбородок. — Что? Я голодна. А эти два болвана единственные, кто встал в семь утра. Виктор медленно вошел, взял со стола яблоко и откусил. Ждал. Шестерки замерли, как школьники перед директором. — Так, — наконец сказал он, жуя. — Ты. Ткнул яблоком в пауко-татуированного. — Латте ей сделаешь. С пенкой. Повернулся ко второму. — А ты — яичницу. С жидким желтком. И тостами. Шестерки закивали, бросились выполнять. Тоши сверкнула глазами. — О! Значит, когда ты говоришь — это закон, а когда я — блажь? Виктор наклонился, чтобы его губы оказались рядом с ее ухом. — Нет. Просто я знаю, где они прячут тела. Выпрямился, увидел, как по ее щекам разливается румянец. — А ты... надень штаны. Только тут она осознала, что футболка едва прикрывает ее бедра. Визгнула, схватилась за подол и спрыгнула с табуретки. — Лучше ты снимай... для баланса! — съязвила она и двое парней шестёрок замерли. Она, гордая своей шуткой, стояла совершенно невозмутимая посреди кухонного хаоса. Виктор резко развернулся, и в его глазах вспыхнуло что-то опасное. Шестерки мгновенно окаменели, будто перед ними внезапно выросла скала, готовая их раздавить. Но Тоши не моргнула. Он шагнул к ней — один, два — пока не оказался так близко, что она вынуждена была запрокинуть голову, чтобы встретиться с ним взглядом. — Ты уверена, что хочешь играть в эти игры, кролик? — его голос был низким, почти шепотом, но от него по спине побежали мурашки. Она проглотила, но не отступила. — А что, если да? Виктор медленно, слишком медленно провел пальцем по ее обнаженному плечу, наблюдая, как по ее коже пробегает дрожь. — Тогда я напомню тебе одно правило. Наклонился ближе, так что его губы почти коснулись ее уха: — В этом доме я — единственный хищник. Отстранился, увидел, как ее зрачки расширились, как учащенно забился пульс на шее. — А теперь... надень штаны. Последнее предупреждение. Развернулся и вышел, оставив кухню в гробовой тишине. Шестерки даже не дышали.Тоши стояла, сжав кулаки, лицо пылало. — Ну и... идиот! — выдохнула она наконец. Но когда шестерки переглянулись, один прошептал: — Бля... она живая. После такого. Второй только кивнул, впечатленно крестясь. А Тоши вдруг резко схватила со стола первую попавшуюся одежду — оказалось, это были чьи-то запасные треники — и натянула их, бормоча себе под нос: — Баланс... баланс, говорите... чертов мафиози... Через полчаса она сидела в штанах уплетала ее яичницу, пила латте и донимала парня с татуировками. — А эта что обозначает? — тыкнула она в рисунок на его коже. — А вот эта? А вот тут у тебя на руке паук... это означает что ты тоже на мух охотишься? Парень с пауком на шее — по кличке "Шелк" — нервно покосился в сторону Виктора, который сидел в углу кухни с кофе и газетой, но тот лишь поднял бровь, словно давая молчаливое разрешение. — Э-э, ну... это просто... — Шелк потер затылок, явно не привыкший объяснять свои татуировки. Тоши, не дожидаясь ответа, уже схватила его руку и развернула ладонью вверх. — О, а это что? Сердечко? Ой, ты романтик! — она захихикала, тыкая в маленькое, потускневшее от времени сердце с инициалами. Шелк покраснел до корней волос. — Это... э... старая штука. Другой шестерка — коренастый брюнет по кличке "Брик" — фыркнул: — Да он в шестнадцать лет свою первую бабу так отметил. А потом она его кинула для какого-то бармена. — Ох, боже, бедняга! — сочувственно протянула Тоши, большим пальцем погладив тыльную сторону его ладони. Шелк отдернул руку, как обожженный, но в глазах у него мелькнуло что-то неуверенно-благодарное. — Да забей, это было сто лет назад. Тоши уже повернулась к Брику, изучающе оглядывая его. — А у тебя что, нет тату? Или ты просто боишься иголок? Брик нахмурился, скрестил массивные руки. — У меня шрамы есть. Лучше любых тату. — Ооо, покажи! — она аж привстала со стула, глаза горят любопытством. В этот момент газета в руках Виктора шуршаще опустилась. Тишина. Все замерли. Он не сказал ни слова. Просто посмотрел. Шелк и Брик мгновенно вспомнили, что у них есть срочные дела в другом конце особняка. Тоши осталась сидеть одна, с надутыми щеками и недоеденной яичницей. — Ну и ладно. Я все равно узнаю, — буркнула она, но под взглядом Виктора ее бунтарский пыл слегка поугас. Он медленно поднялся, подошел к столу, наклонился. — Ты слишком много вопросов задаешь. — А что, мне полагается сидеть тише воды? — Тебе полагается оставаться в живых. Она закатила глаза. — Ой, да ладно. Они же твои люди. Разве ты им не доверяешь? Виктор задержал взгляд на ней. — Я никому не доверяю. — А мне.. мне доверяешь? А боссу? — расспросила она как ребёнок. — Это уже четыре или пять человек? Почти банда! Виктор резко развернулся, и его взгляд стал ледяным. — Боссу я доверяю, потому что он меня не предаст. А ты... Он шагнул ближе, навис над ней, загораживая свет. — Ты здесь, потому что мне поручили тебя охранять. Не более. Но Тоши не сдавалась. Она подняла подбородок, её зелёные глаза сверкали вызовом. — А если бы тебе не поручили? Ты бы вообще меня заметил? Тишина. Виктор замер, словно её слова задели что-то глубоко внутри. — Нет. Она чуть поморщилась, но тут же подхватила: — Врёшь. — Я не вру. — Тогда почему ты принёс мне мазь вчера? Почему разрешил покормить котят? Почему сейчас стоишь здесь и споришь со мной, вместо того чтобы просто уйти? Его пальцы слегка сжались, но лицо оставалось каменным. — Потому что так надо. — Ла-а-адно. — протянула она, явно не веря. Виктор резко развернулся и направился к выходу, но её голос остановил его. — Значит, я всё-таки в твоей банде! Он не обернулся, но перед тем как захлопнуть дверь, бросил: — Ты в моей голове, кролик. И это куда хуже. Дверь захлопнулась. Тоши осталась сидеть одна, но на её губах играла едва заметная улыбка. "Прогресс."