Часть 1

      Скрипка плачет, излишне искренне влезая своим плачем в грусть всех собравшихся. Не жалобно, не слезливо, но тоскливо, словно старый мир уже рухнул, новый строиться не собирается, а жить всем как-то надо. Прямо среди обломков.       Лиля сжимает крестик, чувствуя, как металл режет тонкую кожу маленьких пальчиков. Девочка хныкает, разбавляя тонкий плач мелодии своим – некрасивым и несуразным. Однако никто не злится, только Уилл прижимает к себе, а сестра чуть улыбается, и где-то в глубине её красных глаз мелькает какая-то теплая жалость к страданиям Лили. Живот у Уилла теплый и мягкий, так что девочка закрывает глаза и представляет, что все хорошо.       Хиллари опускает взгляд в землю. Эта мелодия знакома до мельчайших подробностей, так что пальцы плавно бегают по ладам и нет уже того страха, какой был в начале.       Хирон молчит, сложив руки на груди. Остальные тоже не издают ни звука: все думают, с какой потерей они столкнулись. Раньше – до войны и Перси – всем лагерем они бы провожали только Луку. Теперь сильнее ощущается, как их мало, и поэтому воспоминания о всех полубогах хранятся с таким трепетом и в последний путь провожают все вместе.       Скрипка привычно кричит на такой высокой ноте, словно хочет докричаться до богов. Как будто это возможно.       Когда-то Хиллари, ярая защитница скрипки и классики, точно так же кричала. Она шутила, ругаясь с остальными детинями Аполлона, что электрогитары и барабаны хороши, но на все трепетные мероприятия всегда позовут скрипку. Теперь скрипку в лагере зовут слишком часто, хотя ни одной свадьбы сыграно не было.       Последние звуки, как всегда, заставляют вторить музыке. Хиллари последний раз проводит смычком по струнам, но вместо аплодисментов получает только всхлипы.       Скрипка летит на землю, где аккуратно замирает на зеленой подставке. Сама бы Хиллари с радость упала вслед, но чуткое сердце старшей сестры заставляет подойти к Лиле.       – Ты чего, цветочек? – Маленькая девочка на руках почти не ощущается. Она удобна, как скрипка, только щекочет шею теплым воздухом.       – Не знаю, – голосок срывается.       – Ну и не реви тогда, раз не знаешь. Мы с Адамом побольше твоего знакомы, и он точно бы не хотел, чтобы ты плакала из-за него, – Хиллари одной рукой проводит по мягким и пушистым волосам сестренки. У малышки детский блонд, еще не перетекший в русый, и вся она сама похожа на облачко, которое так по-теплому освещается солнцем. Они стараются держать это облачко подальше от войны, жаль, не всегда это удается.       – Ты просто играешь очень красиво, – говорит Лиля, успокоившись, когда Хиллари тянется за скрипкой.       – Малышка, разве это красиво? Вот война закончится, и мы съездим на настоящий концерт, тогда услышишь красоту…       Скрипка в ладонях – деревяшка, а ведь, казалось, мгновение назад там была рука сестры. Лиля заправляет волосы за уши и протягивает инструмент. Непонятно кому: от слез она едва видит свои руки.       Пальцы не гибкие и бегают по струнам неаккуратно, а руки трясутся, и глаза красные-красные. Музыка совсем не плавная и уж точно не сильная: у Лили и мысли нет тронуть крестик, да и самого крестика, увы, тоже.       Они все молчат, слушая жалобные, неуместные стоны скрипки. Такая храбрая полубогиня требовала самых лучших проводов, а слезливая мелодия делала их только хуже.       Но что поделать, если кроме Хиллари в лагере нет скрипачек?