Глава 4: Спасение

Спустя много лет.  Война накрыла Коноху, как холодный ветер, который ломает последние хрупкие ветви деревьев. Каждое утро жители ждали новостей: кто вернулся, кто не вернулся, кто пропал без вести. Шиноби возвращались домой всё реже. Те, кто приходил, часто были едва живы, с пустыми глазами, с телами, полными шрамов. Больница наполнялась раненными так быстро, что казалось, стены вот-вот рухнут под тяжестью их криков и стонов. Коридоры были забиты носилками, на полу стояли тазики с кровью, медики метались между палатами, словно пчёлы в горящем улье. Тенрай работала медиком. Она не обладала сильной чакрой, но её руки были тихими и осторожными. Она мыла бинты, готовила растворы, таскала воду. — Держись, сейчас будет немного больно, — говорила она мальчику-генину с раненой рукой, прижимая компресс. — Я… я не плачу, — шмыгал он носом, крепко зажмурив глаза. — Я знаю. Ты очень храбрый, — мягко отвечала Тенрай, едва заметно улыбаясь. Она могла часами сидеть у изголовья раненого, промывать раны, менять повязки, утешать безмолвными взглядами. Иногда хватало одного лёгкого прикосновения к ладони, чтобы человек перестал дрожать. Иногда ей казалось, что именно эти молчаливые минуты и есть настоящее исцеление. Когда человек чувствует, что рядом кто-то дышит вместе с ним, даже если это последнее дыхание. — Не вини себя, — однажды сказал старший врач, проходя мимо и останавливаясь у дверей. — Я стараюсь, — тихо ответила Тенрай. — Ты делаешь больше, чем думаешь. Она не спорила. Просто молча кивнула. Были ночи, когда она оставалась в больнице, ночуя на скамье в коридоре. Пробуждаясь среди криков и запаха йода, она вставала, поправляла волосы и шла проверять, кто снова зовёт. Иногда во сне ей снились недовольные крики Обито, смех Рин. Она просыпалась, прижимая к груди руки, и долго не могла вернуться к работе. Но утром снова шла по палатам, встречала взгляд шиноби, которые уже не верили в возвращение домой, слышала тяжёлые вздохи молодых генинов, которые впервые узнали запах смерти. Она не лечила их чакрой, не умела творить великие техники. Её оружием были бинты, вода и тёплые руки. Её техникой — терпение и молчание. Её миссией — быть рядом до конца. Так день за днём, ночь за ночью, она жила. Не потому что верила в великое будущее или чудо. А потому что никто другой не оставался у их изголовья, держа за руку в самую последнюю минуту. Однажды её вызвали к полевому укрытию, куда доставили тяжелораненых после сражения на передовой. Когда Тенрай вошла, её сердце дернулось так сильно, что на секунду она перестала дышать. На носилках лежал он — Обито. Его грудь была пробита, одежда пропитана кровью, лицо покрыто засохшими пятнами, волосы слиплись. Дыхание прерывалось, как обрывки рваной ткани, и каждый вздох напоминал последний. Вокруг врачи метались, кто-то орал о нехватке бинтов, кто-то вытирал лоб и уже махнул рукой: слишком поздно, слишком тяжёлые раны. Но Тенрай бросилась к нему, упала на колени прямо на холодный грязный пол и схватила его холодную, почти безжизненную ладонь. Её пальцы дрожали, ногти врезались в его кожу. Она не знала, зачем делает это. Не знала, почему внутри загорается больнее, чем когда она услышала о его смерти много лет назад. — Живи… — выдохнула она, так тихо, что сама едва слышала. — Живи, Обито. Ты справишься. Я тебя вытащу. Всё будет хорошо… Он едва слышно хрипнул, тело дёрнулось, но глаза оставались закрыты. В тот момент Тенрай почувствовала себя снова той девчонкой с разбитыми коленями, которая когда-то гонялась за ним по берегу реки. — Принесите больше бинтов! — заорала она, оборачиваясь к медикам. — Он ещё дышит! Быстро! — Он не выживет, оставь его! — бросил один из шиноби, но она лишь зарычала в ответ. — Я сказала, принеси! — голос её сорвался на крик, хриплый и злой. Её рука уже вся была в крови, но она продолжала прижимать бинты к ране, пыталась остановить поток, который лился как из прорванного мешка. Когда они всё же согласились, она настояла, чтобы его перенесли в больницу Конохи. Спорила с командиром, угрожала, отказывалась спать и есть, лишь бы остаться у его койки. Она промывала его раны, меняла повязки, массировала его онемевшие руки, чтобы вернуть циркуляцию. Она читала ему вслух письма, которые писали дети своим погибшим родителям. Рассказывала про стариков в приюте, про мальчишек, которые таскают её за рукав, про преступников, которые иногда плакали у неё на коленях. Иногда она смеялась, иногда плакала, сидя рядом, словно наполняя тишину всеми теми словами, что они не успели сказать друг другу в детстве. Когда он впервые открыл глаза, она даже не сразу поверила. Он смотрел на неё мутным взглядом, словно не понимал, кто она и где находится. Пытался пошевелить пальцами, но лишь слабо сжал простыню. — Это ты?… Тенрай?… — выдохнул он, почти беззвучно. Эти слова были как удар кулаком в грудь. Тенрай закрыла лицо руками, плечи её затряслись. Она не знала, что плачет — от счастья или от той боли, что накопилась за годы. В этот момент она впервые поняла: за всё это время внутри неё не угасла искра, которую когда-то зажёг он. После восстановления Обито отправили в тюрьму. Это было ожидаемо. Он был врагом, предателем, монстром — так говорили в деревне. Но для Тенрай он всё ещё оставался тем неуклюжим мальчишкой, который мечтал стать Хокагэ и дурачился у реки. Долго она не решалась навестить его. Каждый раз, подходя к воротам тюрьмы, стояла под дождём, крепче прижимая к груди старый зонт. Смотрела в серое, низкое небо и думала: зачем? Зачем идти к тому, кого все называют чудовищем? Что она хочет услышать? Что сможет сказать?