Would've died for your sins

28 декабря, 1997       Босые ноги из последних сил волочили изможденное тело, казавшееся тяжелым, как никогда прежде. Гуляющий по длинному темному коридору сквозняк зловещим дыханием опалял растрепанные кудри, касался тонкой кожи шеи, шептал на ухо с издевательским хохотом: «Больше не убежишь».       Бежать больше и не хотелось. Последние крупицы надежды на спасение разбились осколками о жестокую правду, впившуюся во все нутро, по которым сейчас топтались егеря, идущие впереди и позади Гермионы. Она не помнила всех подробностей случившегося, но до сих пор отчетливо слышала в мыслях одну единственную фразу — словно заела пластинка. Слова пульсировали тупой болью в висках, крошили собой черепную коробку. Резали сердечную мышцу похуже Сектумсемпры, рвали душу, как старую ненужную тряпку.       «Безупречная работа, Теодор».       Воистину безупречная, потому что она до сих пор отказывалась верить в произошедшее. Что-то истерично металось в грудной клетке и вопило надрывными криками о том, что это было невозможно. И Гермиона была готова придумать миллион различных оправданий, найти хотя бы мало-мальски разумное объяснение. Вот только внутри с оглушающим грохотом рухнула хрупкая, выстраиваемая мелкими крупицами надежда, когда взгляд без труда нашел в толпе черных мантий его. 24 декабря, 1997       Они с Гарри отправились в Годриковую Впадину. Поттер настаивал, чтобы проверить собственное предположение о том, что Дамблдор мог оставить там меч Гриффиндора. Он наотрез не хотел слушать опасения Грейнджер, уверяя ее в том, что в их положении следовало хвататься за любой шанс сдвинуться с мертвой точки. И, как минимум, найти орудие, способное уничтожить чертов медальон. На душе было крайне неспокойно. Гермиона боялась, что Волдеморт непременно устроит западню, однако не могла не согласиться — какой-никакой, но это действительно шанс.       Перед тем, как отправиться, она по обыкновению решила связаться с Теодором, рассказать об их задумке. Еще в школе они заключили договор: он должен знать о ее перемещениях, чтобы в случае чего предотвратить возможность столкновения Золотого Трио с егерями и ПСами.       Гермиона попросила Гарри выйти из палатки под предлогом, что ей нужно переодеться. Оставшись наедине с собой, она нащупала в кармане обычную маггловскую потертую зажигалку. Мягко коснулась подушечками пальцев темно-синей пластмассы.       Это была ее идея. Посылать друг-другу письма равнялось риску и глупости, именно поэтому она решила прибегнуть к той же магии, что и в случае с зачарованными монетами, служащими для связи между участниками Отряда Дамблдора. Май, 1997       — Это безумие, Грейнджер.       Взгляд Теодора опасно потемнел на несколько оттенков, делая его синие глаза едва ли не черными. Нахмуренные брови, четкая линия челюсти, выделяющиеся на скулах желваки — все выдавало вскипающую злость. Гермиона никогда не слышала, чтобы он повышал голос. По крайней мере, на нее. Но за весьма продолжительное время их — если так можно было сказать — отношений, успела уяснить, что за маской напускного спокойствия всегда скрывалось куда больше, нежели можно было представить.       — Я категорически против вашей авантюры, — холодным тоном отрезал Теодор, доставая из кармана брюк смятую пачку сигарет.       Грейнджер проследила взглядом за тем, как сильно его пальцы сжали несчастную коробочку. Буквально до побелевших костяшек. Как завороженная, жадно наблюдала за губами, обхватывающими фильтр. Она далеко не сразу призналась себе, что ее зачаровывала картина того, как он курил. Гермиона всю свою жизнь не переносила запах сигарет. Ровно до того момента, пока не столкнулась с холодным, отстраненным и будто равнодушным ко всему живому слизеринцем.       — Что ж, я в любом случае не могу оставить друзей, — она нервно потерла вспотевшие от волнения ладони. Конечно же, она знала заранее его реакцию, но не могла не сказать.       — Ты слышишь себя? — Тео поморщился, выпуская из легких сизый дым, оставляющий на языке, как никогда, отвратительную горечь. — Чокнутый старик даже не удосужился сказать вам, что нужно искать и где. Началась война, ты осознаешь это? Думаешь, когда Волдеморт узнает о том, что Дамблдор отправил на поиски крестражей Избранного и его веселую компанию, то не бросит все силы на их поимку? Мерлина ради, вы даже не окончили школу. Как вы собираетесь защищаться?       Он вскипал с каждым словом все больше — она видела это. Тяжелый вздох сорвался с губ. Гермиона опустилась на парапет Астрономической башни — именно это место зачастую служило точкой безопасности их встреч. Она устало прикрыла глаза, пряча лицо в ладонях.       — Это единственный способ покончить с ним раз и навсегда.       — Нет, Грейнджер, хватит. Ты достаточно влипала в неприятности из-за этих двоих. Вот только почему-то не понимаешь, что очередное ваше приключение может закончиться весьма трагично.       Теодор в две затяжки докурил сигарету, с отвращением выбросил окурок и испытующим взглядом впился в хрупкую, съежившуюся фигуру. Он видел, что ей было непросто. Страшно, если быть совсем честным.       — Хватит геройства. Пусть этой чертовщиной занимаются специально обученные люди. Я не позволю тебе в этом участвовать.       Гермиона подняла голову, с вызовом встречая его не терпящий возражения вид. Разросшееся изнутри отчаяние, запустившее между ребер корни, дало о себе знать вспышкой необъяснимой агрессии.       — Правда? И что же ты сделаешь? Запрешь меня у себя в шкафу под десятком парализующих? — она подскочила и в пару шагов преодолела расстояние до Теодора. Ее руки дрожали, ровно как и голос, но она нашла в себе силы вздернуть подбородок выше и с силой пихнуть его в грудь.       Вот только Тео не повел и бровью. Молниеносно перехватил ее руки мертвой хваткой и приблизился к ее лицу, зазвучав тише, но оттого не менее решительно:       — Запру, если потребуется.       Гермиона фыркнула, предпринимая попытку выбраться.       — Отличный план. Я буду послушно сидеть и ждать тебя с очередного собрания Волдеморта и трястись, чтобы ПСы не узнали о твоей связи с грязнокровкой и не замучили до смерти, как предателя крови!       Нотт встряхнул ее, заметив, что девушка находилась на грани истерики.       — Я предупреждал, чтобы больше никогда не слышал с твоих уст этого слова.       — Тебя сейчас в действительности волнует это?! — Гермиона снова дернулась, искренне желая поколотить его, достучаться и вдолбить в его голову одну простую истину: все и без того рушилось прахом, а бездействие лишь ускорило бы падение на чертово дно.       — Меня волнует то, что ты снова собираешься рисковать! Меня волнует, что я буду не в курсе того, где ты находишься и в каком состоянии. Волнует, что не смогу защитить тебя, идиотку, если что-то случится, — слова вбивались в черепную коробку, словно гвозди. Едко, резко, точно.       Сердце сжалось от хлесткой искренности, которую он так редко себе позволял. Но каждый раз, когда Теодор обнажал хотя бы часть своей души, когда делился тем, что обычно не мог — или не хотел — выразить словами, ее ноги были готовы подкоситься. Гермиона привыкла к тому, что могла лишь считывать по глазам его мысли и чувства, поэтому подобные откровения были как удар поддых, выбивающий из груди весь воздух, отнимающий силы сопротивляться, категорически запрещающий злиться.       — Тео, — позвала она и мягко выудила руки из его хватки, тут же перемещая ледяные пальцы и несмело обхватывая его лицо, заставляя посмотреть на нее. Он неохотно перевел взгляд, все также сильно сжимая челюсти. — Просто представь, что скоро весь этот кошмар закончится, но для этого нам нужно рискнуть. Я пойду с Гарри и Роном, что бы ты сейчас не сказал. Но я не хочу расставаться с тобой так.       Нотт тяжело выдохнул и прикрыл глаза. Немного наклонился, прислоняясь своим лбом к ее. Дыхание было рваным, а шепот с его губ сперва показался Гермионе всего лишь галлюцинацией. Настолько тихим, сбивчивым и напитанным мольбой он был.       — Что мне сделать, чтобы ты передумала?       Она сглотнула и помотала головой, обвивая руками его торс. Прижалась сильнее, неосознанно вдохнула глубже, наполняя легкие его запахом — запахом его кожи, дорогого древесного парфюма и сигаретного дыма.       — Я не передумаю, Тео. Но я хочу, чтобы ты доверился мне.       Он положил подбородок на ее макушку, не переставая хмуриться. Тяжелая тишина звенела в голове оглушающим эхом. Мысли сбивались и путались, внутренний голос спорил сам с собой, затягивая молчание. Прошло несколько минут, прежде чем Теодор, наконец, заговорил:       — Хорошо. Но у меня есть условие, на которое ты обязана согласиться, если не хочешь, чтобы я прямо сейчас спрятал тебя где-нибудь подальше от этого дерьма.       — Какое?       — Каждый день ты будешь сообщать мне обо всех ваших перемещениях, чтобы у меня было время и возможность предотвратить внезапные встречи с егерями. Или, как минимум, оказаться где-то в их числе. Только нужно придумать безопасный способ обмена сообщениями.       Гермиона мягко отстранилась, задумчиво отвела взгляд, прежде чем ее осенило:       — Нужен какой-нибудь небольшой предмет, который можно всегда держать при себе, и чтобы это не вызывало вопросов, — она поджала губы, заставляя мозг соображать быстрее. Щелкнула пальцами и впервые за вечер позволила себе улыбнуться: — Дай свою зажигалку. 24 декабря, 1997       Поиски не увенчались успехом. Задерживаться на одном месте надолго было слишком рискованно. Гермиона чувствовала необъяснимую тревожность все время пребывания в Годриковой Впадине. Она сообщила Тео об их с Гарри плане, вот только так и не дождалась ответа, который прежде приходил незамедлительно. И эта тишина действительно напрягала.       Нужно было убираться подальше отсюда, нужно было схватить Поттера за руку и трансгрессировать куда-нибудь в бескрайние леса. Но эмпатия оказалась сильнее здравого рассудка, поскольку тоска, которой так и веяло от ее лучшего друга, не позволила сказать и слова против его желания посетить местное кладбище.       Они стояли возле серого монумента, мрачно молчавшего об именах тех, в чью честь был установлен. Лили и Джеймс Поттеры — буквы, въевшиеся в сознание, заставившие в очередной раз ужаснуться тому, какую смерть встретили настолько молодые люди. Гермиона наколдовала венок, осторожно уложив его на надгробие и вернулась к Гарри, приобнимая его за плечи.       Белесый снег неспешно падал на голову, путаясь в волосах, а холодный воздух забирался под одежду, покрывая тело мурашками. Словно сама погода затаила дыхание перед чем-то плохим.       — С Рождеством, Гарри, — это было последнее, что успела сказать Гермиона, прежде чем повсюду раздались хлопки аппарации, а кладбище заполнилось Пожирателями смерти.       Дальнейшие воспоминания остались в памяти туманными, смазанными. Их окружили с десяток фигур в черных мантиях и серебристых масках. Гермиона и Гарри лишь успели выхватить свои палочки, вставая друг к другу вплотную спиной.       — Приготовься трансгрессировать, — произнесла девушка так, чтобы услышал только Гарри. Он слабо кивнул, не сводя взгляда с приближающихся к ним егерям.       Грейнджер уже схватила его за предплечье и крепко зажмурилась, пытаясь представить чащу леса Дин. Вот только так и оцепенела, широко распахнув глаза, когда услышала:       — Безупречная работа, Теодор, — хохотнул женский голос, отдающий очевидным безумием.       Гермиона узнала его сразу же. Беллатриса Лестрейндж — та самая чокнутая ведьма, с которой они столкнулись в Отделе Тайн. Но ее нахождение здесь волновало Грейнджер в последнюю очередь, поскольку взгляд принялся искать в толпе Нотта, а мозг зацепился за одну конкретную мысль: «Он предал ее». И это осознание врезалось в грудь с таким остервенением и жестокостью, что, казалось, в нее только что запустили Аваду. 28 декабря, 1997       Резкий толчок в спину вырвал из воспоминаний. Гермиона едва не споткнулась, и тут же поморщилась от ядовитого хохота окружающих ее егерей.       — Шевелись, грязнокровка, пока за волосы не поволокли, — гоготал мерзкий бородатый мужчина средних лет с длинными сальными патлами.       Она не спрашивала, куда ее ведут. Не хотела знать, если ответ отличался от единственного, чего так желала — на смерть. 24 декабря, 1997       Их с Гарри разлучили сразу же, как только доставили в Малфой-мэнор, бросив в разные камеры жуткого подземелья. Любая надежда на то, что они выберутся, мгновенно рухнула от жутких криков Поттера, доносящихся с другой стороны мрачного коридора. Гермиона боялась даже представить, что творили с ее лучшим другом Пожиратели. Не хотела знать, что могло вызвать такую боль.       На протяжении чудовищно долгого времени она вопила, хватаясь за холодные прутья решетки, умоляя прекратить эти зверства. Орала проклятия, игнорируя горячие дорожки слез, выжигающие глаза. Кричала, пока не охрипла.       Гермиона рухнула на колени, забившись в самый дальний угол темницы и с силой сжала руками голову, зажимая уши. Она продолжала рыдать, пока звуки извне дробили черепную коробку. Безумный смех, принадлежащий очевидно Лестрейндж, перебивал даже агонию Гарри, и вся эта какофония в буквальном смысле сводила с ума.       Она не знала, сколько продолжалась эта пытка. По меньшей мере — пару часов. Когда все, наконец, стихло, с трудом разлепила опухшие веки, и… ничего. Чертово облегчение так и не наступило, а место ядовитого страха тут же заняла паника, сковавшая горло в ледяных тисках. Что если Гарри…       Нет! Все не может закончиться так. По всем канонам добро обязано победить! Октябрь, 1996       Гермиона не находила себе места от негодования. Очередное занятие у Амбридж выбило из колеи более обычного. То, какую чушь несло розовое недоразумение своим слащавым, надменным и пропитанным пафосом голосом, уже переходило все границы. Долорес без стеснения высказывалась о бесполезности предыдущих профессоров ЗоТИ, нарочно выделив имя Люпина и не побрезговав своим проницательным замечанием о его непригодности. Разумеется, это было сказано для того, чтобы лишний раз поддеть Гарри, который до сих пор так и не научился контролировать свою жажду справедливости.       — Методики мистера Люпина были столь же варварскими и дикими, как, собственно, и его… природа. Мы же с вами — цивилизованное общество, не нуждающееся в глупых взмахах палочками направо-налево. Именно поэтому, мистер Поттер, я не желаю больше слышать ничего о мнимой необходимости практики.       На периферии Гермиона видела, с какой силой сжались челюсти Гарри. На секунду ей даже показалось, что зубы под давлением скрипнули. Он опустил взгляд на пергамент, явно жалея, что не мог сжечь им бесполезные конспекты.       Грейнджер, которая прежде ругала Поттера за несдержанность, в этот раз сама не смогла промолчать и не прыснуть ядовитым комментарием.       — Единственное, что действительно бесполезно в этом классе, так это присланный Министерством преподаватель.       Она видела, как на мгновение застыла ровная спина в розовом пиджаке. Амбридж нарочито медленно обернулась, меняя фокус внимания с доски на четвертую парту первого ряда.       — Зайдите ко мне после всех занятий, мисс Грейнджер.       Гермиона пнула кучку опавших листьев и задрала голову к небу, прикрывая глаза. Мысленно она ругала себя за то, что вообще открыла рот и нажила тем самым лишних проблем, но другая ее часть заговорщически нашептывала, что стоило сказать что-то еще более ядовитое.       У нее было «окно» перед последним на сегодня уроком, именно поэтому лучшим решением девушка посчитала небольшую прогулку. Острая необходимость глотнуть свежего воздуха буквально толкнула ее в спину, гоня подальше от библиотеки, в которую Гермиона сперва собиралась отправиться и привычно заняться дополнительной подготовкой.       Сейчас она бродила возле Черного озера, чувствуя, как прохладный ветер приятно остужал раскрасневшиеся от гнева щеки. Запах прелой листвы и мокрой от частых дождей пожухлой травы отдаленно напоминал о некогда беззаботных днях в стенах родного Хогвартса. Стоило больших усилий, чтобы сосредоточиться на ощущениях и отогнать подальше отвратительную реальность, нависшую свинцовой тучей, хотя бы ненадолго. Каждый последующий год в школе становился лишь напряженнее, окутывая замок липким холодом, обезличивая стены и делая их чужими.       — Ну и чего ты этим добилась?       Гермиона вздрогнула, услышав позади голос, тембр которого давно заимел над ней необъяснимую власть. Она медленно выдохнула и обернулась. Нотт стоял возле массивного ствола дерева, оперевшись о него плечом и засунув руки в карманы черных брюк.       — Что за дурацкая привычка подкрадываться?       — Испугалась? — Теодор усмехнулся и отшатнулся от своей точки опоры, двинувшись вперед. — А как же хваленая гриффиндорская храбрость, которую ты так тупо продемонстрировала у Амбридж?       Беспечный ровный тон не выражал ничего, кроме спокойствия — равнодушия, если быть точнее. Вот только прищуренный взгляд темно-синих глаз поблескивал недвусмысленным недовольством.       — Тупо? Считаешь, я была не права? — щеки вспыхнули с новой силой, а пальцы непроизвольно сжались в кулаки. — Или, может, ты вовсе согласен с тем, что она говорила?       Теодор закатил глаза, не сдержав усталого вздоха.       — Ты прекрасно знаешь ответ, поэтому оставь эти чертовы провокации, — он подошел почти вплотную, и Гермиона уже могла ясно ощутить его запах, выученный наизусть, до каждой нотки. — В конце концов, я еще не сказал ничего, из-за чего ты могла бы на меня разозлиться.       — Я… — Грейнджер разжала ладони и провела по волосам, пытаясь вернуть себе самообладание. — Извини. Я просто все еще в бешенстве из-за этой… этой…       Пока она подбирала слова, Теодор лишь покачал головой и произнес:       — Тебе нужно учиться управляться с собственной эмоциональностью. Иначе однажды твоя импульсивность не доведет тебя до добра.       Гермиона уставилась на него с очевидным недовольством, но тут же поджала губы, прекрасно понимая, что Нотт был прав. Она и сама это знала — любое решение стоило принимать холодным рассудком. Вот только в последнее время это получалось у нее из рук вон плохо.       — Не всем суждено быть такими холодными и бесчувственными, как… — осеклась, тут же прикусывая язык. Она не хотела говорить ничего подобного.       — Ну же, договаривай, — Тео вскинул бровь, нараспев протянув гласные с легкой ухмылкой.       Гермиона отрицательно помотала головой, отведя взгляд куда-то в сторону.       — Я уже достаточно сегодня наговорилась, — она фыркнула. — И теперь мне придется проторчать невесть сколько времени один на один с чертовой Амбридж и слушать нравоучения.       — Что-то мне подсказывает, что одними нравоучениями она не обойдется, — нахмурившись, произнес Теодор, чем привлек внимание Грейнджер. Та взглянула на него своими огромными карими глазами, требуя, чтобы он завершил свою мысль. — Слышал от кого-то из учеников, что Амбридж любит наказывать за непослушание.       — Как?       — Я не знаю, — он вздохнул, после чего добавил уже тише: — и хотел бы, чтобы и ты никогда этого не узнала.       Нотт помолчал, глубоко о чем-то задумавшись. Он не стал озвучивать своих мыслей, только произнес:       — Я подожду тебя возле кабинета.       — С ума сошел? — Гермиона в удивлении вскинула брови, не успев вникнуть в смысл его заявления. — А если кто-то увидит нас вместе?       — Кабинет этой мымры все и так обходят стороной, а ты думаешь, что кто-то из учеников решит прогуляться в его окрестностях вместо того, чтобы отправиться на ужин и разбежаться по гостиным?       Грейнджер неуверенно кивнула, переминаясь с ноги на ногу. Она промолчала о том, что его присутствие за дверью розового кабинета действительно немного успокоило.       — Ну иди сюда, — он притянул ее собственническим жестом к себе и положил подбородок на кудрявую макушку. Гермиона тут же спрятала лицо на его груди, обнимая в ответ и сцепляя руки за его спиной. — Я не теряю надежды, что однажды ты перестанешь влипать в неприятности.       Она нервно усмехнулась и прикрыла глаза, наслаждаясь спокойствием, которое в последнее время могла найти лишь в этих ледяных руках, слушая размеренные стуки его сердца.       Спустя несколько часов, потраченных на ожидание «аудиенции» и саму «воспитательную беседу», Гермиона вышла из кабинета Амбридж с застывшей на лице непроницаемой маской. Теодор дожидался ее, как и обещал, сидя на подоконнике напротив. Заметив Грейнджер, бесшумно спрыгнул вниз и тут же прищурился, всматриваясь в напряженную девичью фигуру. Гермиона лишь мазанула по нему остекленевшим взглядом, спрятав руки поглубже в карманы мантии, и просто прошла мимо. Тео вполголоса чертыхнулся, в два счета догнал гриффиндорку, поравнявшись, и скосил взгляд на курносый профиль. Девушка не замедлила шаг, но и не ускорилась, позволяя ему следовать рядом. Нотт думал, что умел неплохо читать людей, но в данный момент не мог понять, чего в Грейнджер сейчас было больше: злости, обиды или же страха.       Гермиона молчала, пряча глаза. Обсуждать произошедшее не хотелось, но и оставаться одной — тоже. Она действительно чувствовала себя… растерянной. Выжженные магией — в прямом смысле — слова на тонкой коже все еще саднили, но достаточно, чтобы вытерпеть и не поморщиться. Она вздрогнула, когда Теодор с особой осторожностью коснулся ее локтя, мягко останавливая на месте и разворачивая к себе лицом.       — Можешь не рассказывать, но я должен знать, что ты…       Нотт не договорил, поскольку Гермиона шумно выдохнула и выудила из кармана левую руку, демонстрируя слизеринцу тыльную сторону своей ладони.       «Я должна знать свое место».       Во время короткого диалога, Амбридж несколько раз недвусмысленно ссылалась на происхождение гриффиндорки. После чего вручила зачарованное перо и приказала написать унизительную фразу столько раз, сколько потребуется. Потребовалось не то, чтобы много. Но Гермиона, не без труда придушив рвущиеся наружу бешеным ураганом эмоции, выводила это отвратительное сочетание букв без малого двадцать раз. Она сильно сжимала челюсти не столько от боли, сколько для того, чтобы не высказать мерзавке все, что она о ней думала. С каждой написанной строчкой рана на руке становилась глубже, алые капельки бегло соскальзывали со светлой кожи.       Она моргнула, не переставая хмуриться. Попыталась задвинуть воспоминание о встрече с Амбридж, но не могла сконцентрироваться ни на чем другом. Гермиона упустила момент, когда Теодор с совершенно не свойственным ему трепетом аккуратно взял ее руку в свою и нежно, почти невесомо коснулся покрасневшего воспаленного участка.       Гермиона, словно завороженная, уставилась на него немигающим взглядом, наблюдая за каждым движением. Холодные пальцы немного дрогнули, когда он опустил ее ладонь, но так и не смог встретиться с ее глазами. Она видела, какими темными стали синие радужки, как нахмурились темные аккуратные брови, как между ними пролегла небольшая морщинка. Теодор молча выудил из кармана свою волшебную палочку, сжимая древко до побелевших костяшек, а озлобленный, полный ненависти взгляд впился в пошарпанную дверь из темного дерева — единственное, что не было приторно-розовым в этом сумасшедшем без конца мяукающем царстве Долорес Амбридж.       Кажется, Нотт даже дернулся в сторону кабинета, но хриплый голос Гермионы словно вырвал его из оцепенения.       — Что ты…?       Теодор сделал глубокий вдох и не дал ей договорить. Вместо этого он направил палочку на кровоточащую ранку на ее кисти и одними губами произнес какое-то заклинание. Порез принялся затягиваться буквально на глазах, но не исчез до конца. Гермиона не знала, что это было за заклинание, но спрашивать не хотелось — привычное любопытство спряталось где-то глубоко внутри. Девушка не сдержала облегченного выдоха, почувствовав, что боль отступила, оставив после себя лишь легкую пульсацию.       — Она не должна видеть, что ты залечила ее «наказание», иначе не отделается, — пояснил Теодор, пока пальцы нервно постукивали по волшебному древку, выдавая его напряжение. Спустя пару секунд тишины и ее безмолвный кивок, он все же спросил: — Легче?       — Я… в порядке, спасибо, — глухо отозвалась Гермиона.       — Она ответит за это, Грейнджер, — холодным, резким голосом выпалил Тео прежде, чем успел обдумать собственные мысли.       Заметив, как в карих глазах вспыхнула смесь настороженности и озадаченности, он хмыкнул. Но без веселья или привычной беспечности — с иронией, горькой настолько, что стоило приложить усилия, чтобы лицо не скривилось в какой-то многообещающей гримасе.       — Что ты такое говоришь? — вполголоса вопросила она, а широко распахнутые глаза так и пытались заглянуть в его душу — в самые потаенные, скрытые от всех уголки.       — Не смотри так, — дернул плечом, ведя внутреннюю борьбу с самим собой, пока выжигающий раскаленной ненавистью взгляд снова метнулся к несчастной двери. — Это не угроза, а мое тебе обещание, Грейнджер: я заставлю пожалеть каждого, кто прикоснется к тебе хоть пальцем.       По тонкой коже на шее пробежали мурашки, оставляя за собой россыпь из непонимания и едва ощутимой тревоги.       — Не произошло ничего в действительности ужасного. Это всего лишь Амбридж, — она рассеянно моргнула. — И вообще-то, я могу за себя постоять. Я не твоя…       Теодор снова оборвал ее на полуфразе:       — Моя. Как бы ты не убеждала себя в обратном.       Внизу живота стала закручиваться тугая спираль, стоило смыслу этих слов проникнуть в сознание, вонзиться в самое сердце. Его самоуверенный властный голос буквально пригвоздил ее к месту. Она хотела бы возмутиться, осадить, но не могла. Гермиона буквально разучилась это делать, стоило ее судьбе так неправильно и вместе с тем гармонично переплестись с его. Теодор твердо, но не без аккуратности взял ее руку в свою и заставил девушку вновь обратить внимание на уродливое «я должна знать свое место».       — И это — не «ничего ужасного». Это причина показать ей ее место, — продолжил Тео, вовремя прикусив язык и не добавив того, чего Гермионе пока не нужно было знать.       — Вот только не нужно делать глупостей, — нравоучительно отозвалась Гермиона.       Нотт выдавил из себя улыбку. Мягкую, насколько это вообще было возможно. Он не хотел продолжать эту дискуссию, не хотел сеять в ее душе поводы для волнений. Вместо этого он произнес абстрактное:       — Добро всегда побеждает зло. Так говорят в маггловских сказках?       Гермиона на долю секунды растерялась, даже не задумываясь о том, что он в действительности мог запомнить сказанную ей однажды мелочь. Губы растянулись в полуулыбке, и она сдержанно кивнула. 25 декабря, 1997       Гермиона не спала всю ночь, отключившись лишь под утро, когда была эмоционально выпотрошена. Но и это время она лишь находилась в полубреду, пока мозг продолжал транслировать перед закрытыми веками додуманные картинки тому, что слышал несколькими часами ранее. Гарри больше не кричал, и она просто молилась всем известным ей богам о том, чтобы ее друг был жив.       Хотя не было ли это большей пыткой? Потому что, когда распахнулась решетка ее камеры, она убедилась: лучше смерть. На порог заявилась небольшая группа людей в черных мантиях, со скрытыми серебристыми масками лицами. За исключением, разве что, одной особы. Беллатриса Лестрейндж влетела в темницу едва ли не вприпрыжку, с широко распахнутыми глазами и широкой безумной улыбкой. Правая рука ведьмы сжимала немного изогнутое древко. Лестрейндж наклонила голову вправо, когда взгляд вцепился в сжавшуюся на полу Гермиону.       — Кто же так встречает гостей? Где твои манеры? — она вдруг прикрыла рот ладонью и издала что-то вроде смешка. — Придется научить тебя, мерзкая маггла, что такое — правила приличия.       Беллатриса кивнула одному из мужчин, и тот послушно закрыл решетку. Словно у нее был шанс сбежать. Гермиона не успела даже мысленно усмехнуться этой мысли, поскольку в грудь влетело мощное Круцио. Она закричала, наверное, как не кричала никогда в жизни. Позвоночник выгнуло дугой, и ей показалось, она слышала, как он хрустнул. Однако разобрать что-то кроме собственных криков и безумного смеха Лестрейндж было невозможно.       Внутренности словно хаотично менялись между собой местами на ненормальной скорости, попутно деформируясь и по ощущениям разрываясь от сумасшедшего давления. Адская боль прошибла каждую клеточку тела, раскалила кровь, превращая ее в ртуть. В голове было так пусто, из-за чего эхо собственных воплей отскакивало от черепной коробки, пытаясь добраться до рассудка.       — А теперь отвечай, поганая грязнокровка, что вы украли из моего Хранилища? — Беллатриса рывком схватила девушку за волосы, приближаясь своим лицом к ее.       — Ничего! Мы… — Гермиона вскрикнула, когда ведьма с размаху ударила ее головой о холодный каменный пол.       Она не могла выдавить из себя и пары связных слов, не могла объяснить, что их вылазка в Гринготтс оказалась безуспешной. Все, что она могла, это глотать горячие слезы и молиться, чтобы это скорее прекратилось.       Новый пронзительный визг заполнил собой все пространство, когда в кожу левого запястья вонзилось что-то острое. Гермиона больше не разбирала того, что говорила Лестрейндж. Она не знала, сколько длилась пытка. В какой-то момент сознание ускользнуло во мрак, и это стало настоящим спасением. В тот момент Гермиона действительно радовалась тому, что умирает.       Последним, за что зацепился помутневший взгляд стало то, как один из Пожирателей с силой сжимает кулаки, словно от боли, а серебристая маска немного опускается вниз. Декабрь, 1994       Гермиона никогда не чувствовала себя такой разбитой. Она даже не могла предположить, что ее первая влюбленность так ощутимо и болезненно вонзится под кожу.       Лучше бы она вовсе не ходила на этот дурацкий Святочный бал. Лучше бы она не видела, как Рон в медленном танце дарит свой первый поцелуй Лаванде Браун. Она ведь была почти уверена, что ее симпатия взаимна. Но то, как Уизли смотрел на сияющую светловолосую девушку, выбило у нее из груди весь воздух.       Многие студенты давно разошлись по комнатам, и лишь пара десятков учеников продолжали неловко топтаться на танцполе, наслаждаясь моментом. Гермиона же так и замерла в самом дальнем углу зала, не в силах оторваться от рвущей на куски ее наивное сердце картины. Рука сама собой потянулась к стоящему на столе с напитками стаканчику, но пунш вдруг сделался до тошноты отвратительным. Она поморщилась, а глаза защипало, когда Рон в очередной раз покружил хохочущую Лаванду в танце и припал к ее губам уже более чувственно.       — Не знал, что золотая девочка Гриффиндора еще и мазохистка.       Знакомый лишь отдаленно голос раздался так близко и неожиданно, что Гермиона едва не подскочила на месте, тут же резко оборачиваясь на звук. С другой стороны столика, возле которого она стояла, расположился темноволосый юноша в идеально выглаженной белой рубашке и черных брюках. Его лицо застыло маской неподдельной безмятежности, если не сказать — равнодушия. Глаза глубокого синего оттенка с любопытством разглядывали ее хмурое лицо.       — Нотт, кажется? — прищурившись, она сложила перед собой руки.       — Пять баллов Гриффиндору, — он хмыкнул и засунул руки в карманы брюк, переводя взгляд на танцующую парочку — аккурат туда, где было сосредоточено внимание Гермионы. — И как тебя еще не стошнило?       — Не понимаю, о чем ты. Просто иди, куда шел.       — За напитками, — он вскинул брови и в качестве доказательства поднял один из стаканчиков, тут же отсалютовав ей.       — Взял? А теперь будь добр, отстань.       — Как грубо. Неудивительно, что Уизел предпочел такой ханже кого-то попроще.       Гермиона едва не задохнулась от возмущения. Для нее было не впервой слушать издевки со стороны слизеринцев — она попросту привыкла не обращать внимания. Но сейчас ее переполняли ревность, обида и боль от разбитого сердца, именно поэтому она не смогла пропустить реплику Нотта мимо ушей. Хотелось ответить что-то колкое, ядовитое, но в уголках глаз уже стремительно скапливалась влага. Ну уж нет, она не могла позволить себе слезы в обществе змей, поэтому, сильнее стиснув зубы, сорвалась с места.       — Да, брось, — Нотт в два шага обошел столик и удержал девушку за запястье, которое она, разумеется, тут же с силой вырвала. — Я не то хотел сказать, извини.       Гермиона опешила, в удивлении вскинув брови.       — Слизеринец извиняется перед магглорожденной? Это розыгрыш?       Теодор скривился, закатив глаза.       — Не нужно судить всех слизеринцев по кучке невоспитанных грубиянов. Некоторым все же хватает мозгов для того, чтобы оставаться людьми, свободными от предрассудков.       Гермиона действительно чувствовала себя растерянной. Она тоже была против того, чтобы вешать друг на друга ярлыки, но происходящее сейчас все же пока оставалось для нее за рамками понимания.       — Я лишь хотел сказать, что Уизелу нужен кто-то, повторюсь, проще, — возвращая тему, произнес Нотт. — Такую, как ты, он вряд ли сможет потянуть. Именно поэтому мне было до абсурда смешно наблюдать за тем, как ты льешь слезы по кому-то вроде него.       — Я не лила слез, — резко перебила она. — И вообще, это не твое дело!       — Не мое, — согласился, пожимая плечами. — Просто немного жаль твои старания. Ты так наряжалась на этот бал, чтобы тихонечко простоять в дальнем углу?       — Если ты не заметил, я участвовала в открытии вечера с Виктором Крамом.       — И где же он? Извела несчастного болгарина своим занудством настолько, что он сбежал?       — Да пошел ты, — выпалила Гермиона, искренне желая, чтобы Нотт свалил куда-нибудь подальше.       Но глаза Теодора хитро прищурились, словно он придумал себе долгожданное развлечение за весь этот скучный вечер. Он вытащил руки из карманов и протянул одну гриффиндорке, галантно поклонившись.       — Потанцуем?       — Свихнулся? — Гермиона искренне пыталась понять хоть что-нибудь, но выходило бездарно.       — Отнюдь. Лишь хочу увидеть перекошенную физиономию Уизела, когда он увидит, как тебя в танце ведет, — о Боже мой! — слизеринец.       Грейнджер смотрела на его протянутую руку, как на что-то смертельно опасное. Несколько секунд она размышляла, как следовало поступить. Конечно, трезвый рассудок чопорным голосом сообщил о бредовости и паршивости этой затеи, но что-то все же подтолкнуло ее вложить свою ладонь в его.       Кожа Нотта была такой холодной, что Гермиона едва не одернула пальцы. Теодор победно ухмыльнулся самыми уголками губ и повел гриффиндорку ближе к центру. Он аккуратно положил левую руку на ее талию, пока вторая осторожно сжимала маленькую девичью ладонь. Гриффиндорка старательно делала вид, что не происходило ничего ненормального и до невозможности абсурдного, но Тео видел ее нервозность и без зазрения совести упивался этим. Гермиона по-прежнему не отрывалась от картины, разворачивающейся за спиной юноши, и тогда он сильнее надавил на талию, привлекая ее внимание.       — Прекрати туда пялиться, — спокойно произнес, нет — приказал, его ровный тембр.       Она не обратила на это никакого внимания, но стоило Тео приблизиться к самому ее уху и в полголоса почти что прошептать, как ноги в миг сделали ватными.       — Смотри на меня, Грейнджер, — слова опалили тонкую кожу, и девушка почувствовала, как тысячи мурашек скользнули по спине.       Она вздрогнула и с трудом сдержала тихий вздох, когда все же перевела взгляд на его лицо, тут же растворяясь в глубоком темном море его глаз. В голове тогда вспышкой пронеслась одна простая мысль: «Ты утонешь. Не подходи».       Теодор немного прищурился, наблюдая за тем, как в изумлении приоткрылись ее губы. Кажется, даже музыка словно сделалась тише, зазвучав в ушах будто сквозь толщу воды. Время, вероятно, остановилось, поскольку Гермиона в действительности перестала наблюдать за обстановкой, сосредоточившись на чертовски привлекательных чертах лица. На чуть сузившихся хитрых глазах, на аккуратных темных бровях, на кривой линии ухмылки, и, драккл его задери, до безумия милых ямочках. Именно последние в купе с темными кудряшками делали его внешность буквально ангельской.       Она рассматривала его, как завораженная, впервые по-настоящему обратив внимание на обычно молчаливого тихого Нотта. И то, что его рука собственнически держала ее за талию, пока он с очевидным умением вел ее в танце, расшатало остатки самообладания. Гермиона моргнула, проверяя, не спала ли, иначе с чего вдруг она вообще танцевала с кем-то вроде Теодора? Моргнула второй раз, но образ не разрушился, однако она все же неосознанно задышала тише, будто боялась вспугнуть.       — Десять баллов Гриффиндору за актерскую игру, — он произнес это так внезапно, что Гермиона по-настоящему растерялась.       — О чем ты?       — Уизел наверняка заревнует, увидев твой на меня взгляд, — Теодор самодовольно ухмыльнулся, а щеки девушки тут же вспыхнули то ли от смущения, то ли от гнева.       — И каким, по-твоему, кажется со стороны мой взгляд? — с вызовом вопросила Гермиона, вздернув подбородок выше.       — Очарованным, — беспечно пожал плечами и закружил Гермиону в такт ускорившейся музыке.       Грейнджер опустила глаза, пытаясь игнорировать расползающееся внутри живота странное тепло. Она с мольбой взывала к собственному рассудку, пыталась достучаться до логики, но снова и снова эти попытки растворялись в голове глухим эхом. Песня вскоре подошла к своему завершению, и они остановились. Тогда Гермиона почувствовала обиду на то, что Рон так и не взглянул в их сторону, продолжая смаковать общество Браун, и разочарование от того, что руки Теодора оторвались от нее.       — Что ж, план по вызову ревности, кажется, провалился, — Нотт не спешил уходить. — Можем, конечно, продолжить…       Предложение было действительно заманчивым, но когда она увидела, как Рон с горящими глазами потащил Лаванду прочь с танцпола, куда-то ближе к одной из немногочисленных ниш, то с трудом сглотнула ком в горле и отрицательно помотала головой.       — Нет. Я лучше уйду, — сдавлено ответила Гермиона, слыша собственный голос откуда-то со стороны. Сердце гулко билось в грудной клетке, разгоняя новую порцию болезненного разочарования по венам. Конечно, она знала, для чего Лаванда и Рон решили уединиться, и от этого ее натурально затошнило.       Гермиона замотала головой и, не дожидаясь от слизеринца ответа, молча обогнула его высокую фигуру и шагнула к выходу из Большого зала. Ноги сразу же понесли ее прочь, как можно дальше. В голове не было маршрута, только мысль: в башню Гриффиндора она сейчас точно не вернется.       В груди, в глазах — нещадно жгло. В горле стоял ком, а в мыслях вовсе творился настоящий хаос. С десяток полярных эмоций переплетались между собой, создавая буквально термоядерную смесь. С губ сорвался истеричный смешок, когда Гермиона задумалась о том, что совершенно себя не узнавала. Как можно было потерять рассудок и позволить глупым чувствам взять над ней контроль?       Она все дальше отдалялась от главного зала, не сбавляя шага. Руками поддерживала платье, чтобы не запутаться в длинной юбке. Ноги в босоножках на небольшом каблучке уже буквально отваливались, а тонкие ремешки натерли кожу до мозолей. Для кого она вообще так выряжалась?       Последний каплей в чаше ее терпения стало то, что правая нога подвернулась от быстрой ходьбы, и девушка тихо вскрикнула от резкой боли в лодыжке. Гермиона осела на ступени ближайшей лестницы и со злостью отшвырнула от себя дурацкие босоножки. Поджала колени к груди, обнимая их руками, и сосредоточилась на том, чтобы не разрыдаться посреди коридора. Мысленно настраивала себя на то, что переживет, забудет и больше никогда не станет относиться к собственным чувствам с подобным трепетом. Просто потому, что это оказалось больно.       Она не знала, сколько времени просидела на холодных ступенях, пялясь в одну точку перед собой, но, вероятно, довольно долго, поскольку вскоре послышались оживленные голоса немногочисленных студентов, возвращающихся с бала. Мимо нее прошли две девушки, воодушевленно обсуждая вечер, и, слава Мерлину, не обратили на нее никого внимания.       Спустя еще несколько минут снова стало тихо, будто сам замок заснул глубоким сном. Гермиона прислушивалась к собственному дыханию, чувствуя, что почти успокоилась, почти пришла в себя. Еще немного, и она сможет как ни в чем не бывало вернуться в гостиную Гриффиндора.       — Ну и что ты здесь делаешь? — голос прозвучал словно из ниоткуда.       Гермиона вздрогнула, оборачиваясь на звук.       — Ты решил меня сегодня преследовать? — раздраженно отозвалась она, заметив беззвучно подошедшего Нотта.       — Башня Гриффиндора в другой стороне, ты в курсе? — одна бровь немного приподнялась, пока открытый взгляд без малейшего стеснения изучал девушку, прическа которой немного растрепалась, глаза покраснели, а босые ноги прятались под платьем. — Не нашла местечка для страданий получше?       Гермиона закатила глаза, не сдержав раздраженного вздоха. Она хотела съязвить, но вместо этого спокойно поднялась на ноги и уставилась на слизеринца снизу-вверх из-за разницы в росте.       — Не нашла. Покажи мне подходящее, раз самый умный, — с вызовом произнесла она, заранее зная, что Нотт, скорее всего, покрутил бы у виска и рассмеялся над ней.       Ошиблась. На его лице скользнула тень заинтересованности. Теодор задумался, помолчав несколько секунд, после чего быстрым ловким движением подхватил девичьи босоножки. Он кивнул головой в сторону противоположную подземельям и даже сделал несколько шагов, прежде чем заметил, что обескураженная Гермиона осталась стоять на месте, нахмурив тонкие брови.       — Ну? Ты идешь? Сама же просила, — он хмыкнул, наблюдая за непониманием в карих глазах, взгляд которых метался с его лица на руку, держащую босоножки, и обратно.       Она моргнула и сделала неуверенный шаг, тут же прикусывая губу от неприятной боли в подвернутой лодыжке. Теодор, разумеется, заметил, что она шла ему навстречу, немного прихрамывая, поэтому вздохнул, смерив гриффиндорку снисходительным взглядом:       — Может в Больничное крыло? Или хотя бы в башню Гриффиндора?       — Нет, — категорично замотала головой. — Просто пойдем помедленнее.       Тео лишь пожал плечами, но действительно сбавил шаг, чтобы Гермиона поравнялась с ним. Она не задавала вопросов, ничего не говорила, только наблюдала за ним боковым зрением, пока в голове снова и снова возникал один до невозможного логичный вопрос: «Что происходит?»       Прошло около пятнадцати минут, прежде чем они добрались до Астрономической башни. Нотт придержал для Гермионы дверь, пропуская ее внутрь, после чего бесшумно закрыл и прошел следом. Он опустился на парапет и с какой-то заговорщической ухмылкой стал всматриваться в лицо гриффиндорки, неловко переминающейся на месте.       — Садись, — он кивнул на место рядом с собой и закатил глаза, добавив: — Я не кусаюсь.       — Но скинуть можешь, да? — фыркнула, опасливо подходя к парапету.       Ее реплика вызывала у Теодора искреннее веселье, он коротко рассмеялся, качая головой.       — В самом деле, Грейнджер, если ты так боишься меня, то зачем согласилась пойти сюда со мной поздно вечером?       — Я не боюсь тебя, — буркнула Гермиона, скрещивая перед собой руки. Спустя еще пару секунд она с осторожностью опустилась на камень, который должен был быть по всем законам физики ледяным, но она не почувствовала этого. — Я думала, зимой здесь до жути холодно.       Теодор медленно кивнул, не сводя с нее своего любопытного взгляда.       — Холодно.       — Тогда почему…       — Согревающие чары. Слышала о таких? — на ее вскинутые в удивлении брови, он только вздохнул и пояснил: — Я удивлен, что ты заметила это только сейчас, а не в момент, когда шла босая по мерзлому полу замка.       Гермиона на мгновение замерла, пытаясь осознать ситуацию до конца. Теодор Нотт, слизеринец и аристократ до мозга костей позаботился о том, чтобы ей — магглорожденной гриффиндорке — было тепло. Лучшим решением она посчитала не комментировать его неоднозначный поступок, вместо этого сдержанно улыбнулась и отвернулась, буркнув под нос что-то вроде «спасибо».       Она старалась не встречаться с ним взглядом, чувствуя непонятное смущение, и это действительно было странно. Странно, как и ее неосознанные неконтролируемые взгляды исподтишка. Гермиона списала это на искреннее любопытство и успокаивала бешено колотящееся сердце тем, что была лишь заинтригована происходящим.       Теодор сидел напротив нее, задрав обе ноги на парапет и согнув их в коленях, на которых покоились руки. Лицо было немного приподнято к ночному небу, усыпанному тысячью звезд, а лунный свет ласково касался кожи, будто подсвечивая ее изнутри.       Гермиона прикусила щеку и сглотнула, когда взгляд уже в открытую проследил за тем, как рука Нотта скользнула в карман брюк и выудила оттуда небольшую смятую коробочку. Она сразу узнала пачку маггловских сигарет, но даже не подумала о том, чтобы заниматься привычными нравоучениями.       Теодор же подцепил одну сигарету губами и поджег ее с помощью самой обычной зажигалки, темно-синий корпус которой выглядел уже довольно потрепанным. На секунду прикрыл веки, вдыхая едкий дым глубже. Он чувствовал на себе пристальное внимание девушки, но не спешил смотреть в ответ, понимая, что тогда Гермиона бы снова смутилась и отвернулась, а ему уж очень понравилось то внутреннее ощущение, которое она вызывала.       — Можно? — она нарушила тишину первой и поразилась тому, как хрипло прозвучал собственный голос.       Нотт по-настоящему удивился ее вопросу и едва не рассмеялся от абсурдности. Она что, просила поделиться с ней сигаретой?       — Мне послышалось?       Гермиона равнодушно пожала плечами и мотнула головой.       — Я бы не хотел брать на душу грех и портить идеальную Гермиону Грейнджер, — он отшутился, выдыхая дым, но цепкий взгляд словно приклеился к ее лицу.       — Вовсе она не идеальная, — новая волна необъяснимой грусти заставила плечи опуститься. Гермиона поежилась, обнимая себя руками, но не от холода, а чтобы хотя бы ментально спрятаться от хаоса в мыслях. — Такая же обычная, как и сотни других. Только, видимо все же более блеклая и незаметная.       — Мерлин, — Теодор ухмыльнулся и вздохнул, проводя рукой по волосам. — Ну ты же вроде умная девушка, а несешь полный бред.       — Может, если только умная. На этом мои достоинства заканчиваются.       Нотт закатил глаза, цокая языком, и молча протянул Гермионе сигарету. Она с благодарностью кивнула, протягивая руку, и неумело подцепила фильтр. Теодор помог подкурить и принялся наблюдать за гриффиндоркой с особым вниманием.       — Пробовала раньше? — спросил он, но девушка только отрицательно качнула головой.       Легкие обожгло, а едкий привкус тут же связал язык, заставив поморщиться. К своему же удивлению она не закашлялась, глубоко вдохнув и выдохнув эту горечь в ночное небо. Голова приятно закружилась уже после второй затяжки.       — Тебе не идет, — подметил Тео, выбрасывая окурок вниз. — Как и это кислое выражение лица из-за надуманной тобой же самой драмы.       Гермиона раздраженно дернула плечом, но так и не нашла, что ответить.       — Серьезно, это глупо, Грейнджер. Может, сейчас ты этого не понимаешь, но, как только в твоей жизни появится кто-то достойный, ты перестанешь в себе сомневаться.       Она не собиралась откровенничать с ним, а он уж точно не собирался вникать в ее проблемы и раздавать непрошенные советы. Но оба были здесь и сейчас, и Теодор поймал себя на мысли, что ему было не слишком то плевать, а Гермиона пришла к выводу о том, что его общество действовало на нее чересчур волнительно. Волнительно до такой степени, что даже успокаивающе, как бы парадоксально это не звучало.       Запах зимней свежести смешался с запахом табака и ноттовского парфюма, и это, наверное, было самым необычным и приятным сочетанием. Они просидели на Астрономической башне порядка пары часов. Минуты летели и тянулись одновременно, но Гермиона заметила, что довольно быстро расслабилась. Смеялась с его шуток, поддерживала неуклюжие диалоги, украдкой разглядывала его, пока Теодор отворачивался, и выкурила еще две сигареты.       Он проводил ее до башни Гриффиндора тем вечером. И наверное, это стало точкой невозврата, потому что уже не следующий день она поняла, что не могла вышвырнуть из головы его образ как ни старалась.       После того вечера ни один слизеринец не позволял себе никаких язвительных комментариев в ее сторону. По крайней мере, в его присутствии. 26 декабря, 1997       К сожалению, она не умерла. Хотя Гермиона не была в этом уверена до конца, поскольку весь следующий после пыток Лестрейндж день она провела словно в вакууме. Тишина была неестественной: ни звуков шагов, ни криков, никаких разговоров — вообще ничего. Громкими были лишь собственные мысли, которые, словно голодные падальщики остервенело набрасывались на мозг. Кричали сотней вопросов и топили ее в водовороте воспоминаний.       Гермиона пошевелилась, почувствовав, что тело совсем затекло. Каждое движение до сих пор отдавалось болью после длительного Круциатуса, но она не без удивления заметила, что ее состояние должно было быть куда паршивее. Ныла каждая клеточка тела, но это все еще было терпимо.       Привстала на локтях, опираясь спиной о холодную стену позади, и, поджав губы, медленно закатала рукав. Гермиона не хотела видеть то, что оставила на ее коже сумасшедшая Пожирательница, но остатки здравого разума призывали ее, как минимум, проверить запястье и удостовериться, что не пошло заражение от зачарованного подржавевшего клинка.       Она нахмурилась, поднося руку ближе к лицу. Повертела, разглядывая со всех сторон, и не обнаружила ничего. Ее кожа выглядела почти нормальной, без единого рубца — лишь немного покраснела в том месте, где просто обязана была остаться уродливая кровавая надпись.       — Что за…       Сердце забилось быстрее от еще не оформившейся до конца мысли. В груди вспыхнуло нечто, обманчиво похожее на надежду.       Кто-то залечил ее рану?       Она просто не видела других объяснений тому, что вопреки всему продолжала чувствовать себя живой, потому что это было невозможно. Не после того, как вчера она едва не умерла от боли, пока все внутренности словно играли в тетрис, а руку хотелось оторвать и отбросить подальше, лишь бы избавиться хотя бы на секунду от ощущения, что ее обливали кислотой.       Что если это он? Что если он приходил к ней, пока она валялась в отключке?       Дыхание сбилось, стоило лишь допустить это сладостное предположение. Что если он не лгал, не предавал ее на самом деле? Февраль, 1996       — Почему ты избегаешь меня? — вышло слишком громко, слишком эмоционально.       Гермиона не планировала устраивать истерику, но она больше не могла выносить его отстраненности и равнодушия. Уже на протяжении месяца Теодор вел себя до невозможности странно. Словно он провел Рождество не дома, а в одной постели с несколькими дементорами — настолько мрачным, молчаливым и потерянным он выглядел.       Он отвечал ей до жути ледяным тоном, перестал смотреть в глаза, перестал дарить и без того немногочисленные улыбки. А после вовсе перестал замечать ее существование, нарочно игнорируя любые попытки поговорить.       Теодор Нотт буквально лишил ее кислорода, когда стал так стремительно исчезать из ее жизни. Гермиона переживала настоящую ломку без его рук, губ, голоса, запаха. Она сходила с ума, теряясь в догадках, что произошло на этих чертовых каникулах, поскольку до Рождества все было более, чем нормально. Не смотря на то, что происходило за стенами Хогвартса, на то, что надвигалась война, в его объятиях она находила успокоение, позволяя себе ненадолго забывать обо всех страхах.       Но сегодня нервы сдали окончательно, и она не выдержала. Гермиона нагнала его в коридоре после ужина, вцепившись в рукав черной толстовки и потащила за собой в ближайший кабинет. Теодор не сопротивлялся, но на его лице не дрогнул ни один мускул, когда девушка захлопнула дверь и наложила на нее Оглушающее, после чего уставилась на него своими огромными ничего не понимающими глазами.       — Я не избегаю, — глухо отозвался он и сжал губы в тонкую линию, не в силах вынести ее взгляда.       — Поговори со мной, Тео! — ее голос был полностью пропитан мольбой и горьким отчаянием. — Что с тобой происходит?       Нотт облизнул сухие губы и запрокинул голову, судорожно выдыхая весь воздух. Вязкая, тяжелая тишина давила сумасшедшим давлением, пока он принимал какое-то решение.       — Хорошо. Я скажу прямо: между нами все кончено, Грейнджер, — он, наконец, осмелился заглянуть в карие радужки, мир в которых, кажется, только что рухнул.       Это были не слова — нет. Это был выстрел в висок.       Дыхание замерло, а сердце пропустило удар. Или два. Или вовсе остановилось. Ноги сделались ватными, и Гермиона с трудом удержалась, чтобы не упасть. Она замотала головой, отказываясь верить в услышанное.       — Ч..что?       Теодор закрыл глаза, сжимая пальцами переносицу.       — Послушай, — глухой выдох, его голос звучал неестественно ровно. — Единственное, о чем я тебя прошу: не ищи проблему в себе.       — Я… я, правда, не понимаю, — она дрожала, абсолютно растерянная и взволнованная, потому что не могла даже допустить мысли о том, что этот разговор обернется таким образом. — Почему?       Он поморщился, заставляя себя смотреть прямо и держать эмоции под контролем.       — Нужно было остановиться еще раньше.       Гермиона неосознанно шагнула к нему и с трудом сдержала порыв прикоснуться.       — Пожалуйста, Грейнджер, — он помотал головой, прекрасно понимая ее желание сорваться навстречу. — Не надо.       — Объясни же мне! — она выкрикнула это ему в лицо и все же приблизилась. — Не будь таким эгоистом и трусом. Раз ты решил бросить меня, то хотя бы назови причину!       Гермиона пихнула его в грудь, не в силах выносить, как ей казалось, этого смертельного равнодушия в его глазах. Теодор же ловко перехватил ее руку, крепко сжимая своими пальцами тонкое запястье.       — Блять, ты серьезно не видишь причины? — темные брови нахмурились, а голос звучал ядовитым шипением. — Война, Грейнджер. На которой мы находимся по разные стороны!       — Мы неоднократно это обсуждали, и каждый раз ты пытался убедить меня, что найдешь решение. Что мы его найдем!       — Я и нашел, — он едко ухмыльнулся, но так и не отпустил ее руки. — Поэтому просто забудь обо мне и этих недоотношениях, как о страшном сне.       Гермиона чувствовала, как вскипающая злость заполняет каждую клеточку тела. Резким движением она гневно выдернула свою руку из его хватки, пытаясь задушить навязчивое желание врезать ему по лицу.       — Забыть, значит? Ты сам то справишься с этой задачей?       — Это не имеет значения.       Гермиона вскинула брови, округлив глаза, а в следующую секунду уже разразилась истерическим смехом.       — В этой жизни вообще хоть что-то имеет для тебя значение?       — О, знаешь, кое-что все-таки имеет, — он подскочил с парты, на столешнице которой сидел все это время. Сократил дистанцию, делая ее опасно близкой, и четко проговорил, не отрывая дикого взгляда от двух медовых радужек напротив: — Например, одна маленькая гриффиндорка и ее жизнь.       Гермиона стойко выдержала его напор, хотя была уверена, что он успел заметить промелькнувший испуг в момент, когда он со злостью подскочил к ней.       Теодор медленно прикрыл веки, пытаясь успокоиться. Вид того, как сжалась ее фигура, мгновенно привел его в чувства. Он выдохнул, заговорив тише:       — Все казалось проще, пока лишь маячило на горизонте. Но это куда серьезнее, чем мы себе представляли.       — Ты думаешь, я этого не понимаю?       Нотт поджал губы и выставил ладонь, жестом прося ее замолчать, после чего продолжил:       — Знаешь, где я провел свои каникулы? В Малфой-мэноре — новой штаб-квартире Темного Лорда. И я видел, что это твари делают с такими, как ты, — он отвел взгляд и выдержал паузу. Слова давались ему с трудом. — Видел, что стало с Бербидж. Знакомая фамилия, не так ли? Так вот ее убили на одном из собраний за ее лояльное отношение к магглам, просто за то, что она преподавала маггловедение. Отдали на съедение змеи, представляешь?       Гермиона в ужасе отшатнулась, уставившись на Теодора широко распахнутыми глазами. Нотт же в свою очередь печально усмехнулся:       — А мне и представлять не нужно. Поэтому тебе нужно держаться от Пожирателя, как можно дальше. Я не прощу себе, если ты окажется в опасности по моей вине.       Она молчала, пытаясь переварить услышанное. В голове вспыхнула кровавая картинка, фантазия дорисовывала детали смерти бедняжки Бербидж, поэтому до нее не сразу дошел весь смысл фразы. Девушка нахмурилась и переспросила:       — Пожирателя?       Слово повисло в воздухе. Теодор молча опустил взгляд и медленно закатал рукав толстовки, оголяя левое предплечье. Видит Мерлин, он не хотел этого делать — не хотел показывать ей мерзкое клеймо, потому что до жути боялся увидеть в ее глазах разочарование, отвращение, страх, ненависть или вовсе адскую смесь из всех этих чувств. Он слишком привык к тому теплу и к той нежности, с которыми она смотрела на него всегда. С того самого дня, когда впервые заметила по-настоящему. Когда очаровалась, пока он вел ее в танце на Святочном балу два бесконечных года назад. Когда она стала для него настоящей зависимостью, стала единственным человеком, которому он был действительно небезразличен.       Гермиона, мать его, Грейнджер залезла слишком глубоко, по-хозяйски поселившись где-то между ребер, где у нормальных людей находилось сердце.       Теодор знал, что отец попытается выслужиться перед своим господином, попытается затащить его в долбанную секту поклонения безносому ублюдку. Но он искренне верил в то, что сможет избежать этого. Именно поэтому позволил собственным чувствам окрепнуть, стать чем-то настоящим. Тем, что давало мотивацию жить, бороться и оставаться человеком.       Молчание затянулось. Он не мог поднять на нее глаз, пялясь на черную кляксу на бледной коже. Теодор знал, что этим признанием, наконец, смог поставить жирную точку. Знал, что после этого она точно отвернется от него, уйдет и заберет с собой все то, что было единственным светом в его личной беспроглядной тьме.       — Прости меня, — прошептал это прежде, чем успел прикусить язык.       Он зажмурился, словно пытался навсегда исчезнуть, будто его никогда и не существовало.       Теодор вздрогнул, когда почувствовал холодное прикосновение. С губ сорвался судорожный выдох, а взгляд вцепился в дрожащие девичьи пальцы, что почти невесомо с необъяснимой нежностью скользили по уродливой Метке.       — Это было больно? — вполголоса спросила Гермиона, не отрываясь от его предплечья.       — Сейчас больнее, — сдавленно ответил Тео, поднимая глаза на девушку и с трудом сглатывая огромный ком, застрявший поперек горла, мешающий даже дышать. — Уходи, Грейнджер, не затягивай с этим.       Гермиона почувствовала, как сжалось ее сердце. Она никогда не слышала, чтобы его голос звучал так… вымученно. Он впервые позволил себе быть настолько уязвимым рядом с ней, настолько обнаженным в собственных чувствах.       Да, она знала о том, какой темной и мрачной стала его жизнь после гибели матери. Знала, о том, что Тео ненавидел цветы, но каждый август приносил их на ее могилу, где сидел часами. Знала о бесчисленных наказаниях отца за то, что он рос совсем не таким, каким лепил его родитель. Знала, что темная магия еще в детстве оставила на его коже незажившие шрамы. Знала об одиночестве, о первых школьных конфликтах с сокурсниками, о проблемах с доверием. О том, что у него не было настоящих друзей. Но обо всем этом он рассказывал ей с кривой ухмылкой, уверяя в том, что каждое мрачное событие пошло ему на пользу, сделав его равнодушным ко всему, а значит неуязвимым.       И она знала, что это была ложь. Теодор не был бессердечным человеком, коим пытался казаться.       Гермиона быстро поняла, что темно-синие глаза не таили в себе злобу или надменность. В этом море плескалась невыносимая тоска, но, когда она была рядом, они зажигались чем-то новым, чем-то живым. И она просто не могла себе позволить, — да и не хотела, — становиться для него очередным горьким воспоминанием.       — Я не уйду, — она накрыла его руку своей, но так и не подняла взгляда.       — Почему?       На языке вертелись слова, которые она хотела сказать ему уже очень давно, но отчего-то не могла позволить себе перешагнуть черту. Однако сейчас вдруг осознала, что они оба нуждались в этом откровении.       — Потому что я люблю тебя, Тео, — почти шепотом, но прозвучало громче самого пронзительного крика. — Не прогоняй меня, прошу.       — Гермиона… — он едва не задохнулся, а она вздрогнула, прикрывая глаза. Каждый раз, когда он называл ее по имени, ноги грозили подкоситься.       Теодор был больше не в силах выносить все это. Рука сама собой потянулась к ее лицу. Он осторожно приподнял ее подбородок, заставляя посмотреть на него. Хотел убедиться, что ему просто послышалось, но ее искренний открытый взгляд дал контрольный выстрел.       — Ты ненормальная… — его губы мазанули по ее виску, после чего прижались ко лбу.       Сердце сделало кульбит. Она была готова к тому, что не услышит заветного признания в ответ, но той нежности, с которой он целовал ее, и того трепета, с которым прижимал к себе, ей было достаточно.       — Ты хоть понимаешь, какой это риск?       — Плевать, — Гермиона выпалила это, не задумываясь ни на секунду.       Теодор сильнее стиснул ее в объятиях, будто проверяя, что она настоящая, и все это — не было сном. 28 декабря, 1997       Все пазлы сложились в цельную картину, когда егеря буквально швырнули ее в огромный темный зал, посреди которого находился длинный стол, за которым сидело несколько десятков Пожирателей. Во главе с довольной безумной улыбкой расположился сам Волдеморт, но не это шокировало Гермиону. Она не успела разглядеть ни присутствующих, ни обстановку в целом, поскольку новый пинок одного из егерей толкнул ее вглубь помещения. Угол обзора сместился, и взгляд остекленел. Хватило доли секунды, чтобы узнать до боли родное лицо.       Гермиона не сдержалась и пронзительно завизжала, когда увидела на том самом столе изувеченный труп своего лучшего друга. Она кинулась к нему, но не успела сделать и пары шагов, поскольку тяжелый ботинок врезался между лопаток под оглушительный хохот ПСов. Девушка рухнула на пол, пока из груди вырывались истеричные рыдания.       Она не верила. Гарри не мог умереть, все не могло обернуться так!       Через несколько секунд в нее полетела вспышка какого-то заклинания, и Гермиона даже не зажмурилась, буквально умоляя богов, чтобы это было убивающее. Но вместо этого поняла, что не может издать ни звука. Силенцио.       — Хоть вопли грязнокровок и звучат весьма сладостно, — зашипел Волдеморт, постукивая пальцами по столу все с тем же широким оскалом. — Это действует на нервы и отвлекает от главного. От того, для чего ты здесь.       Тело содрогалось от беззвучных рыданий. Ее трясло, как в лихорадке. Гермиона хотела зажать уши руками и закрыть глаза, чтобы не слышать речи ублюдка, не видеть безжизненное тело Гарри.       — Гарри Поттер мертв, — словно издеваясь, произнес Волдеморт. — Все кончено, девчонка. Но, к сожалению, ты так и не увидишь новый мир, за который мы все доблестно сражались. И достичь победы в весьма кратчайшие сроки нам помог никто иной, как Теодор Нотт.       Услышав это имя, Гермиона почувствовала, что сердце остановилось. А в следующую секунду разорвалось на кровавые куски, когда увидела, как он поднимается из-за стола по приказу Лорда и медленно снимает серебристую маску.       Его взгляд. Он был таким пустым, что она просто отказывалась верить, что это был ее Тео, потому что никогда прежде он не смотрел на нее с этим ледяным равнодушием. Словно она была не более, чем предметом мебели.       — Магглы такие сентиментальные и наивные существа, что в какой-то степени, это даже прелестно, — Волдеморт рассмеялся. — Бедная девочка поверила в любовь волшебника. Как тривиально.       Гермиона слушала его речь, все так же не в силах издать и звука. Ее глаза были не в силах оторваться от лица Теодора. Она пыталась найти в его лице хоть что-то, хоть один намек на то, что Волдеморт лгал, всего лишь издеваясь над ней. Но там было… пусто. Ничего, кроме подтверждения — это было игрой. Нотт использовал ее, чтобы подобраться к Гарри и выслужиться перед своим хозяином.       — Теодор, мальчик мой, пора покончить с этим представлением, — Волдеморт протянул ему длинный кинжал. — Убей грязнокровку.       Словно в замедленной съемке она наблюдала за тем, как Тео принимает кинжал, как встает из-за стола и под одобрительный гогот ПСов направляется в ее сторону. Каждый его шаг гулким эхом отдавался в голове. Гермиона не могла пошевелиться, не в силах даже закрыть глаза. Смотрела на него с диким ужасом, чувствуя, как все внутри рушится с оглушительным грохотом до самого основания.       Он играл с ней, втираясь в доверие. Влюбил в себя, чтобы уничтожить и с наслаждением станцевать на осколках разбитого сердца. Гарри был мертв из-за него.       По щекам беззвучно бежали горячие слезы, пока она не могла сделать полноценного вздоха. За то время, что она провела в темнице, пытаясь отрефлексировать собственные ошибки, Гермиона вымоталась. Пытки действительно заруинили ее психику, но она не понимала, насколько. Не понимала, пока не увидела своего лучшего друга мертвым. Пока не замерла в ожидании смерти от рук любимого человека.       Теодор грубой хваткой заставил ее подняться на ноги и занес кинжал. Холодное лезвие прижалось к шее, а его горячее дыхание опалило тонкую кожу. Гермиона зажмурилась, пытаясь отогнать воспоминания о том, что когда-то он целовал эту шею. Пыталась сосредоточиться на том, что сейчас все, наконец, закончится, но не могла, потому что в голове отпечаталась единственная четко сформировавшаяся мысль: «Я бы умерла за твои грехи, а вместо этого умерла внутри.»       Его рука одним резким движением перерезала ей горло. Мгновенная боль заставила Гермиону зажмуриться, но уже через пару секунд стало легче. Сознание поплыло, ноги подкосились, и Гермиона успела сделать последний глубокий вдох, наполняя легкие запахом сигаретного дыма, древесного парфюма и собственной крови.       Действие Империо закончилось. Кинжал с оглушающим звоном упал на каменный пол. Теодор отшатнулся, уставившись на залитые ее кровью ладони.