Часть 1

      Снова ноет небо! Я иду по узкой тропинке до дома. Ужасно хочу дописать тот рассказ. Все эти действия, эмоции, эпизоды, моменты страха, секунды радости, такие одинаковые утренние часы после хорошей попойки, полные пустоты. Там будет все, боже, это вам не Достоевский с его религией. Я выше буду! Мои буквы будут реальнее ныне идущего дождя и дрожать будут читающие. Я один так писать могу.       Когда я за письменным столом, то становлюсь благороднее, будто возвышаюсь над всей этой суетой. Глаза мои что-ли открываются... Словно я лишь тогда живу, когда пишу, когда сыплю выражениями, когда строю свои прелестные миры. Сосуды набухают, сердце стучит быстрее! Я создаю свой вечный рай, и только мне он доступен. А вы говорите обо мне и кидайте в меня купюры, не могу я плохо жить, когда такой талант я.       Самое пугающее из всего распорядка дня - заходить домой после прогулки. Так неожиданно набрасывается на меня ужасная повседневность без толка и творчества! Я живу с мамой, сестрой и сыном сестры. Все они маленькие и неказистые, но я приношу хоть какие-то гроши домой, а вся это свора готовит мне еды и стирает мои вещи, большего я и не требую. Уже не смотрят на меня они с приветом в глазах, даже не оглядываются, лишь продолжают тихо и бессмысленно делать маленькие дела. Иногда я захожу, когда домочадцы преисполнены случайной радостью или грустью от пустяка, и это трогает меня. Я не делаю лица, но тогда очень хочу кричать от любви или разделить внутреннее отчаяние, но всегда я дохожу до комнаты своей, закрываю дверь и это желание как бы спадает. Все же я создатель и я должен творить! К чему мне эти мелочи. Так невидимые силы хотят отвлечь меня от будущего шедевра, но я не позволю. К тому же, какой толк, если завтра они не вспомнят о своем горе и удовольствии? Я-то о вечном пишу, так что не мешайте!       Бывают дни, когда буквы не идут. Тогда я ставлю музыку и пишу, что придет первое в голову. Получается этакий интересный коллаж, хоть в музей вешай. Хотя в музеях сейчас одна пурга! Лет сто должно пройти, чтоб гениев признали, а недотеп смыло песком времени. И меня признают рано или поздно, и будут родственники мои со слезами блаженства вспоминать, какой я у них был!       Пишу я всегда о своих проблемах. Иногда у меня получается аккуратно воссоздать своих обидчиков, их манеру, внешность и черты в целую свору персонажей, да так искусно, так красиво, что они бы просили еще, не понимая, что это они, они! Не способны понять высшего! Идиоты. Но как правило я лишь меняю имена и показываю с хирургической точностью их гнусную натуру. Подлецы легко узнали бы себя, поэтому я никому не показываю свое искусство. Пока люди не готовы к этому. Моему высшему творчеству нужно настояться. Хотя... был один раз.       Я тогда шел в магазин за сырками, очень уж их люблю. А со мной как раз оказалась моя весьма прелестная рукопись под названием "Деревья" (этот коротенький проникновенный рассказ я считаю своим лучшим произведением, если и начинал писать, то только ради него, в будущем, конечно, напишу что-то интереснее и длиннее, но сейчас это манускрипт, написанный через меня высшим существом, самим вдохновением, которое плавает в эфире), а рядом с молочным отделом, как бы слегка левитируя, ходил миленький дедушка. Я только наклонился за любимым лакомством, как вдруг из сумки выпало мое произведеньеце! Дедулька в момент поднял листы с буквами и начал вчитываться. Тут я и замер, и так страшно и стыдно было просить листы свои обратно, я лишь смотрел на него снизу и ждал чего-то с тревогой внутри.       — Юноша, да у вас явно талантик имеется!       В тот миг я и осознал свой навык. Всё будто встало на свои места, ко всем вопросам подобраны были ответы, легко как-то в голове стало. Чудовищно долгий поход без любви и признания был окончен. До сих пор помню бежевый аккуратный костюм моего пророка, эти добрые голубые глаза... А морщинки будто сделаны вручную, очень уж украшают они его.       Тем временем на бумаге я приблизился к разгадке. Каждый раз, когда теряю лишние мысли, я словно устанавливаю связь с внутренним собой, этаким светящимся духом созидания. Еще одна строчка...       Ручка закончилась на самом интересном, нужно зайти за новой в кладовку... Надеюсь спят жители квартиры, а то не прощу себе я разбазаренное вновь вдохновение. Дождь вроде прекратился, но тучи еще не отступили. Совсем тихо. Через полуоткрытое окно меня касается ветер. Засмотрелся в окно.       У двери я слышу легкие шаги. Сестрицы. Дверь открылась. Она дрожит. Её платье помято и все в пятнах, а на лице много подтеков. Маша взглянула на меня. Во мне сверкнуло что-то. Я встал, подбежал к ней и обнял болезненное тело. Ничего не стоят мои писания, ничто не могут сказать мои слова, когда Маша в отчаянии. Я забыл, что мои кривые буквы не реальнее её слез. Я вспомнил. Я люблю её. Всегда любил.       — Что случилось, Маш? Скажи, пожалуйста, сердце хочется вырвать из груди своей, когда я вижу тебя такой и ничегошеньки не знаю.       Она не могла ничего вымолвить, отдельные звуки выходили из сестры, но они только выражали ужас существования.       Оберегавшее нас и сохранявшее хоть какой-то мир, нечто умерло. Одни мы были у друг друга, совершенно одни. Мои произведения — один лишь стыд и гадость. Я никого не спас, но толкнул себя посильнее в бездну. Вдруг я услышал беспокойный шёпот.       — Мама очень хотела тебя увидеть, но ей было так стыдно... Она извиниться перед тобой хотела за алкоголизм свой, не показывалась тебе, а в итоге случилось, что и не увидела тебя. Боже, боже. — сестра не смогла продолжить. Уставшая подружка детства отчаянно кричала, а я пытался её успокоить. Иногда она затихала на мгновение, поток отчаяния ослабевал. Вечность смотрела на нас, а когда моргала, то снова сестрица дергалась и рыдала. Совсем обессилев, Маша опустилась на плечо, ноги ее слегка подкосились, я держал ее на руках. — Маменька умерла, Сереж, умерла, умерла, умерла, умерла, умерла...       Ничегошеньки не стоит моя клятва забыть матушку. И рукописи, в которых я всячески ее осмеивал. Так и не дописал диалог последний. Прости, прости, прости, прости, прости.