Клетка

В гробу одной ногой, другой в земле Плевать судьбе, что я хочу быть тёплым Ждать, бежать, дышать и видеть (Quo vadis?/Электрофорез) Туман серой комнаты опускался на каждый предмет. В окне мелькали тени порта, замершего и спокойного, совсем не нужного. А перед Ромой был лишь листок бумаги. Обычный листок, вырванный из тетради. Его руки машинально ходили по складкам, с каждым сгибом вырисовывая кораблик. Кораблик в клеточку. Дверь распахнулась. В комнату ворвался свет. Он разорвал туман и бросил его на пол. В проёме показался Рафаил; в его руках была тарелка с супом, некогда так любимым Ромой. Архангельск неспешно подошёл к столу, будто боялся, что что-то хрупкое сейчас разрушится окончательно. — Принёс... Поесть. Поешь обязательно, — Рафаил поставил тарелку. Он долго молча стоял, наблюдая за Ромой. После чего пододвинул ещё один стул. Он сел и спустя некоторое время, неспешно заговорил. — Запчасти на тот корабль пришли... Красивые, белые, тебе бы понравились..... Погода сегодня странная, да? А хочешь историю расскажу? Когда-то чайки украли у меня хлеб. А я ведь на секунду отвернулся... Взгляд Архангельска метался от Ромы к окну и обратно. Потухшие порты. А Рома все продолжал машинально складывать кораблики. Кораблики в клеточку. Его глаза, кажется, уже не отражали свет. Без блика. Он на мгновение поднял взгляд к окну. Чёрный взмах! Метнулась. Птица. Или?.. Самолёт? ... Нет! Птица.... Самолёт? Рома сжал бумагу. И. Дыхание сбилось. Тень в его голове, силуэтом, вновь. Рядом. Рома глухо ударился головой об стол. Тарелка взлетела и звякнула. Сжался. Только бы тихо. Только бы безопасно. Накрыв руками голову. Из горла вырвались тихие хрипы. Не всхлипы. Плакать нельзя. Нельзя! Рафаил вздрогнул от этого стука. Жуткий стук. Его душу наполнила паника. Сердце рвётся. Что делать? Рома ничего себе не разбил? Звук удара кости об дерево отдался эхом в ушах. Рафаил вскочил. Руки инстинктивно потянулись к сжавшемуся комочку. Но застыли в миллиметре. Нельзя. Иначе напугается ещё больше. Чувство беспомощности тянуло душу к полу. Взгляд метнулся к окну. Что его так напугало? Он не видел, но злость отдалась в грудь. Рафаил задернул штору, закрыв проклятый мир. — Рома, сынок... — он медленно опустился рядом на пол. Быть ниже –не представлять угрозы. Ведь так? Мурманск осмелился повернуть голову на бок, все ещё прижимаясь к столу. На его лбу сияло красное пятно, чуть ли не кровавое. Как же он ударил... Рафаил осторожно потянул руку к тыльной стороне ладони, все ещё прижатой к голове. Кулак Ромы едва расправился от истощения. Дрожащие пальцы потянулись к смятому комку бумаги на столе — недоделанный кораблик. Слепым движением Рома стал расправлять мятые углы, пытаясь сгладить сгибы. На серой бумаге проступил глубоко вмятый крест. Неправильный. Грубый. Рома замер. Кончики пальцев скользнули по выпуклому ребру складки. Затем, будто по приказу памяти, невольно въелись в собственную шею. Там, где под воротником скрывался шрам. Шрам-крест. Точь-в-точь как на бумаге. Артефакты разрушения. Грудь все ещё неровно вздымалась. Хрипы отражались от стен, заполняя комнату. "Тихо... Никто не придёт. Ты в безопасности." Слова были пустыми, и Рафаил это знал. Для Ромы они давно потеряли смысл. Но молчание било больнее. На столе, рядом с чистым листом, лежал тот самый распластанный кораблик — серый крест на клетчатой плоскости. Кораблик был немым. В клеточке собственного тела.