...

      Время относительно.       Относительно чего? Скорости света? Гравитационного поля? Системы отсчета?       Время относительно — памяти, восприятия и внесенного смысла.       Мое время — относительно нее.       Она спрашивает, надолго ли уеду. Если бы спросила неделю назад, до того, как я приехал к ней в Линкон-Сити, я бы с легкостью ответил: «Нет, ненадолго, всего пара дней». Но сейчас, когда я здесь, когда вспомнил тепло и уже привык, я отвечаю: «Да, надолго. Пара дней».       Я нервничаю, не подаю вида, но она видит, как застреваю в мыслях, читает по натянутой улыбке, говорит: «Еще целый вечер впереди» и смеется, проводит рукой по волосам — они отчаянно стараются запомнить, по плечу — оно пытается сохранить ласку и подается чуть вперед, когда пальцы исчезают. Она не знает, что время, когда будем порознь, теперь для меня увеличилось.       Время всегда относительно нее, потому что рядом с ней оно мчится быстро, вдали — практически замирает, и там, глубоко, в тоннеле дальнего космоса, эти дни ощущаются годами. Самое удивительное, что если быть к ней ближе, чем рядом, то время тоже замирает.       В кармане в кулаке сжата коробочка, в ней — маленький подарок на память. На всякий случай. Но ей не нужно знать, на какой. Хотел подарить еще вчера, или позавчера, или парой днями ранее, совсем не хотел тянуть до последнего, но не нашел подходящего момента, а сейчас любой кажется лучше этого. Идеальность момента тоже относительна.       Она вся в делах на кухне, готовит закуски к фильму, испекла пирог, нарезала яблок для газировки, настояла, что справится сама, ведь завтра я уеду и должен отдохнуть. Пальцы нервно крутят коробочку в кармане, в ней — цепочка с символом того, что однажды хочу ей подарить.       Она возится и мельтешит, носит стаканы в спешке, на полпути возвращается на кухню, потому что что-то забыла, останавливается и перепроверяет вымышленный список, возвращается, не взяв с кухни ничего. Она тоже нервничает.       — Постой, — вскакиваю с дивана, хватаю за руку, не крепко, но порывисто, с надеждой задержать и время, и ее, и почему-то решаю, что сейчас самый лучший момент.       Она замирает, не пытается вырваться, поворачивает на меня голову. В глазах — вина. Она хотела устроить прощальный вечер без мысли о прощании. Она всегда верила в лучшее.       — Повернись и закрой глаза, — мягко улыбаюсь, и взгляд тоже виноватый.       Она чувствует что-то неладное, щурит глаза на мгновение, догадывается, что что-то задумал, вспоминает, что со мной можно не бояться, закрывает глаза, поворачиваясь ко мне спиной. Она стоит напротив зеркальной дверцы шкафа, я — за ней. В отражении зеркала — мы: она — в домашней одежде и тапочках, в футболке не по размеру, ниже меня на полторы головы, ýже в плечах вдвое, дороже всех на свете; я — приглядываю за ней из-за спины, как всегда это делал.       Я хочу рассмотреть ее всю, и неважно, что знаю каждый миллиметр, я никогда не видел ее на фоне себя, и в этом все отличие. Начиная с ног — щиколоток: она могла бы сделать два шага, и мне хватило бы одного, чтобы догнать, но она стоит на месте, стоит рядом, и я знаю, что не уйдет, что сделает два шага за мной, если пойду я, а может, и три. Догонит, прыгнет на спину, повалит со смехом на пол, и ноги переплетутся. Я поднимаю взгляд на бедра — мягкие, но упругие, мне нравится, как они смотрятся на фоне моих. Я подвигаюсь ближе, становлюсь вплотную — в отражении почти совершенно. Я веду взгляд вдоль слишком тонких для охотницы рук — мой силуэт повторяет за ней; взгляд скользит по плечам, мои — нависают сверху. Она вписана в меня, как картина в рамку, как алмаз в огранку, как сердце в грудную клетку.       Она в отражении давит улыбку, старается быть невозмутимой, но поджатые губы выдают с головой, румянец на щеках подтверждает.       «И долго так стоять?»       Ухмыляюсь, собираю ее волосы — каштановые и мягкие, поцелованные солнцем, они переливаются золотом на свету. Собираю в кулак, шепчу: «Придержи», и она улыбается, хихикает, потому что догадалась, слегка вздрагивает от моего дыхания на затылке, потому что щекотно.       Застежка коробочки щелкает под пальцами, и мои руки с цепочкой у ее шеи — серебро, выкованное в бесконечность, ложится на кожу, вызывает холодом выдох и мимолетную дрожь ресниц. Вызывает улыбку. Вызывает трепет в моем сердце и тепло. Она открывает глаза, тянется тонкими пальцами к подарку, любуется в зеркало:       «Калеб, это бесконечность?»       Ее глаза смотрят в мои, и время снова замирает, это — вечность.       «Тебе нравится?» — смотрю на нее и не имею в виду подарок вовсе.       «Нравится».       Она больше не спешит, не суетится, она близко, спиной прижалась к моей груди, и времени теперь не существует. Она следит за мной в отражении, следит рукой, как подушечками пальцев скольжу по коже от кисти до локтя, как веду медленно вдоль предплечья, как останавливаюсь на плечах, чтобы вернуться вниз — уже косточками пальцев. Она следит внимательно, а я слежу за ней: как вслед за рукой пробегают мурашки, как еле заметно приоткрываются губы, как спокойнее становится взгляд. Кладу руки на талию и притягиваю ближе. Одной рукой скольжу по животу вверх, по ткани, по впадинке посередине груди, она слегка прогибается, касаюсь бесконечности.       «Тебе идет».       Я молчу о том, что ей идет прогиб в спине, идет запрокинуть слегка голову назад, идет прикрытый взгляд, и как же, господи, идут мои руки на ней. Рука спускается назад, не по впадинке, но по груди намеренно; она выдыхает носом, поджав губы. Поддеваю пальцами футболку не по размеру, тяну медленно вверх — в отражении картинка все больше походит на идеальную.       Она прекрасна. Она совершенна.       Мое сердце разгоняет адреналин, потому что открытая и беззащитная, потому что самая лучшая, потому что я сберегу, и все мое тело кричит: упади на колени, преклонись и умоляй о милости. Губами припадаю к шее, целую нежно, я обязательно исповедуюсь, я признаюсь в любви каждой клеточке кожи, каждому пальцу, каждому блестящему шраму, каждому изгибу и родинке. Рука в отражении тянется к шортам, ведет на поводке за собой ее взгляд, пальцы прокрадываются под резинку, пробираются ниже — там мысли кипят, там мысли тонут, там пальцы чувствуют, как влажно. Ее губы выпускают стон на самой высокой частоте, в паху тянет, она запрокидывает голову назад, но я ловлю ее за подбородок нежно и поворачиваю к зеркалу снова.       «Я хочу, чтобы сегодня ты смотрела».       Она моргает, соглашается, помутненный взгляд смотрит на меня, и пальцы во влаге не торопятся никуда, пальцы гладят и ласкают, намеренно замедляются, издеваются, игнорируют мысленные просьбы еще несколько раз, пока не превратят их в жалобные стоны.       «Я хочу, чтобы ты увидела, как вижу тебя я», — задеваю клитор, почти не касаясь, чтобы заставить ее потянуться ближе к пальцам, чтобы заставить ее хныкать каждый раз, когда у нее не выйдет. Я целую ее в шею, не закрывая глаз, наблюдаю искоса, и, о боже, я готов смотреть на нее вечно, я готов поставить эту сцену на бесконечный повтор и назвать ее своим любимым фильмом. Я жалею, что нет зеркала в каждом углу, потому что слева я бы увидел прогиб в спине, измерил бы градус, я перепроверил бы справа и подтвердил расчеты. Я жалею, что нет зеркала на полу и потолке. Я жалею, что это не чертов зеркальный лабиринт, я бы даже не пытался найти из него выход.       Она цепляется за мою руку, не останавливает, но держится, она зовёт меня, взывает, повторяет мое имя с выдохом, с мольбой. Я почти сдерживаю улыбку и все еще думаю о виде сверху.       Бесконечность отблескивает светом — это обет и клятва, и когда-нибудь я подарю ей все, я соберу мир в ладони и сложу к ее ногам.       Ее дыхание обрывается все чаще, но я не тороплюсь, даже не посмею, я замедляюсь, потому что хочу растянуть, потому что время теперь относительно ее стонов, ее нахмуренных бровей и ее жалобного «Калеб».       Время относительно моей воли.       Она заводит руки назад, ищет меня наугад в симметрии зеркала, находит пояс штанов и просит взглядом. Я — звание, оружие, исполнение приговора, я последний взгляд перед смертью, но в ее ладонях я — безвольный слуга, ее ладони — исполнение моего приговора, она — последний взгляд перед погибелью.       «Обопрись руками на зеркало», — шепчу ей на ухо. Голос хриплый, пропащий, клянется, что не сломлен, врет, что непоколебим.       Она выполняет беспрекословно, хоть и слово полковника в этих стенах не имеет власти — изящные ладони на поверхности стекла оставляют отпечатки пальцев. Я отстраняюсь, чтобы стянуть с округлых бедер шорты, ткань скользит вниз, беззвучно падает к ступням. Она смотрит в глаза через отражение, мои смотрят в ответ, руки на ощупь расстегивают ремень, язычок замка съезжает вниз по молнии, джинсы с бельем падают следом на пол, и она бессознательно ли прогибается.              Время относительно отражения в зеркале.       Беру в руки член, она нетерпеливо подается бедрами назад, но головка скользит только снаружи, задевает клитор, я целую лопатки, спускаюсь по позвоночнику, она прогибается глубже, умоляет. Одной рукой опираюсь о зеркало, рядом с ее, наши пальцы касаются друг друга. Скольжу членом последний раз, прежде чем войти, и лоб падает на ее лопатки, нежный стон ласкает мои уши, дыхание ложится на зеркало, запотевшее пятно заслоняет вид.       Теперь я настолько близко, насколько возможно, и время замерло. Несколько секунд отдышаться, набраться сил на ее лопатке, потому что возбуждение бьет в голову лишь от одной мысли о картинке в отражении. Но теперь тороплю время я, отрываю голову, провожу рукой по запотевшему стеклу — сквозь влажные разводы снова вижу ее лицо, выхожу почти полностью, задерживаю взгляд на сведенных бровях, делаю толчок, слышу стон, смотрю на наши бедра — теперь как нужно, теперь превосходно.       Ей очень идут мои руки, когда сжимаю ее бедро, когда провожу по изгибу талии, когда зажимаю сосок между пальцами, ей идут мои губы на мочке уха. Она смотрит, она внимательно смотрит, видит и чувствует одновременно, и я признаюсь: «Тебе очень идет». Я вижу, что ей тоже нравится, чувствую, как сжимается, просит еще, закрывает глаза и запрокидывает голову, но я здесь — кладу ладонь на ее шею, возвращаю ее, прошу: «Не закрывай глаза», умоляю: «Смотри». Она смотрит, и я тоже смотрю — от вида захватывает дух, от вида немеют пальцы рук и ног, от вида кружит голову, от вида летит последний стон, и беспощадно быстрое время доводит до черты. Она кончает, к пальцам на зеркале присоединяются локти, я следом, я всегда за ней.       Она не смотрит на цепочку, не обращает внимания на подвеску, ее не волнует бесконечность без меня. Она смотрит в фиолетовые глаза, в них — космос. Она уже знает, что он принадлежит ей.