Глава первая. Лёгкий дым

      Руми поднималась по каменной лестнице, узкой, выточенной временем, упрямо взбирающейся в гору — будто бы не просто вверх, а куда-то сквозь реальность, прочь от людей, забот, повседневного шума. Над ее головой разгоралась вечерняя заря, окрашивая небо в мягкие, размытые оттенки янтаря и пыльной розы. Теплый ветер, как всегда в этих краях, ронял со склонов пахнущие солнцем травы и примятые листья, а под ногами гулко откликались ступени, будто выдавливали из себя древнее эхо шагов тысяч тех, кто прошёл по ним до неё.       Остановившись на одной из площадок, девушка подняла взгляд — и сердце вдруг сжалось от этой знакомой, едва ли не болезненной красоты. Отсюда, с высоты, мегаполис внизу казался живым существом — светящимся, дышащим, мерцающим городом, обвившим землю кольцом светящихся улиц, стеклянных гигантов и спешащих теней людей. Машины ползли по дорогам, как светлячки, а дома отражали в стеклянных лицах отголоски заката.       Она подошла ближе к каменной ограде — массивной, гладкой от времени, но всё ещё шероховатой у основания. Провела подушечками пальцев по её холодной поверхности, чувствуя под ногтями слегка вьющийся узор — как если бы камень помнил прикосновения всех, кто здесь стоял, смотрел вниз, ждал, надеялся. Если бы она легла прямо здесь, на ограду, распластавшись, как ребенок в снежном ангеле, — скорее всего, она бы уместилась. Наверное, да.       Руми приходила сюда уже не впервые. И не впервые — после того, как они одолели Гви-Ма, запечатав его в ином измерении. Не впервые — с тех пор, как Джину…       Девушка затаила дыхание.       Он ведь стоял тогда вот здесь, чуть левее, в этой же самой тени, отбрасываемой выступающим деревом. Он пришёл, когда она позвала — позвала, полная страха, но всё же с надеждой. Дать ему шанс. Дать себе шанс. Шанс — им обоим. На что? На жизнь, наверное. На выбор.       Но он рассыпался. Просто… рассыпался. Как высохший лист, обугленный по краям, тронутый ветром — и исчез. Растворился в воздухе, как дым. Как будто его и не было. Как будто он только помог — и исчез, не дождавшись ни спасения, ни благодарности, ни прощения.       Руми сжала кулак. Татуировка на её руке потемнела — словно оживая от эмоции, разгораясь сквозь кожу. Щеки налились кровью, губы сомкнулись плотно, глаза сощурились, И тогда, будто в ответ на её неозвученное, уже почти забытое, утопленное в здравом смысле желание, в воздухе, чистом и звенящем, прозвучал голос.       Звонкий, ясный, как выкрик в давке метро, как внезапный оклик из толпы — пробившийся сквозь оглушающий рой мыслей:       — Прости меня… Прости… За всё.       Руми вздрогнула. Резко открыла глаза. Тело инстинктивно дернулось назад, голова метнулась влево, вправо. В груди забилось короткое, недоверчивое: Джину…?       Она произнесла его имя вслух, негромко — так, будто боялась, что её услышат. Но, как и следовало ожидать, вокруг никого не было. Ни одного человека. Ни малейшего шороха. Только лёгкий ветер, невесомо касающийся волос. Даже птицы замолчали.       Интуиция, точная и натренированная, как у хищника, сразу подсказала — на этой горе сейчас странно тихо. Подозрительно пусто. Ни шагов, ни шороха, ни даже ветра — только загадочная, звенящая пустота. Гора словно вымерла. В голове Руми это ощущение проявилось так явно, что она едва удержалась от того, чтобы снова осмотреться.       И всё же — звуки вернулись. Мелодия. Тихая, тонкая, почти неуловимая, но настойчивая. Она просачивалась в уши, как вода через ткань — и в этой мелодии слышался голос. Его голос.       Джину.       Сердце Руми пропустило удар.       Она сделала шаг, потом ещё один, на ощупь, как под гипнозом, к краю лестницы, где тропа начиналась, обрываясь между стволами. Ветви деревьев раскачивались над головой, и с каждым шагом звук становился громче. Он звал её. Он неотступно шёл следом за её сердцем, обволакивая изнутри.       Когда позади исчезли и каменная лестница, и мерцающий город, и всё, кроме темнеющего леса, Руми сорвалась на бег. Она бежала, огибая деревья, прикрывая лицо от хлестких веток, царапающих запястья. Песня вела её вперёд, всё глубже в лес— упрямо, ритмично, как зов, что нельзя не услышать. Мелодия не замолкала. Голос был рядом. Джину. Она почти слышала, что он поёт.       Лес сгущался. Темнел. Становился плотным, как ткань, сплетённая из стволов и тени. Казалось, деревья сдвинулись, перегородили путь и уже невозможно было протиснуться — и тогда девушка остановилась. Переводя дыхание, хватая ртом воздух, вслушиваясь, вглядываясь, дрожа не от страха, а от предчувствия. Сердце стучало где-то в горле — гулко, болезненно.       Руми вдохнула глубже и закричала:       — Джину!       Ответа не было.       Даже мелодия, ранее живая, — затихла. Оборвалась на полуслове. Вокруг стало слишком тихо.       И в этой тишине — родилось чувство страха.       — Нет… — выдохнула она. — Нет… Джину!       Мир вокруг начинал меняться. Туман влажный, вязкий поднимался с земли, стелился по ногам, поднимался выше. Он плотнел, заливая всё вокруг, скрывая очертания, цвета, расстояния — всё расплывалось. Руми вытянула руки перед собой, медленно нащупывая пространство, осторожно, будто боялась разбудить что-то в этой серой пустоте.       И вдруг — стук. Тихий, размеренный. Как если бы кто-то стучал в дверь. Один удар. Пауза. Ещё один. Девушка замерла. Снова стук.       И в этот момент — что-то дрогнуло. Сознание будто отодвинулось в сторону, как полог. Мир качнулся. Пространство сменилось.       Она проснулась.       Сначала — не до конца. Сознание дрейфовало между сном и реальностью, пока на фоне не прорезался силуэт у двери. Смущённо моргая, она фокусировала взгляд, и… да, это была Зои. Та стояла в проёме, наивно заглядывая внутрь с доброй, немного торжествующей улыбкой.       — Я там панкейков напекла, — сообщила она просто, буднично, сияя добродушной невинностью. — Доброе утро, — добавила она уже на ходу и прикрыла за собой дверь.       Руми выдохнула, вжалась щекой в подушку и провела рукой по лицу. Затем с глухим выдохом перекатилась на другой бок. Сквозь не полностью задернутые шторы пробивался солнечный луч, и от этого сон окончательно рассыпался.       Конечно. Это всё был сон.       А как иначе? Она не могла — не могла — слышать голос Джину. Ниоткуда, кроме собственного, всё ещё беспокойного подсознания.       Резко выдохнув, она собрала себя в кулак и поднялась. Всё — уход за лицом, одевание, короткое умывание — было отработано до автоматизма, как выученное движение в бою. А через несколько минут она уже впорхнула в гостиную — на кухне за длинным столом, с искренним остервенением, Мира накладывала в рот панкейки, словно это был последний приём пищи в её жизни.       — Доброе утро, — бодро произнесла Руми, усаживаясь рядом.       Перед ней тут же возникла тарелка с такими же оладьями и лицо Зои, абсолютно довольное собой — как будто это были не просто панкейки, а великое достижение цивилизации.       Во время прошлого отпуска, когда у них было три дня на отдых, Зои, вдохновлённая каким-то атмосферным вертикальным роликом, принялась учиться готовить панкейки с почти фанатичной решимостью. Теперь, когда в расписании выпадало хоть немного «диванных» дней, она с энтузиазмом повторяла ритуал.       — Ты сегодня крепко спала, — сказала она, присаживаясь напротив. — Обычно с первого удара в дверь уже на ногах.       В тот момент даже Мира на мгновение замедлила жевание, скосив на подругу внимательный взгляд. Руми не подняла глаз, продолжая нарезать оладьи аккуратными движениями.       — Снилась хорошая песня, — коротко отозвалась она. — Надо было дослушать.       Зои кивнула, откусывая панкейк.       А Руми, смотря на подругу, на солнечное пятно на полу, на пар от чашки, стоящей рядом, подумала, что обязательно расскажет им. Не сейчас — но обязательно. Потому что уже наступала на грабли недосказанности. Она расскажет, когда сама поймёт, какие демонические шутки затеяла её собственная голова.