Часть 1

Ледяной ветер бил в лицо, когда мы втроем брели обратно в замок. Снег кружился в темноте, цепляясь за волосы, будто пытался остановить — куда вы, безумцы? Себастиан, размахивая руками, что-то кричал Оминису, но слова уносило вихрем. Каждый мой шаг оставлял четкий след на свежем снегу, а в голове гудело от сладкого хмеля. Тепло растекалось по телу, смешиваясь с зимним холодом ночи. И тогда я рухнула. Лед встретил меня колючим объятием. Когда я открыла глаза, перед лицом висел алый огонек. Кончик палочки Оминиса дрожал в воздухе, как капля крови на снегу. А над ним — хохот Себастиана, такой громкий, что эхом отразился в пустом дворе.   — Дай руку. Голос Оминиса прозвучал резко, но пальцы сжали мое запястье слишком бережно для приказа. Он поднял меня одним движением, будто я весила не больше перышка.  В полумраке его лицо казалось высеченным из мрамора. Холодным, совершенным, недоступным. Но когда я пошатнулась, в его пальцах вдруг дрогнуло напряжение.   Мы не успели сделать и десяти шагов, как мир поплыл. Коридоры Хогвартса превратились в марево, а мои колени подкосились. — Черт возьми, Мэгги...   Двое парней подхватили меня одновременно. Оминис — под локоть, Себастиан — за талию. Их тела, теплые даже сквозь мантии, стали единственной опорой в этом качающемся мире.   Гостиная Слизерина встретила нас тишиной. Я очнулась только тогда, когда зеленые огни гостиной осветили нас. Мое сознание прояснилось ровно настолько, чтобы осознать — они несут меня на руках. Сильные предплечья Оминиса подпирали мою спину, а пальцы Себастиана впились в мои бедра.  — Фух, наконец-то пришли, — прохрипел Себастиан и вдруг резко прикрыл рот. — Я... мне лучше уйти. Он исчез в спальне мальчиков так быстро, что оставил нас двоих в неловком полу-объятии. Оминис не спешил отстраняться. Его пальцы впились в мой бок чуть сильнее, чем требовала вежливость.   — Тебе нужно отдохнуть, — прошептал он, и дыхание его обожгло шею. Я сделала шаг, пытаясь высвободиться из его объятий, но мир внезапно опрокинулся, закружившись в пьяном вихре. Колени подкосились, и я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Но, прежде чем я успела рухнуть, его руки — сильные, уверенные — резко сомкнулись вокруг моей талии. В следующий миг моя спина коснулась мягкой обивки дивана, а его пальцы все еще сжимали мои бока, будто не решаясь отпустить. — Ты упряма, как гиппогриф, — прошептал он, и его дыхание, пахнущее сливочным пивом и чем-то неуловимо-острым, обожгло мою щеку. Его пальцы разжались медленно, нехотя, оставив на моей коже следы. Невидимые, но такие ощутимые. Я откинулась на спинку дивана, чувствуя, как бархатная обивка холодит мою разгоряченную кожу сквозь тонкую ткань рубашки. Он стоял надо мной, его тень, удлиненная светом камина, накрыла меня целиком, и в этом было что-то невероятно интимное. — Где наши мантии? — спросила я, внезапно осознав, что на мне только тонкая рубашка, промокшая от снега.  Оминис вздохнул, откинувшись рядом. Свет камина золотил его кожу, делая прозрачными длинные ресницы. — Моя — на кресле. Твоя... висит на доспехах в коридоре.   — Она сама туда улетела? — я усмехнулась, чувствуя, как хмель снова накрывает меня волной.  — Ты закинула его «Левиосой», — его губы дрогнули. — Кричала, что тебе жарко. Я расхохоталась, запрокинув голову. Когда взгляд снова упал на Оминиса, на его лице застыла редкая улыбка — неуверенная, почти мальчишеская. Затем его губы скривились в едва уловимой усмешке, наполненной той особой снисходительностью, которую можно обрести лишь после многократных собственных ошибок. — Себастиана, несомненно, ждет незабываемая ночь с фарфоровым троном, — произнес он, и в его голосе зазвучали ноты затаенного веселья, — Но, можешь не беспокоиться. Он... скажем так, достиг в этом определенного мастерства. Один уголок его рта предательски дрогнул, приподнявшись в полуулыбке, которая говорила о куда большем, чем могли бы выразить слова. В этот миг его обычно непроницаемое лицо оживилось, будто сквозь ледяную маску пробился солнечный луч. Казалось, перед его внутренним взором пронеслись воспоминания. Возможно, о тех многочисленных вечерах, когда именно ему приходилось держать друга за взъерошенные кудри, в то время как Себастиан приносил жертвы богу похмелья. Свет камина играл на его резких чертах, подчеркивая эту мимолетную эмоцию, превращая обычную фразу в нечто большее. В молчаливое признание их долгой дружбы со всеми ее взлетами и...падениями. И тогда я коснулась его. Пальцы сами потянулись к трем родинкам на его щеке, будто выстраивая созвездие. Он вздрогнул, но не отстранился.   — Что ты делаешь? — голос его звучал хрипло. — У тебя здесь звезды... — я провела подушечкой пальца по его скуле.   Он поймал мое запястье, но не отпустил. Глаза его, обычно мутные, сейчас отражали пламя — будто сквозь слепоту пробивалось видение.   — Сколько? — Три... нет, пять, — мои пальцы снова потянулись к нему. Он разрешил. Мои пальцы, будто первопроходцы, медленно исследовали неизведанные территории его лица. Каждая выпуклость, каждая впадина казалась мне древней картой, хранящей тайны его прошлого. Его глаза, холодные как кварц в лунном свете, внезапно ожили, заиграв тысячей бликов, когда я коснулась шрама над бровью — тонкой белой нити, напоминающей след от запретного заклятия. — Откуда это? — прошептала я, но ответа не последовало, лишь его веки дрогнули, словно перед невидимой угрозой. Но настоящим откровением стали его губы. Когда я провела большим пальцем по нижней губе, они внезапно разомкнулись, обнажив безупречную линию зубов. Мой палец медленно скользнул вдоль верхней губы, ощущая ее идеальный изгиб, и в ответ его рот распахнулся шире, словно пытаясь вдохнуть меня. Теплое дыхание обожгло мою кожу, когда я продолжила свой путь — от одного уголка его рта к другому, ощущая, как под моим прикосновением его губы становятся мягче, податливее. Они дрожали, как листья на ветру, когда я надавила чуть сильнее, и вдруг его зубы легонько сомкнулись на моем пальце, не кусая, а лишь предупреждая — дальше будет невозможно остановиться. В этот момент его лицо, обычно столь безупречно контролируемое, полностью предалось ощущениям. Губы, чуть влажные, приоткрытые, дышали неровно, а кончик языка мелькнул на мгновение, коснувшись моей кожи с робостью, которая странно контрастировала с его обычной уверенностью. Казалось, все его существо сосредоточилось на этом единственном прикосновении, о гордости, о стенах, которые он так тщательно возводил вокруг себя. — Оминис, — произнесла я, почувствовав, как его внимание мгновенно сфокусировалось на мне, — ты когда-нибудь целовался? Его брови взметнулись вверх, почти касаясь линии платиновых волос, и на лице отразилось самое искреннее изумление, какое я когда-либо видела. — Теперь я не сомневаюсь, что ты напилась в стельку, — ответил он с нарочитой бесстрастностью, но предательский румянец, словно вино, разлился по его бледным скулам, выдавая смущение. Я наклонилась ближе, и страх растворился в дымке сливочного пива. — Ты бы хотел узнать это чувство? Его грудь поднялась в глубоком вздохе, натягивая белоснежную ткань рубашки до предела — несколько пуговиц действительно замерли на грани, готовые сорваться под этим напряжением. — Ладно, хватит, нужно идти спать, особенно тебе, — Он сделал движение, чтобы подняться, но я опередила его — мои ладони легли на его плечи, пригвоздив к дивану с неожиданной для пьяной силы. Его пальцы мгновенно сомкнулись вокруг моих запястий, но, прежде чем он успел применить силу, я резко переместилась, оказавшись у него на коленях. Его хватка оказалась крепче, чем я предполагала — пальцы, привыкшие чувствовать малейшую дрожь волшебной палочки, теперь сковывали мои запястья за спиной с безжалостной точностью. Не сила, а техника — чисто слизеринское мастерство. Теперь мы оба оказались в ловушке этого положения: он сидел, скованный моими ногами, обвившими его бедра, а я — его неожиданно сильными пальцами, впившимися в мою кожу. Его дыхание, горячее и прерывистое, обжигало мои губы. Я видела каждую ресницу, дрожащую на его бледных веках, каждую золотистую искру в обычно мутных глазах, которые сейчас казались почти прозрачными от напряжения. Расстояние между нашими лицами можно было измерить не в дюймах, а в ударах сердца — бешеных, нестройных, сливающихся в один тревожный ритм. — Очень смешно, — сквозь зубы процедил Оминис, не отрывая от меня взгляда. Его глаза, горящие, как угли, будто прожигали меня насквозь, выворачивая душу наизнанку. В них читалось и раздражение, и что-то неуловимое, опасное — словно пламя, готовое вспыхнуть в любой момент. Дышал он ровно, глубоко, но в этой кажущейся безмятежности таилось напряжение, будто перед грозой. Мой взгляд невольно скользнул вниз, к его губам — идеально очерченным, чуть приоткрытым, словно дразнящим меня немым вызовом. Сердце бешено застучало в груди, кровь ударила в виски. Я больше не могла сопротивляться. Расстояние между нами сократилось до предела — какие-то жалкие сантиметры, наполненные невысказанным желанием, электризующим воздух. Не в силах совладать с порывом, я стремительно сократила это пространство, прижавшись губами к его горячему, едва заметно дрогнувшему рту. Мы застыли в этом поцелуе, будто время остановилось. Не знаю, дышал ли он, дышала ли я — в тот миг все законы мира перестали существовать. Когда я медленно отстранилась, все еще сидя у него на коленях, наши губы разомкнулись с едва слышным звуком, и мы синхронно вдохнули, словно всплывая из глубины. Его глаза — бледные, почти прозрачные, но широко раскрытые — казалось, прочитали меня вдоль и поперек. Даже без зрения они обладали странной, гипнотической силой, и я тонула в них, как в молочном тумане. Его пальцы дрогнули, затем медленно, с почти болезненной осторожностью, поднялись к моему лицу. Он прикоснулся сначала одной ладонью, потом другой, будто проверяя, реальна ли я. Его большие пальцы скользнули по моим скулам — острым, как у него самого, но куда более хрупким. Я зажмурилась, когда подушечки его пальцев коснулись век, измерили длину ресниц, словно запоминая их изгиб. — Ты моргаешь слишком часто, — прошептал он, и его голос звучал глубже обычного. Я не ответила. Его пальцы продолжили путь: указательный и средний провели по переносице, убедившись, что горбинки нет, лишь легкий, едва заметный вздернутый кончик. Ложбинка над губой тоже не осталась без внимания — он провел по ней, и я невольно улыбнулась. Оминис замер. Словно завороженный. Будто Петрификус Тоталус сковал его. Но затем его рука снова ожила, опустилась к моим губам. Кончики пальцев обрисовали верхнюю — от одного уголка к другому, затем нижнюю. На середине он остановился, словно задумавшись. Большой палец приподнял ее, проверяя мягкость, полноту, а костяшки пальцев скользнули дальше, к подбородку — маленькому, упрямому. Когда он отпустил мою губу, я судорожно вдохнула. Никто. Никто не касался меня так. Читая по лицу, как будто разгадывая тайну. Он наклонился ближе. Его дыхание смешалось с моим. Губы — в секунде от моих. Я затаила дыхание. Боялась пошевелиться. Боялась спугнуть этот миг. Он чувствовал меня — не глазами, а кожей, слухом, каждым нервом. — Ты сошла с ума, — его шепот коснулся моих губ, едва ли не сливаясь с поцелуем. Теплый, прерывистый, от него по спине пробежали мурашки. Он был слишком близко — настолько, что я чувствовала его дыхание, слышала, как бьется его сердце. И я снова поцеловала его. Не так, как прежде — не осторожно, не вопросительно. Мягко прикусив его верхнюю губу, затем нижнюю, я ощутила, как они слегка приоткрылись, словно умоляя не останавливаться. Его кожа под моими пальцами была холодной и гладкой, как отполированный мрамор, но дыхание — горячим, неровным. Он, казалось, мгновенно научился этому странному языку прикосновений. Его ответный поцелуй был сначала неуверенным, но затем — таким же жадным, как мой. Руки скользнули с моих запястий на лопатки, притягивая ближе, а я запустила пальцы в его волосы, ощущая шелковистые пряди между пальцев. Когда мой язык коснулся его, он вздрогнул — но не отстранился. Напротив, его пальцы впились в мою талию, и в тот же миг по всему телу разлилось сладкое, жгучее напряжение, будто ток пробежал по коже. Я двигалась в такт поцелую, теряя ощущение времени, пространства, всего, кроме него. Но вдруг — резкий обрыв. Он отстранился, крепко держа меня за талию, будто боялся, что я рухну без его поддержки. Его грудь вздымалась, бледные ресницы трепетали, а губы — те самые, что только что были моими — слегка дрожали. — Оминис?.. Мои ресницы дрогнули, пропуская свет обратно в сознание. Его глаза — молочно-бледные, почти прозрачные — были широко раскрыты, а в их глубине бушевало что-то незнакомое, необъяснимое. Что-то между ужасом и желанием. — Мэг… прошу тебя, остановись, — его голос прозвучал низко, хрипло, почти рыча. Но я уже наклонилась к его уху, чувствуя, как его дыхание участилось от одного только моего движения. — А то что?.. — прошептала я, прежде чем легонько вцепиться зубами в его мочку. Он вздрогнул — всем телом, будто по нему пробежал электрический разряд. Его пальцы впились в мои бедра, когда я медленно сползла ниже, оставляя влажные следы поцелуев вдоль его шеи. Каждый его мускул был напряжен, каждая жилка под бледной кожей пульсировала. Мои пальцы дрожали, когда добрались до пряжки его ремня. Металл звякнул, ткань расступилась, и вот он — горячий, твердый, пульсирующий в моей ладони. Он резко вдохнул, когда я освободила его от последних преград. Его живот вздымался, губы приоткрылись, а из груди вырвался прерывистый стон. — Шшш, нас же могут услышать... — Я приподнялась, сдвинула трусики в сторону и опустилась на него.   Он вошел медленно, с тихим стоном. Его пальцы впились в мои бедра, оставляя синяки.   Его тело подо мной напряжено, как натянутая тетива. Я чувствую каждую пульсацию, каждое дрожание его мышц сквозь тонкую ткань его рубашки. Его пальцы впиваются в мои бедра, когда я поднимаюсь и снова опускаюсь, намеренно медленно, растягивая каждое мгновение до предела. Мои пальцы скользят по его губам, заглушая прерывистые стоны. Он широко раскрывает глаза — эти бледные, почти прозрачные озера, в которых теперь бушует настоящая буря. Ноздри трепещут, пытаясь втянуть воздух, когда я снова начинаю движение. — Мэг... Его голос звучит хрипло, сдавленно. Брови сведены вместе, на лбу выступают капельки пота. Я чувствую, как его сердце колотится под моей ладонью, когда провожу пальцами по его шее. — Да? Мой шепот растворяется в пространстве между нашими губами. Я целую уголок его рта, чувствуя, как он дрожит подо мной. Его руки блуждают по моей спине, то притягивая ближе, то словно пытаясь оттолкнуть — он теряет контроль, и это прекрасно. — Прошу тебя... Эти слова вырываются у него с мольбой, с надрывом. Я чувствую, как его тело напрягается еще сильнее, как пульс учащается под моими пальцами. — Просишь о чем? Мой вопрос растворяется в его дыхании, когда наши губы почти соприкасаются. — Быстрее. Его глаза, обычно такие холодные, теперь пылают. В них только животная, первобытная потребность. Но я не спешу. Мои пальцы скользят по его груди, по ключицам, по линии челюсти. — Ты должен почувствовать меня, Оминис... Каждое движение все так же медленно, нарочито плавно. Я целую его шею, чувствуя, как бьется под кожей жилка. Его руки сжимают мои бедра, пытаясь задать ритм, но я не поддаюсь. — Каждый... дюйм... Желваки на его бледном лице резко обозначились, челюсть сжалась. Одной рукой он впился в мое бедро, пальцами вдавливаясь в плоть, другой — грубо притянул мое лицо, чтобы поглотить мой стон в жадном, удушающем поцелуе. Напряжение внутри меня достигло предела. Горячее, пульсирующее, невыносимое. Мое тело взбунтовалось, бедра начали двигаться в неистовом ритме помимо моей воли. Его ладонь сжала мою ягодицу с силой, как стальная ловушка — безжалостная и не оставляющая шансов на отступление. Вторая — держала мое лицо в железной хватке, будто я могла исчезнуть в любой миг. Огонь. Он пылал во мне, вокруг меня, пронизывал насквозь. Темп стал яростным, беспощадным — наши губы разомкнулись, оставив только прерывистые, обжигающие выдохи, смешивающиеся в горячем пространстве между ртами. Оминис рычал, как раненый зверь, бедрами пригвождая меня к себе, не давая ни сантиметра отступления. Внизу завязался тугой, болезненный узел, и я почувствовала его пульс — бешеный, неистовый, совпадающий с моим. Он подбросил меня бедрами вверх, чтобы снова вонзиться до предела — глубоко, резко, безжалостно. — Нет... — успела подумать я, прежде чем на третьем толчке из горла вырвался дикий, неприкрытый стон. Его ладонь мгновенно закрыла мой рот, заглушив звук. Еще несколько яростных толчков — и мое тело взорвалось судорогами наслаждения. Ноги судорожно сжали его талию, руки вцепились в рубашку — ткань с треском разошлась под пальцами, пуговицы, звеня, рассыпались по полу. Тишина. Я открыла глаза. Он последовал за мной — его бледные ресницы дрогнули, открывая мутноватые, но невероятно выразительные глаза. Ладонь медленно соскользнула с моего рта. Он все еще был во мне. — Я чувствую тебя... Каждый твой дюйм. — прошептал он, и в этом мгновении не осталось ни прошлого, ни будущего — только он, только я, только этот бесконечный миг.