Одна ночь

      Дни были пасмурными и слишком тянущимися, ночи – холодными и, наоборот, быстротечными.       Когда он в последний раз спал ночью? Это было точно до трагедии, и то раз через раз, ведь часто бывало, что эту темноту он делил пополам: они могли молча прогуливаться в глубине города, могли оставаться в Охранной Компании и долго-долго обсуждать как рабочие так и другие вопросы. Бывало даже, очень тихо сидели на дому, на кухоньках, дожидаясь, пока заварится чай, зажигая лишь слабую лампу и ставя ее на стол меж ними. В те моменты была лишь одна мысль: "Лишь бы никого не потревожить, лишь бы не потревожили нас."       Леонард улыбнулся, прикрывая глаза. Морось серого неба то набирала силу, становясь мелким дождиком, то совсем ее теряла, и лишь холодный ночной воздух кладбища был одинаков.       И так, к слову, каждую ночь.       Его губы дрожали. Всего мгновение та битая улыбка держалась на его лице, после же тусклый взгляд уперся прямиком в серый камень.       За все прошедшие дни после смерти капитана и совсем еще юного Клейна Моретти могильные плиты впитали столько холода, что мигом жгучим морозом резали кожу любого, кто смел к ним прикоснуться. Но никто не знал этого, никто, кроме Леонарда. Другие больше не ходили на это кладбище: у каждого были свои причины не посещать это проклятое место. Он же без устали молил о прощении и помощи. Прощении за свою никчемность. Помощи в жизни после того дня.       Вот и сейчас он припал к могильной плите. Где-то там, в трех метрах от него, в еще больших сырости и холоде лежал тот, кто молча день ото дня слушал его плачь. Леонард же ждал его, даже зная, что чуда не произойдет. Он чувствовал, как в его грудь врезаются тысячи острых копий, как те пронзают его сердце, его душу. Он был бы не против отдать свою жизнь в обмен на потерянные.       – Ответь мне, – настойчиво взывал Леонард, лбом прижимаясь к холоду камня.       Ответа не было.       Он снова сломлено шептал:       – Я не могу без вас, не могу без тебя... Я не хочу этого.       И снова молчание.       И сердце еще пуще заскрипело: Леонард хотел бы как раньше, не получив реакции на свои слова, поразить его еще большим потоком информации; хотел бы подколоть, устроить шуточную сцену, повозмущаться; показательно и все так же по-доброму оставить его в одиночестве – ведь он, конечно, чуть позже придет, но... Ведь каждый раз в этих сценах было два героя.       Теперь он не мог, не хотел. Все, что раньше приносило удовольствие, он был готов отдать и никогда в жизни больше не использовать, лишь бы снова увидеть его.       ...Слов больше не находилось. Горло саднило то ли от эмоций, кидающихся то в жар, то в холод, то ли от простуды, что была совсем не удивительным, но все еще нежеланным гостем.       Прижимаясь губами к камню, за закрытыми веками рисуя образ ледяного тела, он снова теряет счет времени. Он ведет рукой по плите, а чувствует онемевшими пальцами касание к коже. Он уже не шепчет – не может, голос совсем сел – мольбу о возвращении, но кажется ему, будто Клейн ее отчетливо слышит.       Когда первые солнечные лучи озаряют землю, Леонард весь продрогший и вновь выглядевший как побитая дворняга – все указывало именно на это: брюки в земле, руки чумазые от нее же, лицо красное, губы обветренные – на негнущихся ногах оставляет это место, но на короткое время, лишь для того, чтоб следующей ночью вернуться и повторить свой маршрут.       Капитан, злость на себя, Клейн, ненависть к себе.