Пора бросать курить

      Беспокойные строчки сливаются в невразумительную кашу; вертикальные канзи и горизонтальные слова латиницей пресекаются друг с другом, составляя немыслимый кроссворд — будто несговорчивые игроки разместили на одной доске шахматы и шашки. В какой-то момент я засомневался, не читаю ли я всё это вверх ногами. Всерьёз перевернув тетрадь, я усмехнулся самому себе.       Так выглядит мой конспект. Не знаю, кто находился в тот момент в бреду — я или преподаватель, — но результат этого автоматического письма мне предстоит осмыслить и выучить. Боже мой, ещё эти зарисовки... Не стоило даже пытаться их повторить, лучше бы описал словами... Теперь же вопрос: что это?       Остальное в целом понятно, точнее, можно зазубрить. Только вид неприглядный — когда я спешу, у меня почерк, как у Тамамори-куна. Вот он-то куда спешит? Разве музы шепчут писакам всякие бредни с той же беглостью, что и зазнавшиеся лекторы толдычат материал себе под нос? Будь так, то вряд ли кто завидовал "писательскому дару". Положить всю жизнь на гонку за безумием — истинное проклятие. Творить и сочинять способен каждый. У большинства вдохновение — явление редкое, и всегда связано с эмоциональным возбуждением и жизненным потрясением. Вот почему влюблëнных — всяких, без разбору — тянет на стихи, а никогда не писавший песен, может сочинить изрядно тоскливую балладу по случаю своей утраты, смерти близкого, или попросту из-за осенней хандры.       Что же, те, для кого творчество не просто хобби, не редкий порыв, постоянно не в себе? Глядя на Тамамори-куна, можно отчасти согласиться с этой догадкой, однако он выглядит слишком беззаботно для человека с таким бременем.       Гиперреалистичные вещи, наскоро вписанный в мою тетрадь и криво вшитые в мою голову тяготят меня гораздо больше, чем фонтанирующие выдумки. Новомодные эротико-гротескно-нонсенсные романы, которые якобы создаются безумцами для вырывания головного мозга вместе со спинным у наивных читателей... Это такая детская шалость, по сравнению с дисциплинами на медицинском факультете.       Хотелось бы верить, что привыкший к несусветной бредятине разум Тамамори-куна облегчит его учение после поступления. Сомневаюсь.       Я понял, что отвлëкся, и достал спички. Пепельница уже была заполнена до отказа, содержимое в ней напоминало птичий помёт. Но я не мог отодрать себя от стула, чтобы встать и выбросить. Всë, что мне требовалось, было под рукой: учебники, энциклопедии, словари, писчая бумага, перья, чернила, карандаши, сигареты, спички, пепельница. Я дал себе слово, что не встану из-за стола, пока не запихаю в себя весь массив знаний, необходимый к утру. Возможно, я вообще не лягу спать, но так даже лучше: легче бодрствовать сутки, чем прерываться на короткий сон и проснуться вялым, болезненным. Я по-прежнему бодр и не стану рисковать ясностью своего ума ради формальности ночного ритуала. К тому же я опоздал со снотворным — могу проспать.       Даже сигареты меня не успокоят настолько, чтобы погрузить в дрëму. Наоборот, я так взбудоражен, что не могу настроиться на монотонную волну, необходимую для учëбы.       Я затягиваюсь и выдыхаю лишние беспокойные волны. Внутри меня они резались зигзагами, но на воздухе смягчились, приобрели плавность. Дым раскручивался, подобно пущеному по полу клубу, и таял в неспособности заполнить всю комнату. Тусклый желтоватый свет продливал его жизнь, подсвечивая и контрастно накладывая на тьму самые тонкие и рваные завитки.       Хочется пить, но сухость во рту подстëгивает мыслительный процесс. Так лучше. Никакой воды. Губы липнут к папиросной бумаге, вижу, как под носом ползëт рыжий огонëк. Надо найти место в пепельнице. Места достаточно.       Я вновь затягиваюсь и выдыхаю ещё больше дыма. Он теперь не волна, разорванная в пространстве. Он густой, почти осязаемый, непроницаемый — ближе не к туману, а к кучевому облаку. Даже когда я касаюсь его рукой, он тяжëл и неповоротлив.       А ещё он липкий. Странно.       По инерции нюхаю свою руку. Сколько запахов я снял носом со своих ладоней... И они никогда не пахли так, как я хотел. Точнее, я бы хотел, чтобы они никак не пахли, но они всегда пахнут чем-то. Мыло хорошо справляется, но не все запахи смывает; вода почти не смывает запах мыла, который часто даже хуже тех запахов, что он устраняет; полотенце тоже накладывает свой запах, поэтому я им не всегда пользуюсь; и вода... мне кажется, именно вода виновата в большинстве отвратительных аккордов на моих руках. И пот. Ничего не могу с этим поделать, нюхаю и кривюсь.       В этот раз мой нос уловил не свежий запах металлического корпуса перьевой ручки и не перекисший душок мыла вместе с тем, что он пытался перекрыть ещё вчера, а что-то... не из этого мира. Не из этой комнаты точно. Что-то... болотистое, сырое — то ли плесень, то ли сок трав. И рука действительно была липкой. Слизкой. Она блестела так, будто еë облизал крупный зверь. Мне не показалось.       Этот... зверь... начал показываться из дымки. Стало ясно, что слизь была не на его языке, а на его спине. На всëм его теле. Сначала я испугался и отпрянул. Зачем-то вытер руку о штанину... Сразу об этом пожалел.       Знакомый писклявый голос протаранил уши:       — С днём рождения, Кавасэ-сан!       Приветствие было таким пронзительным, что я понял только, что это... приветствие. И что приветствует меня человек-лягушка, почему-то возникший из сигаретного дыма.       — Какого чëрта... — прошипел я. — Что ты здесь делаешь?       — Пришëл поздравить с днём рождения — хотел сделать это са-а-амым первым!       — Не стоило утруждаться — я не праздную дни рождения на европейский манер. К тому же я занят. Тебя Тамамори-кун подослал?       — Нет, конечно! Тамамори-сан спит, и я ему ничего не говорил, не напоминал, иначе бы он захотел меня опередить!       — О, так вы соревнуетесь в эгоизме, боритесь за мою благосклонность? — я криво ухмыляюсь, моë веселье искренно.       — Вовсе нет! — человек-лягушка порозовел, стал оливковым.       — Никак не мог подумать, что ты захочешь перейти Тамамори-куну дорогу. Вернее, обскакать его.       — Всë не так!       — Тоже хочу верить, что не так. Ведь ты постоянно потворствуешь ему. А сейчас?       — А сейчас мне было жаль вас, — пролепетал человек-лягушка. — Обоих. Тамамори-сан спит — нехорошо будить по пустякам. Кавасэ-сан не собирается спать и усердно трудится в свой день рождения. Жестоко! А ещё... — человек-лягушка запнулся. — А ещё мне скучно...       — Надо было завести собаку специально для тебя, — заметил я почти серьёзно.       — Собака? Страшно! — человек-лягушка боязливо отпрыгнул. — Нет, мне не надо ничего... такого. И если кто нуждается в подарках, то ты, Кавасэ-сан. В честь дня рождения!       — Я ни в чём не нуждаюсь.       Мой голос вдруг потерял всякую силу и я вложил в ладонь свой лоб.       — Кавасэ-сан, всë в порядке?       — Вполне, просто устал, — я промолчал, переводя дух, затем спросил: — Человек-лягушка, если хочешь сделать мне подарок... Ты не мог бы мне помочь?       — Всë сделаю!       — Тогда... дочитай эту ересь. И когда я буду отвечать преподавателю... если я буду "плавать"... Подсказывай мне, хорошо?       — Ура, я пойду с Кавасэ-саном в Императорский университет! — он буквально подпрыгнул до потолка.       — Рад, что тебя это забавляет.       — Уф, ну и задачку ты мне дал... Но я справлюсь! Ничто не испортит твой день рождения!       — Мой день рождения уже не очень, но всё равно спасибо, правда.       — А-а-а, Кавасэ-сан!       Он полез обниматься, и меня чуть не стошнило. Хотя по большей части именно из-за усталости меня начало мутить.       Я отдал человеку-лягушке все конспекты, а сам положил голову на стол, прижался щекой к прохладному дереву, обложил себя руками. Я не собирался так спать, и вряд ли смог бы, но почувствовал, что наконец отдыхаю.       Что это? Вдохновение? Муза?       Дар или проклятие — запросто доверять свои реальные проблемы чему-то нереальному?       Одним открытым глазом я наблюдал домок из пепельницы — избыточный дымок от сигареты, которую не хватило сил докурить. Вот настолько мало сил во мне осталось.       И я подумал: "Пора бросать курить".