Часть 1

      Дом Сугуру часто становился центром уютных вечеров: подушки на полу, чашки с остывшим чаем в углах, попкорн, рассыпанный в порыве смеха на пол и стол. Сидели все, кто где: Сёко устроилась на пуфе, поджав под пледом ноги; Сугуру полулежал на диване, держа миску попкорна, из которой всё время кто-то таскал горстями; Нанами раскинулся на полу, подложив под голову толстовку, что он свернул в рулон. Окна в доме запотели от пара кухни и от смеха.       На экране шла громкая, популярная комедия. Сёко настояла. Она же первой расхохоталась на глупейшей сцене. И во всей этой суматохе — их не было. Точнее, Сатору сделал вид, что просто поднялся за зарядкой и утащил за собой Утахиме.       — Что ты опять выкинул? — ворчала она, следуя за ним по деревянной лестнице. — Мне даже страшно спрашивать, что ты сказал Сёко на кухне, если она на меня так смотрела.       Он оглянулся с полуулыбкой. Той, что всегда раздражала её больше всего. Той, что она видела, когда он дразнил весь день или когда случайно касался её талии, проходя мимо.       — Я просто сказал правду, — протянул Годжо c лисьей усмешкой, чуть склонив голову. — Что ты ревнуешь, когда я разговариваю с другими женщинами. Особенно если они не ворчат в ответ.       — Ах ты... — она прищурилась, сжав руку в кулак, чтобы ударить его по спине. В такие моменты, Годжо намеренно опускал свою технику бесконечности. Её маленькие кулачки чувствовались как массаж на его крепкой спине. Силы от ударов он не чувствовал, но ему хотелось, чтобы она в лишний раз его коснулась. Личные капризы.       Он был сильнейшим шаманом. Тем, кого уже боялись, несмотря на его юность, но здесь, в доме Гето, среди запотевших окон, смятого пледа и остывшего чая, Годжо вёл себя как обычный мальчишка: смеялся, дразнил, искал внимания и, конечно же, касания.       Он вдруг толкнул её плечом в ванную.       — Заходи. Проверим, насколько ты действительно злишься.       Щелчок замка.       — Что?.. — Она обернулась, но было поздно.       Его рука уверенно легла ей на талию и притянула ближе, вплотную к его груди. Её сердце забилось чаще от близости. Оттого, как легко он размывал границы. Опять и снова. Утахиме не сопротивлялась. Почти. Потому что, на деле, не была против, но внутренний голос бил тревогу: дом не пустой. Сёко. Сугуру. Нанами. Их смех долетал до её слуха, заставляя нервничать.       — Ты в своём уме? — прошипела она, упрямо упираясь в его грудь. — Мы не одни в доме.       Сатору только хмыкнул, а она, чёрт побери, даже не оттолкнула его.       — Ещё движение — и получишь по носу, — буркнула предупреждающе, но не сдвинулась ни на миллиметр. Утахиме обладала очаровательной чертой: могла без конца угрожать, но язык тела всегда выдавал её.       Годжо молча сдвинул очки на лоб. Он всегда делал это, когда они оставались наедине. Их взгляды пересеклись. Его глаза всегда казались ей неприличными. Слишком голубые, слишком живые, слишком... бесконечные. В них была та бесконечность, в которой можно утонуть — и он об этом знал.       Сатору наклонился ближе.       — Успокойся, просто поговорим. Ну... почти.       С ним никогда не бывало «почти».       — Садись, — шепнул, указывая подбородком на стиральную машину, и отпуская её.       Он сделал шаг, второй, заставив её инстинктивно попятиться назад. Машина гудела ритмично, убаюкивающе, но в голове звенело нечто совсем иное. Её поясница стукнулась об неё. Запах порошка щекотал нос. «Сёко ведь может подняться…» — мелькнуло в голове, но растворилось в напряжении, что нарастало внутри.       Она знала: ещё немного — и она окажется дрожащей под его руками. В ванной, где сушатся чужие полотенца.       Иори бы возмутилась ещё, но между ног уже ныло, а спорить с ним было бесполезно. Она села. Холодный металл ударил в кожу. Машина под ней продолжала гудеть, слабая вибрация проходила по позвоночнику, в такт напряжению внизу живота.       Она чувствовала себя странно обнажённой, несмотря на одежду. Пальцы машинально сжались как точка опоры, пока всё внутри стремительно становилось зыбким.       Он наклонился и, не церемонясь, впился в её губы, чуть сдержанно вначале, пока ещё помня, что за дверью друзья, но через секунду сдержанность слетела. Поцелуй стал глубже, требовательнее, жаднее. Годжо втягивал её вкус, как воздух после долгого ныряния.       — Чёрт, у тебя всегда такой сладкий блеск для губ, — прошептал он в уголок её губ, не отрываясь. Утахиме знала: Годжо сладкоежка. Блеск для губ был с привкусом леденцов. Сама не была любительницей сладостей, но он был в восторге. И целовал так, будто и правда пробовал конфету.       Её дыхание перехватило.       Сатору отстранился, и в следующее мгновение сильными руками (как она любила эти руки) поднял её, прижимая к ближайшей стене. Та встретила её ледяным прикосновением. Ткань не спасла. Кафель был прохладный, почти влажный. То ли от пара, то ли от напряжения воздуха, но тепло от его тела пробивалось сквозь всё и жгло ярче любого стыда. Она сжала его плечи, а ногами обвила талию, прижалась сильнее. Или его прижала к себе сильнее.       Он уткнулся носом в изгиб её шеи, горячо дыша, губы скользили по коже от ключицы к уху. Утахиме ахнула, когда поцелуй перешёл в почти укус, и вцепилась в его затылок. Давление было сладким. Тонким, как ниточка тающей боли. Она не думала, что от одного укуса можно застонать почти с мольбой и вот так запрокинуть голову, требуя ещё.       Утахиме ненавидела, как он целовал. Как вжимался губами, зубами, проводил языком. Эти укусы — горячие, наглые, беспощадные — выжигали следы, и каждый потом приходилось прятать. От подруг. От учителей. От себя самой. Ведь стоило лишь взглянуть — и щеки вспыхивали.       — Не оставляй следов… — вырвалось у неё шёпотом, почти молитвой.       Он только фыркнул и впился в неё ещё раз, сильнее. И она вновь застонала — в его ухо, в потолок, в стену.       Пока мир за дверью продолжал смеяться над очередной шуткой, здесь всё сливалось в одно: холод за спиной, жар между ног и губы на тонкой чувствительной шее. Он не знал меры, и ей не хотелось, чтобы он знал.       Тело желало.       Вот здесь, где его дыхание царапало кожу, и нужно жить.       Он снова скользнул губами ниже, к самой чувствительной точке, и впился зубами. Голодно. С жадным, нарастающим нажимом, в котором не осталось места сдержанности.       — А-а… — вырвался почти всхлип.       Он не остановился. Напротив, руки сомкнулись крепче, как якоря, и её собственное тело уже не принадлежало ей. Она была его, и ему нужно было это доказать — ей, себе, всей чёртовой стене за её спиной.       — Ты хнычешь от пары укусов, — шептал он в её шею, голос хрипел, как сдерживаемый рык. — А если я продолжу?       Он не ждал ответа. Она и не смогла бы ответить. Только зажмурилась, потому что внутри всё горело, ломилось наружу. От его дыхания, от силы его рук, от слов, в которых было слишком много правды.       — Год… — начала она, но язык заплёлся в её собственном дыхании.       Он отстранился на миг, только чтобы поймать её взгляд. Голубые глаза сияли: жадные, без привычной насмешки и без тормозов. В них было столько желания, что у Утахиме закружилась голова.       И вдруг — движение вниз, к ключице, и ниже. Его вёл вкус её кожи, влажное биение дыхания, дрожь под пальцами. Она ощущала каждое прикосновение нервами.       Машина продолжала гудеть, равномерно и упрямо, но она уже не различала этого звука. Сатору приподнял её чуть выше, и в следующую секунду его бедро вжалось между её ног, заставив её чуть вскрикнуть. От безумной, точечной сладости.       — Шшш, — выдохнул он в угол её губ. Его голос стал низким, обволакивающим. — Слышишь, как они там смеются? А ты здесь. Вся. Только. Для. Меня.       На каждое слово — толчок тела, нажим и движение. Он прижался крепче, заставив её раздвинуться шире, вцепиться в него сильнее, подставить грудь его ладоням.       Горячими ладонями, он скользнул под блузку, вверх, к грудям.       Там, где он касался, вспыхивали искры.       Там, где не касался — жгло от ожидания.       Шёпот сорвался с её губ, почти молитвенный.       — Годжо...       И тут он точно сорвался с цепи. Задрал ткань вверх, обнажая грудь, и сразу же припал к ней губами: кусая, облизывая, теребя языком сосок, пока она не начала извиваться сильнее, чем могла бы себе позволить.       — Не здесь… — прошептала она. Остатки здравого смысла стучались об виски, но сама она вцепилась в его плечи, не отпуская.       — Почему нет? — его голос хрипел, хищно. — Тут, сейчас. Я тебя хочу.       Он опустил руку ниже под юбку, под трусики — и нашёл её влажной. Она прикусила губу из стыда, из желания, а он усмехнулся ей прямо в губы.       — А притворялась невинной, — прошептал, скользнув двумя пальцами внутрь, чуть согнув их.       Внутри было узко.       Тесно.       Жарко.       Хорошо.       Длинные тонкие пальцы двигались ритмично и быстро. Её бёдра подрагивали, спина выгибалась, пальцы вцеплялись в его плечи. Он знал каждую её реакцию. Знал, где дотронуться, чтобы заставить её запрокинуть голову. Где надавить, чтобы её губы дрожали от сдерживаемого стона. И терпеть не мог, когда она пыталась спрятать от него свою реакцию.       Она не знала, за что хвататься: за край стены, за его шею, за реальность. Всё плавилось. Мысли, кожа, сам воздух стал жидким и тяжёлым.       — Мы не виделись почти месяц. Ещё скажи, что не скучала, — выдохнул он, взгляд цеплялся за неё, жадно, — скажешь — я остановлюсь. А потом начну всё сначала. Только медленнее.       Она открыла рот, но не сразу смогла говорить. Губы дрожали. Внутри всё звенело.       — Скучала…       Слово вырвалось как исповедь. Она не успела его спрятать.       — Вот так, — прошептал он, оторвавшись от её рта на секунду, — хнычь для меня.       Утахиме застонала прямо в его рот, глухо и жалобно, теряясь в напоре, и он только сильнее втянул её губы. Не давал ни вздохнуть, ни спрятаться. Её стоны проглатывал, как вино. И каждый отзывался толчком внутри неё, где она двигала бедрами в такт его ритму.       Она уже закатила глаза, тяжело дыша, пальцы дрожали на его затылке. Губы приоткрыты, в горле — всхлип, тело на грани, трепещет, почти…       И тут — тук-тук.       — Сатору?       Голос за дверью. Сугуру.       Оба замерли. Ванная наполнилась тишиной, тяжелой и раскалённой. Только гудение машины и их неровное дыхание било им в голову.       Пальцы Сатору остались внутри. Только сбавил темп — медленно, мучительно мягко — так хотят не отпустить, а утопить.       — Ты Утахиме не видел? Она на звонки не отвечает.       Иори резко дёрнулась, взгляд кричал: «не смей отвечать!», умоляя и злясь одновременно, но он лишь усмехнулся, не сдвигаясь ни на миллиметр. Ни телом, ни взглядом. Ей хотелось и кончить, и ударить его головой об дверной косяк.       — Без понятия! — отозвался он в полный голос, легко, будто стоял в дверях кухни, а не держал её наполовину сорванную, дрожащую, сползающую с границ приличия. При этом его ладонь легла ей на рот, не давая издать ни звука.       И, не останавливаясь, добавил чуть громче, глядя прямо ей в глаза:       — Если увидишь — передай, что я уже скучаю… ну, типа.       В его голосе плясали игольчатые насмешки, но взгляд был чистый огонь. Он смотрел на неё как на запрет, к которому у него есть ключ. Как на девушку, которая сейчас взорвётся прямо у него под рукой. И только он знал, как она хнычет, когда не может выругаться. Как у неё дёргается грудь, когда она сдерживает крик. Как дрожат бёдра, когда его пальцы внутри продолжают доводить её до предела, несмотря ни на что.       За дверью послышались шаги. Ушёл. Сатору не убрал ладонь с её рта. Только наклонился ближе, дыхание коснулось уха, и зашептал тягуче:       — Ты вся сбилась. Теперь придётся начать сначала… Ай-ай-ай.       Она пылала. Изнутри и снаружи. В груди колотилось так, что казалось дрожит не только тело, но воздух вокруг. Глаза метали молнии. Она его убьёт. Но сперва — сперва снова выгнется рядом с этой проклятой стиральной машиной.       В её голову ударила мысль сделать ему минет, от которого бы его ноги задрожали. Ей нравились его стоны и прерывистое дыхание, когда он был близок. Но она знала: стоит ей взять его в рот, он сорвётся и его проклятая энергия не оставит ни одного целого стекла в этом доме.       Утахиме потянулась к его ремню: нетерпеливо, быстро, дрожащими пальцами. Ей было мало. Мало его длинных, красивых пальцев, уверенно скользящих внутри — хотелось большего. Хотелось его всего: горячего, тяжёлого, живого. Так близко, чтобы забыться.       Он выдохнул, голос чуть охрип от возбуждения.       — Спешишь?       — Иногда ты такая черепаха, — бросила она, почти сквозь зубы.       Он усмехнулся. Самодовольная улыбка. Одна из тех, от которых её всегда трясло сильнее, чем от поцелуев.       — Ай, так сильно хочешь меня?       Утахиме закатила глаза, с обещанием расплаты, но пальцы не остановились. И он знал: потом она чем-нибудь в него швырнёт. Обязательно. А он назло ей использует бесконечность.       Сатору подался ближе, упёршись бёдрами в её раскрытые ноги. Вошёл в неё медленно, с тихим стоном. Она ахнула, откинулась назад, лопатками ударившись о холодную стену. Контраст ошпарил.       — Чувствуешь, — прошептал он, прижимаясь лбом к её лбу и толкаясь глубже. — как я глубоко?       Она чувствовала. Каждый сантиметр и толчок.       Она помнила, как в первый раз было больно, и даже не полное проникновение заполняло её до предела. Сейчас, хоть тело уже знало его, дрожь всё равно проходила по коже как ток. Он был большой. И она сказала это вслух, не думая.       Слова выбили у него дыхание. Он засмеялся, тихо и хрипло.       — Ты только заметила?       Глаза его потемнели. Он взял её за подбородок, заставляя смотреть на него:       — Нравится, да?       — Ты… — её голос сорвался почти плачем. Она почувствовала, как пылают щеки и как его взгляд наполняется довольством.       — Я знаю, — шепнул он.       Следующий толчок выбил воздух из лёгких. Потом ещё. Волна за волной. Всё сузилось до ощущений: его дыхание в шею, жар ладоней, и глухие толчки внутри. Утахиме растворилась в нём, больше не в силах думать ни о чём.       Они часто так делали. Пока друзья обсуждали фильмы, спорили из-за суши и вкуса колы, Утахиме была где-то под ним. Прижатая к стене, к полу — не важно. Главное, чтобы она извивалась, дрожала, и с трудом сдерживала голос. Сатору это нравилось. Даже больше, чем он готов был себе признать.       Утахиме хнычет, пока за дверью друзья, и никто не должен услышать.       И всё равно она каждый раз забывала, что надо молчать.       — Ш-ш… — прошипел он ей в ухо, с каждым движением лишая её воздуха. — Или ты хочешь, чтобы все услышали, как ты тут стонешь от моего члена?       Её глаза закатились, ногти впились в его плечи.       — Я... н-не... — она не успела договорить, голос захлебнулся в собственном дыхании.       Он накрыл ладонью её рот. Она задохнулась в его руке, запрокинула голову, стиснулась всем телом, — а он продолжал, чуть сменил угол и вдавился в неё глубже, не давая воздуха — не себе, не ей.       — Я же сказал: молчи, — прохрипел.       Иногда в его голосе было то, от чего она замирала: команда, сдерживаемый гнев, отчаянная нужда. И ещё — почти мольба.       А потом он ускорился, и она сорвалась. Дернулась всем телом, выгнулась в его ладонях. Судорога прошла по позвоночнику, и всё внутри сжалось, крепко и остро. Он кончил следом, глухой стон сорвался с его груди, как сдавленный рык.       Они остались прижаты друг к другу, дыша шумно, почти бессвязно. Она дрожала. Годжо гладил её по спине. Где-то за стеной всё ещё спорили их друзья.       Он помнил, как это началось. Новый год. Шампанское. Его спальня, потому что у неё закружилась голова. За стеной всё тоже — друзья, смех, бокалы. А внутри — она. С растрёпанными волосами, с распахнутым кимоно и искусанными в кровь от упрямства губами. С тех пор это стало их. Их опасная привычка, в которой она тонула, а он терял голову.       И каждый раз он знал: Утахиме его, когда хнычет и не может молчать.       И ему нужно, чтобы она снова и снова дрожала — в стену, в его ладони, в своё желание.       Он смотрел на неё: губы распухшие от поцелуев, горящие щеки и сбитое дыхание. И всё равно: нахмурена. Её брови, даже когда она снова сорвалась у него под рукой, всё ещё хмурятся, будто хочет выругаться.       — Утахиме, — выдохнул он, снова прижавшись губами к её скуле, — ты такая красивая, когда бесишься.       — Заткнись, — прошептала она в ответ, но её ноги сжались вокруг его талии, не отпуская.       Он усмехнулся. Она не знала, насколько он её хотел. Даже не из-за тела. Из-за этой её смешной чёлки. Из-за того, как она закатывала глаза, когда он говорил ерунду, а потом всё равно слушала. Из-за того, как её пальцы сжимались в кулак, когда он переступал черту — и то, что она никогда не била в лицо. Только в грудь. Прямо в сердце. Он балдел от этого. От неё.       Сатору мог прятаться за бесконечностью, если в него летел бокал или подушка, но никогда не уворачивался, если она трогала его. Руки в волосах. Ладонь на щеке. Удар в живот, в затылок. Он жадно принимал всё.       — А ты заткни.       Она зажмуривается, шипит сквозь зубы. Слова, которые раньше бы вывели её из себя, теперь только разжигают.       Его дыхание ещё сбивалось, но в груди уже начинал подниматься привычный смех — довольный, почти мальчишеский. Он знал, что сейчас будет.       — Ты ненормальный, — прошептала Утахиме, не открывая глаз.       — Ты тоже, — усмехнулся он, целуя уголок её губ.       Она чуть оттолкнула его, но не вырвалась. Пальцы дрожали, юбка сбилась на бёдрах, волосы прилипли к шее. Она выглядела разбитой. И красивой.       — Идиот, — выдохнула она. — Мы в чужом доме, у нас за дверью друзья, а ты…       Он наклонился ближе, шепнул:       — А ты стонала как дома.       Она врезала ему кулаком в грудь. Опять. Он только хмыкнул.       — Одевайся давай.       Иногда он просто приходил к ней. Без повода, без звонка, и конечно же, без совести. Занимал её диван, ставил ноги на стол, смеялся, мешал ей работать или отдыхать. Иногда звал её с собой: на миссию, в ресторан, в кафе, в галерею, и нигде не мог вести себя тихо. После одной такой прогулки она вернулась домой с браслетом. И носила его только, когда его не было рядом.       Они не обещали друг другу ничего и не строили планов. В мире, где шаманы гибли, как свечи на ветру, это казалось излишним. Но всякий раз, когда он звал её куда-то, а она соглашаясь — это был их язык. Их попытка быть вместе.       Она его терпеть не могла, но хотела так, что голову кружило. Он балдел от неё, но не говорил напрямую. Они любят друг друга, остро и глупо, но молчат. Пока один раз, в порыве страсти, кто-то сорвавшись, не выдохнет:        — Люблю.