1.

"Если бы мне выпало командовать армией в войне против Наполеона, я бы сделал все возможное, чтобы заманить его вглубь России, измучить мелкими боями и предприятиями, а затем при помощи климата и с сохраненной армией подготовить ему, может быть, даже за Москвой новую Полтаву." — Михаил Богданович Барклай-де-Толли. "Я на всё решусь, чтобы только ещё иметь счастье видеть славу России и последнюю каплю крови пожертвую её благосостоянию." — Пётр Иванович Багратион. Барклай прекрасно понимал, что окажется посреди пылающих костров святой инквизиции российского генералитета, но что поделать. Пускай презирают и ненавидят, главное — спасение России от непобедимого Наполеона. Или почти непобедимого. Прошло время Аустерлица, солнце Бонапарта теперь клонилось к закату. При Аустерлице оно восходило, словно приветствовало нового императора, нового гения, новую легенду, а при Ватерлоо оно будет заходить, унося в темноту стон раненых французов и последние надежды императора. Михаил Богданович прекрасно понимал, что Наполеона можно победить, иначе бы после Фридланда французский император не заключил необходимый обеим сторонам Тильзитский мир. Вот только как? Как обыграть самого Бонапарта, этого Бога и Гения Война? План созрел не сразу, но в конечном счёте Барклай, к тому времени уже военный министр, явился к Александру и представил так называемый план "скифской войны". Проще говоря, организованное отступление вглубь страны, избегание генерального сражения. Коммуникации противника будут растянуты, тяжёлые обозы провизии останутся далеко позади, преследование русской армии измотает войско французского Прометея. Император с планом согласился, но , указав взглядом на карту , решительно добавил в своей привычной добровольно - принудительной манере : - Отступление возможно только до Смоленска. Что же, хорошо. Барклаю и самому не хочется вести армию дальше. Во-первых, по экономическим соображениям, ведь надо будет укреплять больше городов, обогащать их склады оружием и провизией. Во-вторых, победоносный русский солдат не выдержит этого позора. Он не привык отступать. Тем более, если учитывать нехорший опыт прошлых кампаний. Солдаты хотят драться, хотят отомстить за Тильзитский мир, за Аустерлиц, за Цюрих. Впрочем, как и генералитет. Опасения Барклая оправдались. Багратион не дремал. Предложил свой план войны с Наполеоном, героический, но провальный. Преданный ученик Суворова, Петр Иванович любил лишь один девиз— "Мой манер — искать и бить!". Его поддержал Ермолов. Генерал Пфуль тоже не сидел сложа руки. От его идеи у Михаила Богдановича глаза на лоб полезли, да и не только у него. Что же предложил Пфуль? Его план войны, основывавшийся на взаимодействии двух армий, из которых одна, точнее 1-ая Западная, должна была, опираясь на Дрисский укреплённый лагерь, сдерживать противника, а другая, 2-ая Западная , действовать ему во фланг и в тыл. Короче говоря, Пфуль предоставлял Наполеону отличную возможность взять Дрисский лагерь в кольцо, уничтожить сперва 2-ю Западную армию, а затем и 1-ю. Вообщем, от Дрисского лагеря быстро отказались, это произошло уже в июле 1812. Не успел Барклай спокойно выдохнуть, как началось то, к чему он пытался морально себя подготовить. Гонения. В начальники штаба ему дали Ермолова — интригана с высокими амбициями, который был ярый сторонник наступления. Послышался голос недовольного Багратиона, который извивался в хватке Даву. Но наибольший вред Барклаю нанес Константин Павлович — старый служака, который позволял себе прилюдные сцены и оскорбления. Однажды даже вызвал генерала на дуэль. Император Александр тоже был недоволен. Отступления дошло до Смоленска и не думало прекращаться. Конечно, была попытка генерального сражения, но она, к счастью, не состоялась. Барклай-де-Толли обещал генералам решающую битву, но в последний момент увиливал и менял своё решение, мол, "не годна позиция". Когда обе армии соединились наконец у Смоленска, Багратион сразу же направился к Барклаю. Звеня шпорами, только-только с дороги, он появился на пороге комнаты Михаила, взъерошенный и красивый, словно вылитый из раскаленной бронзы. - Ваше Высокопревосходительство, я и моя армия к Вашим услугам, - отрапортовал он. Генерал в ту секунду страшно удивился, но не подал вида. Барклай был наслышан о том, что же именно думает о нем Багратион : "Ваш министр, может, хороший по министерству, но генерал — не то что плохой, но дрянной, и ему отдали судьбу всего нашего Отечества… Я, право, с ума схожу от досады". До него даже дошли слухи о том, что князь будто бы заявил о своих правах на командование, ведь в приказе производства в генералы его фамилия стоит раньше фамилии Барклая. И тут, после всего этого, такая покорность. Как потомок Грузинских царей и ученик Суворова, Петр Иванович Багратион понимал, что одна из важнейших вещей в армии - дисциплина. И ежели он позволит себе нарушить ее, то есть не подчиниться командующему, пускай и командующему де-факто, то что же будут позволять себе рядовые? Если император одобрил план Барклая, он должен повиноваться. Тем более, что-то смутно подсказывало ему правоту несчастного немца. Он не хотел признавать этого, однако часто видел смутный сон: Барклай, облаченный в длинную белую тунику, стоически сносит его оскорбления. "Трус, Лентяй"! - восклицает Багратион, слыша сзади себя лошадиное ржание. Затем он видел себя усталым на поле боя, в окружении остатков своих солдат. На них вдруг неожиданно хлынул засадный полк противника с одной стороны, а с другой - легионы Барклая, сумевшие предотвратить полный разгром армии Багратиона. Последним эпизодом сна, самым пугающим для князя, был бой. Он слышал шум, страшный и оглушающий, крики, стоны, ржание. Да, их тогда окружили.. Ганнибал заманил римлян в ловушку : он ослабил свой центр, позволив атаковать его, затем полководец окружил легионы с обоих флангов. Багратион плохо помнил само сражение, но знал, что тогда была настоящая мясорубка. А что же стало с ним? Этого-то он и не мог вспомнить. Обычно Петр Иванович не придавал большого значения каким-либо сновидениям, все это казалось ему игрой уставшего сознания, но этот сон действительно тревожил его. И князь сам не мог сказать почему. - Здравствуйте, Ваше Высокопревосходительство, - ответил Барклай, подходя к нему, - Рад видеть Вас. Идите отдохните с дороги, а вечером будет совет. - Сейчас отдыхать некогда. Мне необходимо услышать ваши соображения по обороне Смоленска, - заявил Багратион, вскинув кучерявую голову. - Тогда проходите, - холодно сказал генерал, указывая головой на карту. Она лежала на большом деревянном столе прямоугольной формы. В комнате царил полумрак, солнце недавно зашло за горизонт, оставив после себя таинственные сумерки. Лицо Михаила Богдановича, его бледный длинный лоб и плотно поджатые пухлые губы, освещали несколько свеч. Багратион не мог не заметить почти болезненную бледность Барклая, что несколько встревожило его. Он является полной противоположностью Михаила: румянец на щеках, сверкающие глаза и тонкие губы. Грузин положил свою шляпу на стул в углу комнаты и подлетел к карте, встав напротив немца. Из распахнутого окна доносились говор адъютантов и песни солдат. - Если мы расположим артиллерию здесь, - начал князь, приложив палец к карте. Он ещё долго объяснял Барклаю тактику атаки, предполагал риски. Ледяной немец внимательно слушал его, не прерывая монолог Петра Ивановича. Когда же генерал кончил, Михаил Богданович, до этого смотревший только на карту, поднял свои усталые глаза: - Боюсь, что силы противника превосходят наши. Он просто разделит нашу армию на несколько частей и разгромит каждую по одиночке. - Мы начнём артиллерийский обстрел..! - Бонапарт - гениальный артиллерист, - Барклай помолчал, - Петр Иванович, пока оборонять Смоленск невозможно. Французы недостаточно измотаны и обескровлены. - То есть, Вы предлагаете сдать Смоленск без боя? - князь, наклонившись над картой, всмотрелся в спокойное лицо собеседника, - Вы хоть сами осознаёте, что говорите? - темные глаза его вспыхнули. - Уж лучше пожертвовать городом, нежели армией. - Смоленском! Для Вас, похоже, нет разницы: что Смоленск, что Фридланд, что Париж.. Отдать его на растерзание и осквернение французам! - Иной выход равносилен самоубийству, - парировал генерал, выпрямившись и расправив плечи. - Немец! - не выдержал князь, ударив кулаком по столу, - Тебе все русское не почём! Сегодня сдашь Смоленск, завтра Москву,а что потом? К корсиканцу на поклон пойдешь? Михаил Богданович наблюдал за этой вспышкой гнева, сохраняя полное самообладание. Внешне он более походил на каменное извояние, нежели на живого человека. - А ты дурак, - невозмутимо возразил Барклай, - хотя и считаешь себя русским. После этих слов Пётр Иванович окинул оппонента горящим взором. Сейчас он походил на льва : пушистые бакенбарды и темные вьющиеся волосы сзади, решительность в глазах и уверенная поза. Казалось, он хотел броситься на генерала, но вместо этого Багратион лишь молча взял свою шляпу и ушел, хлопнув дверью. Михаил Богданович с тяжёлым вздохом опустился на стоящую у стены лавку и закрыл лицо руками. Он начал массировать виски, прикрыв глаза. Барклай уже давно нормально не высыпался. Это была последняя капля. Чаша была переполнена. Михаилу казалось, что душа человеческая может вместить только определенное количество страданий. Но видимо, это убеждение было ложным. Ведь иначе Барклай бы давно превратился в бездушную ледяную глыбу, не чувствовал бы ни горечи обиды, ни стыда. Он понимал, что делал все правильно : чтобы победить Наполеона, его нужно перехитрить. Но почему тогда ему хочется выдрать последние клоки волос с висков? Почему ему тяжело видеть сочувствующие глаза адъютанта каждое утро? И отчего, наконец, у него щемит сердце каждый вечер? Одни лишь мысли о своём положении жалили его, словно шипы. Они впивались в его плоть, оставляя кровоточащие раны. И к этому израненному, изношенному сердцу прикрепили ещё и груз несуществующей вины, который тянул Барклая вниз подобно тому, как привязанный к телу камень тянет утопленника на дно. Вера в свою правоту не угасала в Михаиле Богдановиче, но не останавливаться и продолжать идти по верному пути становилось труднее. Каждый шаг давался ему тяжело, каждый раз он спотыкался о кочки и коряги. Барклай ощущал себя одиноким, чужим. Война, которой он посвятил большую часть своей жизни, превратилась в место для низких интриг, какие обычно каждый день разыгрываются в Петербурге. Эти самые интриги медленно поедали его, высасывали последние жизненные силы. Михаил Богданович, однако, ещё держался. Если он позволит случиться худшему, что же тогда будет с империей, с его маленьким Магнусом? Барклай-де-Толли знал, что он идёт по верному пути. И рано или поздно генерал оправдает себя, свою тактику и стратегию. - Извините, Михаил Богданович, - из-за двери, открывающейся со скрипом, показалась голова Сеславина с темными короткими локонами, - Здесь Вам местные варенье принесли. Хотите? - Нет, спасибо, - от неожиданности генерал вздрогнул. Он повернулся к своему адъютанту, улыбнувшись, - Александр Никитич, ступайте и поспите час-два. Сегодня ночью будет военный совет, и Вы будете нужны мне. Адъютант улыбнулся в ответ, поглядел с сочувствием на своего генерала и покинул его. Сеславин видел, как от Барклая-де-Толли полчаса назад вышел взвинченный Багратион. *** Смоленск был сдан. Не без сражения, но все же. Михаилу Богдановичу было очевидно, что нужно уходить, но отдавать город без сражения неприятелю нельзя, иначе бы собственные солдаты растерзали Барклая. Случилось Смоленское сражения. Город пылал, дома складывались, словно карточные домики. Михаил Богданович, чьё лицо освещали красные отблески горячещего города, приказал отступать. Он поднял подзорную трубу и бегло оглядел русские части. Ермолов спас икону Смоленской Божией Матери. Он пулей вылетел из пылающего храма Благовещения, чьи балки второго этажа уже рушились,а крыша проваливалась вниз. Ловко взобравшись на коня, прижимая икону к груди, мужчина повернулся к сидящему неподалеку Барклаю. Их разделял отряд отступающих солдат. Алексей Петрович злобно посмотрел на немца, генерал спокойно оглядел начальника штаба с ног до головы, не упустив из виду и ожог на лбу. Наконец, Ермолов стегнул лошадь и поскакал рядом с солдатами. Армия отступала к Дорогобужу. Генералитет давил на Барклая-де-Толли, всеми силами заставляя его дать генеральное сражение. После сдачи Смоленска с генералом перестали здороваться даже солдаты, а одним вечером, на привале, он , прогуливаясь по лагерю, случайно услышал солдатские песни : "Барклай-де-Толли — Не нужен боле. Приехал Кутузов Бить французев!" И тут он похолодел, застыл на месте и ощутил биение своего сердца. Михаил Богданович чувствовал, как оно быстро сжимается и разжимается, как оно громко стучит, заглушая при этом другие звуки. Да, уже ведутся разговоры о назначении единого главнокомандующего, но разве это будет Кутузов? Александр ведь не жалует его. Хотя в прошлую войну с турками Михаил Илларионович показал себя прекрасным военным стратегом, генерал он старый, пользуется уважением солдат. Кутузов уже воевал с Наполеоном, ещё в 1805, но неужели действительно он? Барклай-де-Толли старался гнать от себя эти мысли. Он пытался заставить себя не думать об этом, сейчас главное — увести армию подальше, заманить Бонапарта глубже в Россию, лишь бы только старик не решился на генеральное сражение раньше положенного. Но это все будет потом, нынче же полковник Толь активно настаивал на выбранной им позиции для главного сражения. Встав перед Барклаем и генеральской свитой,в которую входил и Его Высочество Константин Павлович, мужчина с жаром доказывал, что лучшего места для баталии нельзя сыскать. Высоко светило солнце, было душно. Но несмотря на это вспотевшие лошади бодро стояли под своими наездниками. - Позиция непригодна, - возразил Барклай-де-Толли, смерив Толя укоризненным взором, - особенно левый ее фланг. - Как это? Это невозможно! Вам кажется, в ней нет никаких недостатков. Взгляните получше! - оскорбившийся полковник повысил тон. Вдруг вперёд выехал князь Багратион, остановив свою лошадь подле Михаила Богдановича. Он повернулся к Толю, сделал устрашающее лицо и серьезным басом возразил ему : - Как смеешь ты так говорить и перед кем, взгляни, перед братом государя, перед главнокомандующими, ты мальчишка! - на этих словах Константин Павлович подался назад, желая отдалиться от этой неприятной сцены, - Знаешь, чем это пахнет? Белой рубашкой. Среди ясного неба возникла тёмная туча. По суровому лицу полковника Толя застроились горячие слезы, он шмыгнул. Петр Иванович же отъехал назад, гордо вскинув голову. Барклай сохранял полное хладнокровие. *** Но Кутузов всё-таки провел генеральное сражение при Бородине. Господи, что это был за день! За несколько дней до начала Бородинской битвы, когда рылись флеши и возводилась батарея, немец наблюдал интересную картину: над князем Багратионом взвился орёл. Он поднялся ввысь, размахивая своими мощными крыльями и издал пронзительный крик. Петр Иванович засмеялся, приподнялся в седле и поднял голову вверх. В эту секунду он был по-настоящему прекрасен со своим блестящими тёмными глазами, смоляными кудрями, в которых играли отблески солнечных лучей; от него исходила атмосфера силы, решительности и харизмы. Мужчина быстро снял шляпу и помахал парящей в небе птице, та ответила ему громким кличем. Барклай-де-Толли наблюдал за этим из тени, а затем направился в отведённую ему избушку. Генеральное сражение началось в пять утра с артиллерийской канонады, затем последовали бои за реку Колочь на правом фланге. Именно там и находился Барклай-де-Толли. На левом - Багратион, в центре - Раевский. Михаил Илларионович находился в Горках и командовал боем, хотя Михаилу казалось, что в какие-то часы сражения ими и вовсе никто не руководил, что все делалось само собою. Ближе к девяти часам Барклай,с разрешения главнокомандующего, употребил часть своих резервов на спасение флешей князя Багратиона. Михаилу Богдановчу, конечно, не нравилось, что резервы употребляют в такое ранее времени, но они шли на помощь к флешам, а это многое значило. Уже к обеду Петр Иванович был ранен ядром в бедро. Лежа на траве с окровавленной ногой, в окружении своих адъютантов, он вдруг увидал скачущего Левенштерна. - Владимир Иванович, постойте! - крикнул князь, и Левенштерн развернулся. Он подъехал ближе и слез с лошади,закрыл ухо рукой, - Скажите генералу Барклаю, что участь армии и её спасение зависят от него, - в эту секунду послышался грохот от разрывающихся ядер, - До сих пор все идет хорошо. Да сохранит его Бог! Владимир Иванович кивнул, взобрался на коня и отправился дальше к своему генералу. Между тем Михаил Богданович являл собой удивительную картину: при всех орденах, в начищенных сапогах, верхом на белой лошади, которая так хорошо видна в дыму сражения. Он был идеальной мишенью для французских пуль, но ни одна из них не попала в него. Давящий стыд и одиночество, отторжение собственных солдат и государя не могли не побудить Барклая-де-Толли на искупление своей вины. По убеждению генерала этот позор можно было смыть только своей кровью. Он собирался на смерть так, словно шёл на парад. Мужчина бросался в самую гущу сражения, в самую мясорубку. Под ним было убито несколько лошадей, а шляпа простреленна. Но у судьбы были другие планы, и Михаил Богданович Барклай-де-Толли выжил. А вот Петру Иванович - нет. Лежа на койне в Лаврской гостинице, он бредил. Ему чудились римские легионы, топот копыт и предсмертные крики, палящее солнце. Что стало с Минуцием Руфом в битве при Каннах? Он погиб. После этого князя посещали воспоминания, чередующиеся между собой, подобно ярким отблескам костра. Пётр Иванович видел и свой плен, и генералиссимуса Суворова, и милую Катиш, но затем наступило забвение и тупая боль в районе бедра. Именно таким и застал его Михаил Богданович. Он тихо подошёл к кровати, наклонился над тяжелодышащим генералом. Бледный, с гримасой страдания на лице, с бисеринками пота на лбу, он вызывал лишь тихое отчаяние. Барклай-де-Толли почувствовал сострадание к этому человеку, его сердце болезненно сжалось. Видеть бодрого и сильного князя Багратиона, который ещё недавно приветствовал орла, слабым и умирающим, было тяжело. Грузин медленно открыл глаза. Увидев смутные очертания военного, он прищурился. - Кто Вы? - проговорил он сухими губами, силясь различить стоящего перед ним высокого человека. - Здравствуйте, Петр Иванович, - спокойно ответил Барклай. - Так это Вы.. - слабо улыбнулся князь, - Признаться, я.. должен извиниться за свои слова. Простите меня, Михаил Богданович. - Я принимаю извинения, а теперь молчите. Мне сказали, что Вам вредно много говорить, - лёд генерала медленно начал таять. После слов Багратиона на душе у него стало легче. - Нет, ещё кое-что.. Мне часто снились странные сны, - он вздохнул, - да сядьте Вы уже, не мельтешите..- застонал Багратион, - Мы с Вами воевали против Ганнибала. Я был начальником конницы,а Вы- диктатором. Те же недовольства и интриги, и мы стали командовать армией вместе, мы разделили ее. Но затем я не смог противостоять Ганнибалу в одиночку, и Вы спасли мне жизнь. При Каннах меня убило. Михаил Богданович слушал его молча, со скрипом присев на стоящий подле кровати стул. Когда князь Петр закончил, он смутился, от его слов Барклаю стало не по себе, вдруг из глубин сознания всплыли давно утерянные воспоминания. Маленькому Михаэлю тоже снились белые туники, легионы и Ганнибал. Сразу же после приезда в Петербург, когда карета князя Потёмкина случайно задела сани тетки, сударыни фон Вермелен, Миша вылетел из них прямо в снег. Тут карета Светлейшего открылась, высокий человек выскочил из нее и поднял мальчика на руки. "Какой смелый, даже не заплакал. Он будет настоящим воином!" - сказал князь Потёмкин и отдал ребенка тёте. После этого случая ему и приснился тот памятный сон. - Стало быть, Пётр Иванович, мы уже встречались ранее? - сглотнув, спросил Барклай. - Да.. Но Вы совершенно не изменились, Квинт Фабий Максим..- с болезненным стоном произнес грузин, повернувшись к бледно-белому генералу. - Как и Вы, Марк Минуций Руф.