Часть 36. Летняя пауза в Париже

Париж в августе был другим — не тем туристическим, открыотчным, который продают на магнитах, а настоящим: тёплым, ленивым, местами раздражающим, но в то же время уютным так, что даже городские шумы звучали не как хаос, а как фон, в котором можно наконец услышать себя. Шанталь любила Париж не за романтику. Она любила его за то, что здесь её никто не трогал. Здесь не было паддока. Не было раций. Не было голосов, которые постоянно требуют “срочно” и “сейчас”. Только утренний кофе в большой чашке, окна настежь, хлопающие от ветра, и её квартира на седьмом этаже — маленький мир, куда не доходили ни заголовки, ни камеры. Седьмой этаж без лифта был проклятием, когда ты тащишь продукты. И спасением, когда ты хочешь, чтобы к тебе никто не доходил слишком легко. Она стояла у кухни в домашней футболке, с влажными после душа волосами, и смотрела в экран телефона, где Оскар Пиастри выглядел слишком спокойным для того, сколько новых изменений в их жизни появилось за последние недели. FaceTime работал идеально — у Оскара на фоне был светлый отельный номер, какие-то аккуратно сложенные вещи и чашка. Он явно был на отдыхе… но отдых у пилотов Формулы-1 всегда выглядел как “время, когда ты можешь притвориться обычным человеком пару часов”. — Ты точно готов к этому разговору? — спросила Шанталь, приподняв бровь. — Потому что я сейчас буду занудой. Оскар улыбнулся. — Ты всегда зануда, — сказал он с той самой мягкой насмешкой, от которой у неё щёлкнуло что-то тёплое внутри. — Но я люблю, когда ты зануда. Это значит, что всё будет под контролем. Шанталь фыркнула. — Хорошо. Тогда начинаем. Она прислонилась плечом к столешнице и стала перечислять, будто читала внутренний регламент. — Первое. Никаких личных историй в медиа. Никаких “как ты чувствуешь себя, когда рядом твой PR”, никаких “ваша бывшая теперь ваш менеджер, никаких намёков. Оскар кивнул серьёзно. — Согласен. — Второе. Никаких вопросов про Макса или Ландо. Вообще. Даже если это провокация. Даже если они скажут “ну вы же были рядом с ним”, “ну вы же знаете его”. Твой ответ всегда один: “я уважаю Макса и Ландо как гонщиков, но сейчас фокус на McLaren и нашей работе”. — Угу, — сказал Оскар. — Нейтрально. Чётко. Без эмоций. — Именно. Потому что эмоции им и нужны, — Шанталь подняла палец. — Эмоции — это клики. А клики — это пламя. Мы это больше не разжигаем. Оскар чуть улыбнулся. — Ты как будто говоришь о пожарной безопасности. — В нашем паддоке это и есть пожарная безопасность, — сухо сказала она. Оскар посмеялся. Потом стал серьёзнее. — Ещё правила? Шанталь вдохнула. — Да. Третье. Мы строим твою легенду. Не просто “молодой талант”, не просто “тихий австралиец”. Тебе нужен образ. История. Линия. И она должна быть ясной: ты претендент на титул. Ты стабильный. Ты умный. Ты холодный на трассе. И при этом не робот — у тебя есть характер, но ты не истеришь. Ты выигрываешь так, будто это естественно. Оскар прищурился. — Ты сейчас описала идеального человека. И это звучит немного пугающе. — Это звучит как чемпион, — спокойно ответила Шанталь. — И пока чемпионство зависит от тебя, я сделаю так, чтобы медиа в это поверили. Оскар несколько секунд просто смотрел на неё, а потом сказал тихо: — Спасибо. Шанталь моргнула. Она не любила, когда её благодарили слишком серьёзно — от этого становилось трудно. — Не начинай. Мы ещё не начали работать, — сказала она, но голос её смягчился. Оскар кивнул. — Окей. Тогда вопрос, который мы оба боимся трогать. — Он сделал паузу. — Ландо. Шанталь тут же почувствовала, как у неё напряглись плечи. — Да. — Как мы себя ведём? — спросил Оскар. — Потому что он не будет… спокойным. Шанталь коротко усмехнулась. — Нет. Он будет делать вид, что ему всё равно. И это будет его способ показать, что он контролирует ситуацию. — Он будет ревновать? — спросил Оскар прямо. Шанталь посмотрела в экран, как будто пыталась оценить не Ландо, а целую формулу человеческих слабостей. — Он будет злиться, — сказала она. — И да, он будет ревновать. Не потому что ты — ты. А потому что я ушла не “в другую команду”. Я осталась в McLaren. То есть я ушла от него, а не из системы. Оскар задумчиво кивнул. — Значит, он будет пытаться тебя задеть. — Да, — сказала Шанталь. — И будет пытаться задеть тебя через меня. Он может говорить провокации. Молча игнорировать. Или наоборот — быть милым, чтобы выглядеть святым. Оскар усмехнулся. — Звучит весело. — Мы не отвечаем, — твёрдо сказала Шанталь. — Никаких публичных стычек. Никаких “перекидываний”. Наше оружие — спокойствие. Мы всегда выигрываем на том, что выглядим взрослее. Оскар поднял бровь. — А если он спросит напрямую? При камерах? Шанталь на секунду закрыла глаза, мысленно прокручивая сценарии. — Тогда ты говоришь: “Ландо — отличный гонщик, я уважаю его. Но Шанталь — профессионал, и её решение я поддерживаю”. Всё. Без эмоций. Без лишних слов. Оскар кивнул. — И я не упоминаю, что мы… — …что мы были вместе, — закончила она за него. — Все это и так знают, но это не должно пересекаться с работой. Никогда. Мы это оставляем за дверью моторхоума. Оскар смотрел на неё внимательно. — Ты правда сможешь? Шанталь чуть улыбнулась. — Я умею разделять. Это моя работа. Оскар наклонил голову. — А чувства? Шанталь замерла на секунду. — Чувства… — она выдохнула. — Чувства тоже умеют разделяться, когда им больно. Оскар ничего не сказал. Но в его взгляде было понимание. И уважение. — Ладно, — сказал он наконец. — Тогда договорились. Шанталь кивнула. — Договорились . Она посмотрела на время. — Мне надо выйти. Я обещала себе хотя бы один нормальный день без… всего. Оскар улыбнулся. — Иди. Отдыхай. Ты заслужила. Шанталь уже собиралась отключить звонок, но Оскар вдруг сказал: — Шанталь. Она остановилась. — М? Оскар смотрел на неё очень серьёзно. — Что бы ни случилось… ты всегда можешь на меня положиться. Шанталь почувствовала, как сердце сжалось. — Спасибо, — тихо сказала она. Оскар кивнул. — До завтра. — До завтра. Она нажала “завершить”. Экран погас. И квартира снова стала тихой — такой тихой, что слышно было, как где-то внизу сигналит машина, как у соседей хлопает дверь, как ветер трогает занавески. Шанталь подошла к зеркалу в прихожей, поправила волосы, надела лёгкое платье и взяла сумку. Она уже почти улыбнулась своему отражению — той самой улыбкой “я всё контролирую”, — когда повернула ручку двери. Дверь открылась. И мир снова перевернулся. На площадке стоял Макс Ферстаппен. Запыхавшийся. Уставший. В футболке, которая прилипла к спине от жары и подъёма. С рюкзаком на одном плече и выражением лица человека, который только что прошёл через маленький ад — и теперь хочет пожаловаться. Шанталь застыла, не веря глазам. — …Макс? Макс тяжело выдохнул, опёрся рукой о стену и сказал хрипло: — Твоя квартира на седьмом этаже без лифта… это ужас. Шанталь не смогла сдержать короткий смешок — слишком абсурдно это выглядело. — Ты… ты что здесь делаешь? Макс поднял голову. Его лицо было красным от жары и лестницы, но глаза — живые. Настоящие. — Я решил провести время в Париже, а что? — сказал он так, будто это самое обычное решение в мире. Шанталь прищурилась. — Ты ненавидишь Париж. — Да, — согласился Макс. — Решил дать ему шанс. Он выпрямился, перехватил рюкзак, и в его голосе появилась та самая сухая ирония: — И я совершенно случайно забронировал квартиру в том же доме, что и ты. Шанталь замерла. — Случайно? Макс поднял брови. — Абсолютно. Шанталь смотрела на него несколько секунд, пытаясь понять: он сейчас шутит или действительно пытается сделать вид, что судьба просто решила сыграть. Потом она медленно усмехнулась. — Ты врёшь. Макс сделал вид, что обиделся. — Я никогда не вру. — Ты чемпион по вранью, — сказала Шанталь. Макс чуть улыбнулся. И эта улыбка была такой редкой и тёплой, что у неё внутри всё снова стало мягким. Он сделал шаг ближе — и вдруг его взгляд стал серьёзным. — Можно войти? — спросил он тихо. Шанталь стояла в дверях. С одной стороны — правила, границы, работа, новая жизнь. С другой — Макс, который поднялся на седьмой этаж без лифта, чтобы стоять у её двери. Она знала, что должна сказать “нет”. Но вместо этого сделала шаг назад. — Заходи, — сказала она. Макс вошёл. И вместе с ним в квартиру вошло всё то, что она пыталась оставить в паддоке. И она поняла: летняя пауза будет совсем не паузой. Шанталь закрыла дверь за Максом чуть тише, чем обычно. Не потому что боялась разбудить соседей. Потому что этот звук — щелчок замка — вдруг прозвучал так, будто она закрыла дверь не в квартиру, а в новую реальность, где они снова оказались вдвоём. Макс стоял в прихожей, всё ещё тяжело дыша, и оглядывался с тем выражением лица, которое появлялось у него крайне редко: любопытство. Он будто сравнивал эту картинку с той, где она была всегда — в паддоке, в моторхоумах, в отелях, в чужих пространствах. А тут было её. Её квартира в Париже была совсем не похожа на Монако. В Монако у неё было всё правильное: панорамные окна, белые стены, стекло и металл, идеальная геометрия, которая выглядела как интерьер для журнала. Там всё было гладко и дорого — как будто пространство не принадлежит человеку, а статусу. Парижская же квартира была… живой. Небольшая, невылизанная до стерильности, с низкими потолками и старым деревянным полом, который поскрипывал под шагами. На стенах висели не абстрактные картины, а настоящие вещи: фотографии, распечатки, заметки, маленькие постеры с Гран-при, билеты, аккуратно вставленные в рамку. Там был уголок с книгами — не декоративными, а реально прочитанными: корешки затёрты, страницы помяты. На подоконнике стояли растения — немного уставшие, но живые. Сухие веточки лаванды в стеклянной банке. Лампы с тёплым светом, от которого всё казалось мягче. Плед на диване, слегка сбитый, будто она реально им пользуется, а не просто положила для эстетики. В воздухе пахло ванилью, кофейной гущей и ещё чем-то очень парижским — старым деревом и дождём, который когда-то здесь впитывался в стены десятилетиями. Макс медленно снял рюкзак и выпрямился. — Это… — он сделал паузу, подбирая слово, и это было почти смешно, потому что Макс обычно не подбирал слова. — Это совсем не похоже на Монако. Шанталь бросила на него взгляд, уже направляясь на кухню. — Потому что Монако — это не дом, — сказала она. — Это удобство. — А это дом? — спросил Макс. Она не ответила сразу. Потому что это вопрос был слишком точным. Она остановилась у кухни, налила воду в высокий стакан и повернулась к нему. — Это… место, где я могу быть собой, — сказала она наконец. Макс взял стакан, сделал большой глоток и выдохнул так, будто этот глоток не воду принёс, а возвращение к жизни. — Спасибо, — сказал он и провёл рукой по волосам, откидывая их назад. Шанталь смотрела на него и пыталась понять, как он вообще оказался здесь. Как он нашёл дом. Как он дошёл до её двери. Как он решил, что может прийти так — без предупреждения — и всё ещё рассчитывать, что она пустит его. Она почувствовала неловкость, как будто они снова на той самой “паузе”, где никто не знает, какие правила работают. — Ты… правда снял квартиру в этом доме? — спросила она. Макс поднял бровь. — Да. — И ты хочешь, чтобы я поверила, что это случайность? Макс сделал ещё глоток воды и посмотрел на неё прямо. — Я хочу, чтобы ты поверила, что я могу быть очень убедительным, — сказал он. Шанталь выдохнула через нос. — Ты манипулятор. Макс чуть улыбнулся. — Я гонщик, — ответил он. — Это почти одно и то же. Она хотела сказать “зачем ты здесь?”, но слова застряли где-то в горле. Потому что настоящая причина, по которой она не спрашивала, была слишком очевидной: она боялась услышать ответ. Шанталь жестом показала ему пройти дальше. — Снимай обувь, — сказала она автоматически. Макс посмотрел на неё с лёгкой насмешкой. — Ты серьёзно? — он указал на свои кроссовки. — Я прошёл семь этажей. Я заслужил оставаться в обуви. — Ты заслужишь вытереть пол, если не снимешь обувь, — парировала она. Макс театрально вздохнул, но всё-таки снял обувь, а потом прошёл в гостиную. И вот там он остановился. На столе — её рабочий хаос: чашка с недопитым кофе, блокнот с пометками, несколько распечаток с заголовками “Media strategy” и “Narrative line”, и ноутбук, который она оставила открытым. Экран светился планом. Планом для Оскара. Макс посмотрел на него так, будто на экране было что-то неприличное. Его глаза стали чуть уже. Тишина в квартире сжалась. Шанталь почувствовала это мгновенно. — Не смотри, — сказала она слишком быстро. Макс не оторвал взгляд от экрана. — Ты уже начала? — спросил он. — Это… черновик, — ответила Шанталь, подойдя и закрывая ноутбук быстрее, чем надо. Но было поздно. Он уже увидел. “Legend building.” “Calm champion narrative.” “Media boundaries.” “No Max questions.” “Handling Lando: neutral respect.” Макс поставил стакан на стол слишком аккуратно. Так аккуратно, что это выглядело как попытка не разбить его об стену. — Ты даже написала “никаких вопросов про Макса”, — сказал он тихо. Шанталь замерла. — Это профессионально, Макс. Ты ведь тоже претендент на чемпионство. Он поднял взгляд. — Я знаю. И вот это “я знаю” было не уколом. Это было… болью. Макс медленно подошёл ближе. Он не приближался слишком резко, но расстояние между ними стало опасно маленьким. — Я приехал с тобой поговорить. Вдалеке от нашего мира. — Окей, говори. — Почему ты выбрала Оскара? — спросил он. Шанталь моргнула. — Я уже объясняла. — Нет, — перебил Макс. — Ты объясняла как PR-менеджер. Как человек, который умеет говорить правильные слова. Ты говорила “дом”, “проект”, “карьера”. Он посмотрел на неё так, будто видел насквозь. — Почему ты выбрала его, когда я дал тебе Red Bull? Шанталь почувствовала, как сердце сжалось. Она хотела уйти в привычное. В рациональное. В “это лучше для меня”. Но это был Париж. Её дом. Здесь нельзя было спрятаться в маску. И Макс стоял перед ней не как чемпион, а как человек, который пришёл за ответом. Шанталь медленно выдохнула. — Потому что я боялась тебя, — сказала она. Макс замер. — Что? Шанталь подняла глаза, и они были очень спокойными — потому что если она сейчас позволит себе дрожать, она снова развалится. — Я боялась тебя, — повторила она тихо. — Не потому что ты плохой. Не потому что ты опасный. А потому что ты… слишком сильный. Макс смотрел на неё, как будто не понимал, что она говорит. — Ты в смысле…? — Я в смысле, что рядом с тобой я перестаю быть собой, — сказала Шанталь. — Я начинаю жить твоей гонкой. Твоим чемпионством. Твоим настроением. Я начинаю думать, что если ты выиграл — я могу дышать. Если ты проиграл — я должна исчезнуть. Она сделала паузу, и слова стали ещё тише. — И я боялась, что если я пойду в Red Bull, ты начнешь видеть меня как свою подчинённую. И будешь бросаться в меня кроссовками, если я что-то сделаю не так. Макс сжал челюсть. — Я не позволил бы… — Ты уже позволял, — перебила она мягко. — Ты сам… делал меня частью своей войны. Макс резко поднял взгляд. — Я защищал тебя. — Я знаю, — сказала Шанталь. — И именно поэтому я тебя боялась. Потому что ты защищаешь так, что всё вокруг превращается в поле битвы. И я… я устала быть полем битвы. Макс молчал несколько секунд. В комнате слышно было только шум далёкого города — как будто Париж специально напоминал, что мир всё равно живёт. — Ты думаешь, я разрушу тебя, — сказал он наконец. Шанталь посмотрела на него долго. — Я думаю, ты можешь любить так сильно, что человек рядом не выживает, — сказала она честно. — Ты как скорость. Ты как трасса. Ты как адреналин. И это красиво. Но это опасно. Макс смотрел на неё, и в его глазах было то, чего она никогда не видела так явно — растерянность. — А Оскар? — спросил он. Шанталь опустила взгляд. — Оскар… даст мне воздух, — сказала она. — Я смогу работать с ним. — То есть я забираю у тебя воздух. — Да, — прошептала Шанталь. — Потому что я люблю тебя. Это слово прозвучало так просто, что от него у Макса будто остановилось сердце. Он резко вдохнул. Сделал шаг назад. Как будто это признание было сильнее, чем он ожидал. — Ты любишь меня? — переспросил он тихо. Шанталь кивнула. Глаза у неё блестели, но она не плакала. — Я люблю тебя, — сказала она. — И именно поэтому я выбрала путь, где я не потеряю тебя. Макс долго молчал. Он смотрел на неё так, будто пытался понять, как можно любить и уходить одновременно. Он не ответил на её признание, но сказал очень тихо: — Я приехал, потому что хотел увидеть тебя. Шанталь не ответила. Он продолжил: — Я думал, что если я просто… буду рядом, то всё станет проще. Что ты увидишь… что я могу быть нормальным. Он снова усмехнулся — на этот раз горько. — Но я даже лестницу пройти нормально не могу, — сказал он. Шанталь не выдержала — улыбнулась сквозь боль. Макс посмотрел на неё и шагнул ближе. Очень осторожно. Как будто боялся спугнуть её. — Я не хочу быть тем, кого ты боишься, — сказал он. Шанталь подняла глаза. — Тогда не будь, — прошептала она. — Не будь моей бурей. Макс молчал. Потом поднял руку и — впервые за весь вечер — коснулся её лица. Не по-собственнически, не как чемпион, а как человек, который просит разрешения. Шанталь не отстранилась. — Я не умею любить по-другому, — признался он. Шанталь закрыла глаза на секунду. — Тогда учись, — сказала она тихо. И это звучало не как ультиматум. Это звучало как единственный шанс. Макс медленно кивнул, будто принял вызов — самый сложный в своей жизни. И в этот момент Париж за окном продолжал шуметь, как будто ему всё равно. Но для них двоих мир вдруг стал маленьким — размером с её гостиную. И с вопросом, который висел между ними: может ли чемпион научиться быть тихим, чтобы не разрушить то, что любит? Макс убрал руку с её лица медленно, будто боялся, что если он сделает это резко — всё разрушится снова. Он стоял напротив, и в его позе не было привычного “я контролирую”. Было что-то другое: осторожность, будто он впервые в жизни понимал, что сила не всегда помогает. Он выдохнул — долгий, тяжёлый вдох, как после круга на пределе. — Хорошо, — сказал он наконец. Шанталь подняла глаза. — Хорошо? — переспросила она, словно не верила. Макс кивнул. И этот кивок был не уступкой. Это было принятие. — Я принимаю твой выбор. Профессионально, — произнёс он медленно, будто каждое слово требовало усилия. — Я понимаю всё, что ты сказала. Я понимаю, почему Red Bull тебе не подходит… почему ты хочешь работать с Оскаром. Шанталь почувствовала, как внутри у неё разжалось что-то. — Спасибо, — прошептала она. Макс посмотрел на неё внимательнее . — Но лично… — сказал он, и голос его стал ниже, тише, как будто это было признание, которое нельзя говорить громко, — лично мне от этого не легче. Я уже сгораю от ревности, а вы даже еще не начали толком работу. Шанталь сглотнула. Макс шагнул на полшага ближе, но не касался. Он словно боялся, что любое прикосновение сейчас будет считаться давлением. — Я не хочу… — он замолчал и снова вдохнул, — я не хочу, чтобы мы были только гонкой. Только паддоком. Только бурей. Шанталь смотрела на него и чувствовала, как сердце реагирует на каждое “я не хочу”, будто это уже не разговор, а что-то большее. Макс продолжил: — Я хочу понять, есть ли у нас что-то другое. Шанталь молчала. Потому что это было слишком честно. И потому что она знала: если она сейчас скажет что-то не то, он снова закроется. Макс наконец произнёс то, ради чего пришёл. — Проведи со мной летнюю паузу, — сказал он. Шанталь замерла. — Здесь. В Париже. Она не успела ответить, а Макс уже говорил дальше, будто боялся, что она откажет, если он остановится. — Не паддок. Не трасса. Не Ландо. Не Оскар. Никто. Только ты и я. — Он усмехнулся, и эта усмешка была усталой, почти мальчишеской. — Мы можем попробовать быть нормальными людьми. Хотя бы неделю. Шанталь почувствовала, как у неё дрогнули губы. — Ты ненавидишь Париж, — сказала она, и в голосе было чуть-чуть насмешки, чтобы спрятать эмоции. Макс поднял брови. — Да, — сказал он. — Но я ненавижу ещё больше думать, что ты где-то рядом, а я… — он замолчал, будто ему тяжело признавать, — а я ничего не могу сделать. Шанталь опустила взгляд на его руки. Они были такими знакомыми: сильные, уверенные, руки человека, который держит руль на скорости триста. Но сейчас они выглядели иначе. Они были спокойными. Живыми. Человеческими. — Макс, — тихо сказала она. — Ты понимаешь, что это сложно? — Я понимаю, — ответил он сразу. — И что это может всё запутать. — Пусть запутает, — сказал он. Шанталь подняла глаза. — Ты говоришь так, будто не боишься. Макс усмехнулся. — Я боюсь, — признался он. — Просто я больше боюсь потерять тебя, чем потерять контроль. Эти слова ударили так, что у неё на секунду пропал воздух. Шанталь почувствовала, как в груди поднимается старая волна — та самая, которая всегда приходила рядом с ним: смесь нежности, паники и желания верить. Она сделала шаг назад — не чтобы уйти, а чтобы найти опору в стене кухни, потому что ноги стали неожиданно мягкими. — А если мы поймём, что нас объединяет только Формула? — спросила она тихо. — Только давление. Только адреналин. Только эта… буря? Макс смотрел на неё долго. Потом сказал: — Тогда мы хотя бы узнаем правду. Шанталь закрыла глаза. Ей казалось, что она всё время убегала от правды. От своих чувств. От его силы. От того, что рядом с ним она могла быть и самой счастливой, и самой сломанной. А теперь он не просил её вернуться в бурю. Он просил её остаться рядом в тишине. — И если мы узнаем, что это не только Формула? — спросила она почти шёпотом. Макс сделал ещё один маленький шаг ближе. — Тогда мы будем защищать это, — сказал он. — Тихо. Без войны. Без игр. Без пауз. Шанталь открыла глаза и посмотрела на него. Она искала в нём привычного Макса — того, кто всегда готов к атаке, к борьбе. Но сейчас он был другим. Он был человеком, который впервые учится не бить, а держать. Она вдохнула. — Ты правда сможешь? — спросила она. Макс кивнул. — Я буду пытаться. Я обещаю. Шанталь молчала ещё пару секунд. А потом тихо сказала: — Хорошо. Макс будто не сразу понял. — Хорошо? — переспросил он. Шанталь улыбнулась — медленно, устало, но тепло. — Я согласна, — сказала она. — Проведём летнюю паузу вместе. Здесь. В Париже. Макс на секунду закрыл глаза, будто ему нужно было удержать эмоцию. Потом выдохнул — почти облегчённо. — Спасибо, — сказал он. — Но спать я буду здесь, никакую квартиру я не снимал. Шанталь усмехнулась. — Не делай из этого трагедию, чемпион. Макс посмотрел на неё — и впервые за долгое время улыбнулся так, что улыбка дошла до глаз. — Я не умею иначе, — сказал он. Шанталь подошла ближе и коснулась его руки — осторожно, как будто проверяя, можно ли снова. — Тогда учись, — повторила она. Макс наклонился чуть ближе, и на секунду Шанталь подумала, что он поцелует её. Но он просто прижал лоб к её лбу — очень тихо, очень по-домашнему. — Мы попробуем, — сказал он. Шанталь закрыла глаза и кивнула. — Мы попробуем. И в этот момент она поняла: возможно, впервые в их истории они не убегают друг от друга. Они идут туда, где нет трасс. Туда, где нельзя спрятаться за чемпионство. Туда, где останутся только они. И только один вопрос: связывает ли их лишь буря Формулы-1 — или между ними есть что-то, что выдержит тишину? Шанталь открыла глаза и прошептала: — Тогда останься. Макс улыбнулся едва заметно. — Я уже здесь.