Часть 1

      — Господин Аккерман, посидите пока здесь! — громко протараторил Фалько, открывая нараспашку дверь в комнату и вкатывая внутрь инвалидную коляску, на которой расположился Леви с серьёзным выражением лица. — Мы с Габи скоро вернёмся!       — Не скучайте! — добавила Браун, когда Грайс наконец-то оставил коляску возле стола и поспешил к выходу, и помахала на прощание рукой, прежде чем закрывшаяся дверь скрыла их черты за безликой деревянной поверхностью, погружая помещение в оглушающую одинокую тишину, разрезаемую исключительно топотом быстро удаляющихся шагов.       — Куда уж я тут денусь… — едва слышно проворчал себе под нос Аккерман, окидывая взглядом своё временное пристанище. Обычная и небольшая комнатушка. Слегка покосившийся стол, просевшая кровать, высокий платяной шкаф и небольшая тумба, стоящая возле стола, и одно единственное окно, чьи ставни слегка качались от прохладного сквозняка, лёгкими порывами влетавшего в комнату, — всё, как надо, ни больше, ни меньше. Леви лишь тихо вздохнул, беря в руки газету, только что мирно лежавшую у него на коленях, и раскрыл её перед своим лицом, в надежде найти хоть какой-то интересный заголовок. Но, как и обычно, ничего интересного. День ото дня одно и то же. Сухой текст, написанный чёрными чернилами на белой бумаге — и те под ярким солнцем будто бы ослабли: буквы посерели, полотно пожелтело — и даже это повторялось день ото дня. В любом случае, статьи были ни о чём, написанные скорее для траты бумаги, нежели для полноценных новостей, так что Леви это и вовсе не волновало. Сколько там лет прошло с Дрожи земли? Пять? Десять? Аккерман уже потерял счёт времени. Он в принципе не считал, сколько дней прошло с того момента. Это перестало иметь смысл.       Не в силах больше пытаться найти в надоевшей газете хоть что-то интересное, Леви отложил её в сторону. Времена громких новостей, ошеломительных заголовков и искромётных событий давным давно закончились, так что он сам не понимал, на кой чёрт раз за разом покупает эту газету. Верно подумать, чтобы почувствовать себя… живым? Почувствовать шершавость и хрупкость пропечатанной бумаги под давлением не менее хрупких пальцев, что истончились от времени и бездействия?       Леви тут же встряхнул головой, пытаясь отогнать эти мысли подальше от себя. День ото дня. Одно и то же. Сейчас он лишь тень от себя прошлого: сильнейший солдат человечества ныне прикован к инвалидной коляске под опекой двух марлийских «уже-не-детишек». Может ли он звать себя живым, вспоминая тот ад, который ему пришлось пройти? Здешние верующие искреннее уповают на то, что из Ада не возвращаются, а Леви родился в нём, пробил дорогу наружу и выбрался… пускай это и не было его целью. Но какой ценой?       Почти каждый солдат, отправляясь на войну, какого бы рода она ни была, никогда не думает о том, какой ценой ему дастся возвращение. Что ж, и какова по итогу цена Леви? Потеря дома. Тело, так пострадавшее от взрыва, что теперь едва может позаботиться о самом себе. И целое кладбище его павших соратников — по-своему важных и близких.       Близкие…       Леви повернул голову окну, впиваясь как всегда серьёзным, но уже каким-то… блеклым взглядом в картину между легко качающихся ставень: солнце, светившее ярко, но вовсе не гревшее; чистое голубое небо, расстелившееся бескрайним полотном по небосводу, с парой-тройкой белых облачков на нём, не казавшихся такой серьёзной преградой. Смотря туда, за горизонт, за небосвод, Леви много рассуждал. Так как теперь даже ходьба не могла его отвлечь от раздумий, он предавался им чуть не каждое свободное мгновение, поскольку это было чуть ли не единственным занятием, что удерживало его от сумасшествия… либо наоборот — приближавшее к нему всё сильнее с каждым днём. И вот сейчас в голове вспыхнула очередная мысль, перенявшая всё внимание на себя, разгоревшаяся в одночасье мощным пожаром, что мигом пожрал всё сознание. А как они там? Леви был далёк от какой бы то ни было религиозности, суеверий или простой веры в загробный мир, однако порой в голову ему закрадывалась одна простая мысль: как они без него? Если и есть хоть какая-то версия загробного мира, то как они там?       Но там — это где?       В этот же момент, зрение помутнело, комната пошла ходуном, закручиваясь в глубокий водоворот, тут же забравший бывшего капитана с головой. Леви лишь на мгновение закрыл глаза, чтобы ослабить это ощущение…       …а когда открыл, то на секунду обомлел. Удивление было не присуще Аккерману: всё же, пережитый опыт, тонна событий, отзывавшихся в сердце немой болью, давали какую-то подготовку даже к самым неожиданным событиям, но… Сейчас он был не в комнате. Перед ним не было того стола, тонкий слой пыли на котором взывал к раздражению Леви одним лишь своим видом. Вокруг не было четырёх стен, потолка и пола, дававшие пристанище, но сковывающие похлеще самых тугих кандалов. И не было окна, в которое только что смотрел Аккерман, впитывая своим зрением образ ярко-голубой бескрайности. В этот момент он смотрел на то же небо, которое сейчас, однако, было заперто за толщей кучевых свинцовых туч, в свою очередь выглядывавших из-за верхушек дремучего ельника, окружившего его со всех сторон непроглядными стенами. Но кроме деревьев вокруг было нечто иное, что привлекло куда больше внимания Леви, чем безобидные ёлки.       Могилы. Одна за другой, ближайшие из них были разбросаны так, будто бы образовывали хаотичный и обезображенный круг, в середине которого стоял Аккерман, в то время как остальные монументы тянулись от самой этой окружности вплоть до ельника, пропадая где-то в глубине его черноты. Надгробные плиты безмолвными монолитами смотрели на него, загоняя в хрупкое окружение, из которого вырваться не составило бы и труда, но этого совершенно не хотелось, будто бы так и было надо. Взгляд сам скользнул вниз, заставляя Леви удивиться ещё на секунду. Вместо привычного облачения на нём было то, чего он так давно не видел. Жакет. Нашивка Разведкорпуса. Чёртовы крылья свободы, нёсшие когда-то целые ряды солдат в бой, ныне загоняли тёмные воспоминания в глубину мыслей Аккермана. Ладонь невольно схватилась за проклятый шеврон, во мгновение обжёгший грудь невыносимой резью прошлого. Ладонь?       Леви аккуратно разжал донельзя цепкие пальцы, осматривая свою ладонь так, будто бы она казалась ему сейчас совершенно чужой. Пальцы. Они все на месте, крепкие, а не те три хрупкие соломинки, что были у него каких-то пару мгновений назад. Кулак сжался сам собой, а Аккерман почувствовал то, чего давным-давно уже не ощущал. Силу. Наконец-то пальцы сжимаются крепко, наконец-то он чувствует стойкость в спине и ногах, ранее отзывавшихся лишь тупой болью, заглушённой и выброшенной в далёкую подкорку сознания настолько сильно, насколько позволяло привыкание к этому ощущению. Медленно, будто бы боясь спугнуть мгновения прежней силы, Аккерман опёрся ладонями о подлокотники коляски, прикладывая небольшое усилие, ровно такое, которое позволяло ему спрыгнуть с лошади в далёкие времена солдатской жизни.       И получилось. Коляска, ранее сочтённая чуть ли не за новую часть тела, осталась позади, позволяя наконец-то встать на свои собственные ноги, а не металлические колёса, выпрямиться во весь рост и расправить плечи. Впервые за столько лет с губ Леви сорвался тихий смешок, когда он опустил глаза к земле, смотря, как привычные высокие сапоги из официальной формы Разведкорпуса слегка промяли под собой сырую землю окружавшей его поляны, ограниченной только высокими тёмными елями. Пускай он и не мог до конца понять, где он, однако ощущение… самого себя, потерянное давным-давно, не могло не заставить сердце биться быстрее, словно чертоги со всеми запасными силами в раз раскрылись нараспашку, наполняя кровь так необходимой жизнью. Однако, несмотря на то, что Леви чувствовал себя как прежде живым, оставался один вопрос, который вновь ворвался в голову Аккермана свинцовой пулей, намертво застрявшей в сером веществе, и который требовал ответа.       Где он? С этим вопросом Леви резко поднял голову, осматривая всё своё окружение и особенно оглядывая те самые могилы, раскиданные то ли в хаотичном припадке, то ли с искусной точностью. Мотая головой по сторонам, как в старые-добрые времена, когда в экспедициях нужно было быть уверенным, что вокруг нет титанов, Леви внезапно для себя заметил табличку, стоявшую чуть поодаль от него, едва не доходя до границы импровизированного круга из могил. Подойдя ближе к деревянной доске, висящей на тонкой полусгнившей палке, которая каким-то чудом держала всю конструкцию, Леви присел на корточки, дабы прочесть, что на ней написано, однако толстый слой мха, пыли и чего-то растительного не позволял этого сделать. Капитан тут же достал из кармана платок, одним движением смахивая с на удивление устойчивой таблички слой мешающей грязи. Увидев надпись, Аккерман опешил. Не был удивлён, ошеломлён, а уж тем более напуган — скорее, просто оказался застигнутым врасплох. Одно лишь слово, написанное обшарпанной серо-красной краской, украшало прогнившую деревяшку.       «Цена».       Осознание подкралось так же незаметно, как незаметно подступает рвотный позыв у молодняка, которому впервые довелось увидеть, что на самом деле представляет из себя война против титанов. Аккерман резко обернулся, осматривая окружавшие его могилы. Он понимал, что он на них увидит, однако не спешил их пересчитывать. Боялся, что числа сойдутся. Но и стоять на месте он не мог. Ноги сами понесли его к ближайшей из могил, которая оказалась самой замшелой из остальных. Невзрачный и настолько неаккуратная надгробная плита, что казалось, будто бы кто-то просто взял и швырнул на могилу достаточно большой булыжник, выцарапав какой-то железкой имя погребённого. И имя… только увидев его, Леви тут же встал на место, словно вкопанный, вздох застрял в глотке, словно вставшая поперёк кость или вогнанный по рукоять кинжал. Имя, казавшееся давно забытым для всех, кроме него самого, ведь одно воспоминание о нём жгло похлеще раскалённого металла, а его упоминание было ярчайшим аргументом за то, насколько ужасающий мир окружал Леви с самого его детства.       Кушель Аккерман…       Его родная мать. Та, кто родила его несмотря ни на что. Та, кто даже при работе в борделе Подземного города находила в себе силы видеть в этом мире хоть что-то хорошее. К примеру, в Леви, от которого она не отказалась даже тогда, когда тянуть на своей спине ей становилось невыносимо тяжело. Самый родной человек, самый близкий человек, о чём говорят всем с раннего детства, — мать… Но даже такую женщину, что и во мраке искала в себе силы на улыбку, мир решил раздавить. Невесть откуда взявшаяся болезнь, ударившая по её и без тому слабому здоровью от вечной работы в чёртовом борделе, была суровой карой со стороны этого сгнившего мира. Но и тогда она не сдавалась, сражалась до самого последнего, мечтая вырастить Леви, воспитать его самостоятельно, но так и не смогла, в один день просто умерев во сне. Аккерман сжал кулаки, зубы заскрипели так сильно, что этот звук оглушал самого Леви. Он был так мал, когда это случилось. Сколько ему было? Ах, если бы он знал! Однако, Кушель была умна и знала, что объяснять своему ребёнку об устройстве этого мира, поэтому, когда мамочка испустила последний вздох в кровати, он уже знал, что впервые увидел смерть. Леви жалеет, что у него осталось мало воспоминаний о ней. Какие-то из них стёрлись под беспощадным давлением неумолимо текущего времени, какие-то Леви выбросил сам, думая, что так будет намного легче. Если бы он мог вернуться, он бы с радостью врезал бы себе хорошенько за это. Сейчас он мог многое отдать за то, чтобы вспомнить хоть что-то о ней. Вот даже сейчас. Пытается вспомнить, изо всех сил копается в своей голове. Лицо? Голос? Хотя бы то, как она касалась его, в попытке успокоить своё дитя? Ни-че-го… Кое-как, через силу, Леви оторвал взгляд от надгробного камня, тут же шумно вздохнув сквозь плотно сжатые зубы.       Почему трясутся руки? Почему так колотится сердце в груди? Это совершенно не его поведение, совершенно не его реакция. Он видел смерти, видел распотрошённые тела, видел, как желания и мечты в одно мгновение ока давятся о суровую правду реальности. Но сейчас… будто бы все эти события стёрлись из его памяти, оставив его перед этим камнем тем беспомощным юнцом, коим он был когда-то давно.       Леви уже понимал, что ждёт его дальше. Дальше его ждёт именно тот ад, через который он уже прошёл… только теперь он выглядит иначе. И через него нельзя прорваться насквозь, только пережить. Снова. Каждый. Момент. До последнего. Тряхнув головой с тихим рычанием, он быстро пошёл к следующей могиле, желая покончить с этим так быстро, насколько только можно. Каждая секунда, проведённая рядом с этими могилами, заставляла проживать всю его изуродованную извне жизнь снова и снова. Ощущение такое, будто бы с тебя заживо сдирают кожу, заливают в глотку расплавленную сталь, ломают каждую кость, заставляют пережить каждое полученное ранее ранение за одно мгновение. Но он был непоколебим. Однажды он уже прошёл через это всё.       Так что пройдёт снова.       Следующая могила была не такой заросшей, как могила его матери. Простая, но по-своему «изысканная»: вроде и обычное надгробие, но всяческие узоры, неумело нанесённые, казалось бы, обычным зубилом, и случайные сколы то тут, то там делали её несколько… суровой, будто бы лежащий тут человек пережил многое в своей жизни. И вправду, одного взгляда на имя захороненного хватило Аккерману, чтобы он понял, насколько точно передаёт надгробный камень характер своего «хозяина».       Кенни Аккерман.       Второй человек, с которым Леви довелось водить знакомство. С одной стороны, Кенни много раз пытался убить своего племянника по приказу Военной полиции, но именно благодаря нему Леви удалось выжить до самого конца. Кенни научил его, как в одиночку справляться в суровом мире Подземного города, готового раздавить любого, кто не будет достаточно готов к нему. А Леви не был готов и кто знает, как бы пошла его судьба, если бы Кенни не решился помочь ему тогда, когда тот нуждался в помощи больше всего. И всё же, он тоже ушёл… сначала сам, просто исчез, оставив мальчишку одного, а потом… Пускай Кенни и был матёрым убийцей, но и Леви не просто так прозвали сильнейшим солдатом человечества. Его смерть Аккерман лицезрел так же, как и смерть своей матери: тет-а-тет, когда никому нет дела до их двоих. Только к тому моменту капитан уже был закалён жизнью. Однако… видеть, как гаснет человек, даровавший тебе возможность жить, — это не меньшая боль, тем потерять близкого, даже несмотря на то, каким человеком был Кенни. Если бы не он, Леви бы тут не было. И лишь за это Аккерман был ему благодарен сполна. За то, что позволил выжить тогда, когда остальные просто прошли бы мимо.       Капитан невольно отвёл взгляд в сторону, слегка прикрыв глаза. А ведь это он убил Кенни… Да, может не он нанёс смертельный удар, однако поспособствовал этому именно капитан. Эдакая благодарность, которой ответил Леви на все те жестокие уроки жизни, которыми одарил его Потрошитель. Выбора не было, Кенни должен был умереть, чтобы Разведкорпус наконец выполнил свою миссию. Легче от этого, однако, не становилось. Но миру всё так же плевать. Аккерманом больше, Аккерманом меньше. Люди — разменная монета, а мир — набитый доверху кошель. Так что швыряться чужими жизнями, словно они ничего не значат, — настолько до осточертения привычная вещь, что от одной мысли об этом бросает в дрожь.       Леви сам не заметил, как ладонь своевольно приняла положение, которым «удобней всего познакомить маленький ножик с его новым другом, глоткой», как говорил Кенни. Уголок рта слегка дёрнулся. Совсем немного, малейшее движение, случившееся непроизвольно, почти что бессознательно, но как же много оно значило. Всё же, мастерство и привычки тяжело забыть… как бы порой сильно этого не хотелось.       Леви пошёл дальше. Ад не привык ждать — в его характере набрасывать на тебя волны дьявольщины, если ты сам не идёшь глубже в бездну. «Если человек не идёт в ад, то ад придёт к нему», — любимая присказка разведчиков, когда те всего лишь хотели провести один день без очередного ужаса. Но мир безжалостен. Всегда таким был.       Далее капитана ждали два надгробия, расположенных в настолько опасной близости друг к другу, что разросшиеся побеги мха сшили две плиты воедино. Одна из них была потрескана, где-то камень плиты уже осыпался, где-то пытался остаться крепким, но витиеватые росточки непонятного растения окутали её, расцветая небольшими белыми цветочками. Вторая же плита была вся искорёжена, верхняя часть была сломана, однако оставшаяся часть непоколебимо стояла, удерживаемая землёй и, скорее всего, тем самым мхом, что соединял его с другой плитой. Леви мельком взглянул на надписи на плите. Глаза мигом распахнулись так, как никогда в жизни, кулаки бессильно разжались, а ноги непривычно подкосились, однако капитан тут же взял себя в руки, стараясь оставаться сильным до самого конца.       Изабель Магнолия и Фарлан Чёрч.       С каждой секундой, проведённой здесь, Леви осознавал, что это место — сплошное издевательство. Каждая плита отзывалась лишь новой вспышкой боли где-то глубоко в голове, резала раскалённым лезвием по сердцу так, чтобы мучение растягивалось как можно дольше. И ведь это только начало пути…       Изабель… Каждое воспоминание о ней было тёплым огоньком радости где-то глубоко в душе Леви. Донельзя энергичная и шутливая девушка, которую не волновал этот жестокий мир до той поры, пока рядом были её близкие. Леви помнил. Помнил каждую затею, подкинутую этой неостановимой егозой, каждый проказнический всплеск её неукротимой души, каждую упрямую потугу сделать что-нибудь прямо сейчас… и каждую фразу «братишка Леви», сказанную ею с улыбкой, которую можно было увидеть только у неё. Ярчайший человек среди темнейших уголков Подземного города — именно такой была Магнолия… или такой её запомнил Аккерман. Но где-то в глубине своей прочерствевшей донельзя души он надеялся, что запомнил её без прикрас.       Фарлан был другим. Он был спокойным, рассудительным — эдакий противовес Изабель. Однако как же он терпеть не мог проигрывать — пусть он и признавал каждое своё поражение, в глубине души он терпеть не мог каждый момент своей слабости, этого у него нельзя было отнять. Говорил по делу, рассуждал здраво и, несмотря на все разногласия, оставался прекрасным другом как Изабель, так и Леви. Верил Аккерману настолько, что следовал каждому его слову без лишних вопросов. И эта вера… была по-своему опьяняющей. Когда есть кто-то рядом, кто настолько ценит тебя, что готов пойти за тобой через огонь и воду, через сталь и порох, через кровь и плоть.       И эта вера их и погубила. Леви мог обвинять кого угодно: Разведкорпус, заставивший под страхом заточения в темницу присоединиться к их рядам, того титана, который оказался в нужное время и в нужном месте, — но капитан понимал, что в их смертях повинен только он. Мог ли он поступить как-то иначе, чтобы спасти их? Кто его знает… В одном он был уверен точно — будь он рядом с ними тогда, когда этот титан их нашёл, всё могло быть по-другому. Но он не был рядом. Впервые за всё время, что он их знал, он не оказался бок о бок с ними. И именно в этот вечер они и погибли.       Аккерман помнил этот миг до мельчайших деталей, ведь он раскалённым клеймом отпечатался в его сознании. Дождь. Вязкая земля под ногами. Трясущиеся от адреналина пальцы, кое-как сжимающие рукояти мечей. Металлический смрад разбрызганной повсюду крови, проедающий пазухи в носу своей омерзительной навязчивостью. И то, что осталось от его друзей: верхняя половина тела Фарлана, валяющаяся на земле так, будто бы кто-то выбросил уже надоевшую тряпичную куклу, а Изабель… от неё осталась одна лишь голова, на лице которой сохранился последний миг её жизни — гримаса неписанного ужаса, откровенного отчаяния и искренного неверия в то, что это и вправду произошло.       Всепожирающий гнев. Затягивающее, словно вязкое болото, отчаяние. Омерзительные оковы беспомощной ярости в секунду сковали тело Аккермана в тот момент, когда он увидел своих самых ближайших людей, заливавших своей кровью землю под его ногами.       Но и эти оковы не продержались долго, через каких-то десяток секунд разлетевшись мириадом осколков, намертво впивающихся куда-то под кожу тяжёлыми воспоминаниями. Ведь именно тогда капитан почувствовал её. Силу. Тогда он увидел у себя в голове всё то, чего люди добиваются десятилетиями беспощадных тренировок и боевого опыта: как надо двигаться, куда надо бить. В ту секунду он перестал быть человеком, он стал Леви Аккерманом — сильнейшим солдатом человечества, вынужденным держать в руках мечи и умывать руки в реках крови до самого конца. Он и сам уже не помнит, как убил того титана. Знал только то, что, даже когда тварь перестала шевелиться, испускать хоть какие-то вздохи, он не остановился. Он резал. Рубил. Рвал на части эту тварь так беспощадно, как она разорвала его друзей. Нет, не друзей… Родных. Тех, кто заменил ему семью… и тех, кому ОН заменил семью.       — Спите спокойно… — через силу выдавил сквозь плотно сжатые зубы Леви, аккуратно проведя на удивление спокойными пальцами по потрескавшейся плите Изабель. — Сестрица Изабель… и братец Фарлан… Спасибо, что были рядом. До самого конца…       Кулаки сжались сами собой. И всё же, оглядываясь назад, он ощущал себя ещё более беспомощным, чем в момент их смертей. Потому что тогда он мог хотя бы разорвать того титана, дать волю силе и гневу, а сейчас…       Сейчас он мог только пойти дальше. Он нехотя отошёл от могил тех, кто ранее был для него роднее кого бы то ни было… а сейчас тех, кто давно остались в анналах истории и его памяти, которая помнит и дорожит каждым их словом, ведь это всё, что от них осталось.       Ноги сами повели его в сторону, всё глубже в безмолвный ад, который мучал не глубокими ранами, не кровавыми красками поля боя, не тяжестью предпринятых решений, а молчанием. Гнетущим молчанием тех, кто больше никогда не ответит. Следующие могилы… Леви, даже не смотря на них, понял, кто это. Ему даже не нужно было подходить ближе, чтобы прочесть имена лежащих здесь. Всё и без этого было понятно.       Ведь в одном месте было сразу четыре могилы. Лишённые изощрённых эпитафий и ненужных панихид, они стояли, смотря своими безэмоциональными каменными лицами кто куда. Одна из них была на удивление аккуратной по сравнению с предыдущими: не было мха и прочей растительности, которая будто бы пытается утянуть надгробия куда-то под землю, аккуратная надпись, выведенная, казалось бы, искусным мастером, отсутствие каких-либо сколов. Вторая — вся изукрашенная в куче узоров, какие-то чёрточки, будто бы кто-то отсчитывал что-то очень важное на этой надгробной плите. Третья — строгая, обычная надгробная плита, без всяческих вычурных надписей, как и четвёртая, стоявшая неподалёку и отличавшаяся лишь небольшим слоем грязи на ней.       Петра Рал, Оруо Бозард, Эрд Джин и Гюнтер Шульц.       Лёгкие сами выпустили весь воздух, что копился в них, в одном протяжном выдохе. Чёрные как смоль волосы невольно закрыли лицо, когда голова в ослабленной потуге понурилась, будто бы глаза вовсе не хотели наблюдать за картиной, оказавшейся перед ним. Четыре соратника, когда-то ставшие для него верными спутниками и близкими товарищами, — четыре безмолвные могилы, которые не таят в себе тех характеров, той слаженности и той ребяческой разнообразности, порождавшей десятки бытовых забав, когда титанов не было рядом, сейчас. «Элитный отряд Леви»… Самого капитана не раз раздражало это название. Его особенности и сила, позволявшие ему выходить живым из любой передряги, не означали, что и остальные смогут так же невредимо выбраться за ним. Да, эти четверо были одними из лучших солдат в Разведкорпусе, но им это не помогло. К тому моменту, когда ему довелось увидеть уже их кончину, капитан понял одну простую истину: он несёт смерть… только это смерть не знает, кого именно нужно убивать. Поэтому вокруг него умирают и страшнейшие из врагов… и преданнейшие из союзников. С одной стороны, все когда-то умрут, в этом нет никакой утайки, но… кто знает, может, если бы эти четверо не полезли в отряд Леви, может им довелось бы дожить до самой старости? Или прожить хоть сколько-то дольше, чем они прожили на деле…       Петра была добрейшей девушек из тех, с кем Леви довелось вести знакомство. Да, порой она была чрезмерно разговорчива, иногда — наивна, но её милосердие к остальным, доброжелательность ко всему отряду… и абсолютная беспощадность к титанам делали из неё незаменимого соратника. Даже сейчас, когда Аккерман перебирал все воспоминания о ней, он не мог вспомнить хоть что-то плохое, что она сделала нарочно или хотя бы случайно. Девушка, столь чистая и невинная, оказалась одним из сильнейших солдат в отряде, постоянно мечтала о том, как вырастет ещё сильнее в своём деле, как они наконец смогут освободить человечество от гнёта титанов. Но никто не смогу спасти её саму… Леви помнил, с каким откровенным шоком смотрел на её тело. В тот момент у него возникло ощущение, что кто-то взял и потушил само Солнце, ведь в одночасье мир рухнул в кромешную бездну, в которой было ни зги не видно. А ещё хуже стало в тот момент, когда капитану пришлось стоять перед её отцом, выслушивая, как он переживает за свою дочь, как рад, что она растёт в своём звании и никогда не сдаётся… и как нахваливает капитана, ещё не зная, что Аккерман лично приказал вышвырнуть тело Петры из повозки, так и не сумев вернуть её домой. Да, тогда не было выбора. Но отсутствие выбора не делает произошедшее более лёгким. Отсутствие выбора лишь сильнее макало Аккермана с головой в эту кучу дерьма, которую люди прозвали судьбой, которую они не в состоянии изменить. «А где Петра?» — вопрос отца, навсегда засевший в самой глубине души Леви, ведь он не мог ответить переживающему родителю, что его дочь, находясь под руководством «легендарного Леви Аккермана», умерла. Что Петры больше нет. И что она была оставлена там, откуда остальным пришлось бежать. «Не позволяй мертвецам утянуть тебя за собой», — сказал капитан, отдав приказ вышвырнуть тела погибших из повозки, чтобы титаны от них отстали. Сейчас эти слова едкой иронией звенели у него в ушах. Не позволять мертвецам утянуть тебя за собой — а сам? Стоит у их могил, перебирает каждое мгновение, пережитое вместе, медленно увязая в сырой земле… и собственной беспомощности.       Оруо был из хвастунов, но не из тех, кто пусто молет языком. Бозард был умелым солдатом с рекордами по убийству титанов, которыми не каждый мог похвастаться… а ещё он часто пытался пародировать Леви, чем не мало бесил Петру. Леви же находил это… раздражающим, но временами забавным, особенно, когда Рал в очередной раз пыталась убедить Оруо, что это бахвальство с нотками актёрского мастерства того не стоят. Девушка понимала, что такое безрассудное подражание может привести к плачевному исходу… и она была права. Леви не был уверен, как погиб Оруо, ведь прибыл на место лишь тогда, когда весь его отряд был уже мёртв, но было ощущение, что Бозард в приступе безудержного героизма или иступлённой жажды ненависти ринулся в бой, не сумев справиться с ситуацией. Он не был виноват в том, что не справился, — никогда не знаешь, что ещё подкинет мир, стоит тебе зазеваться или чересчур поверить в себя. По-доброму хвастливая гордость, излишне пародируемый скептицизм и бесконечное рвение в бой — это то, как можно кратко описать Оруо. Леви ценил его как преданного солдата, на которого Аккерман был готов положиться. Порой капитану казалось, что именно смерть Бозарда сделала его менее агрессивным и рвущимся в бой, ведь кто знает, может где-то там, в рядах кадетов, есть… были другие солдаты, ещё зелёный молодняк, которые так стремились стать «как Леви» — рубить титанов направо и налево, не боясь влететь в гущу событий под свист тросов и шипение газа из УПМ. Мало кто знает, какова война на самом деле, так что… может кончина Оруо и оставила такой неизгладимый след на Леви. А может и нет, но одно он знал точно — была бы возможность вернуть этого нахального гордеца обратно, Аккерман нырнул бы в самую глубину, лишь бы вытащить его оттуда. Как и остальных, тех, кто погиб по его вине…       Второй капитан элитного отряда, Эрд Джин. Мало кто мог заслужить такое доверие от Леви, чтобы быть назначенным вторым капитаном отряда, в котором Аккерман главный. А вот Эрд сумел… Он был умелым тактиком, хорошим воином и уверенным лидером, так что капитану было не трудно доверить ему обязанности второго командира. И в отряде он играл не меньшую роль — по крайней мере, шпынял Петру и Оруо, которые раз за разом устраивали сцены на почве успехов в рядах Разведкорпуса, а с Гюнтером они и вовсе были почти как братья. Шульц был умён даже получше Эрда, а его извечный скептицизм и желание докопаться до истины стали решающими факторами, почему Леви выбрал его в свой отряд. Выбрал…       Леви тяжело вздохнул, вновь оглядев все четыре могилы. Он выбрал их сам. Доверившиеся солдаты, готовые идти за легендой до самого конца… вскоре и встретили этот конец в глубоких потёмках Леса гигантских деревьев. Аккерман осознавал, что не в его силах выбирать, кто будет жить, однако именно он выбрал, кто из солдат пойдёт на смерть. Мог ли он что-то сделать? Нет. Выбери он других — другие бы пошли на смерть, это замкнутый круг без возможности выбраться из него. Быть с ними до самого конца вперерез приказам? Может это бы их и спасло… но тогда умерли другие. Выбора не оставалось. Как и всегда в этом треклятом мире, в котором выбор скорее роскошь, чем вседоступная опция.       Капитан сжал кулаки настолько сильно, что костяшки побелели, а ногти чуть ли не до крови впились в ладони. Леонхарт под личиной Женской Особи хорошо постаралась над его людьми. С настолько феерической точностью, с какой не каждый натренированный убийца справится, и невообразимой жестокостью, к которой не прибегают и разъярённые звери, расправиться с его людьми — поступок откровенно храбрый… и безумный. Будь его воля, если бы не благополучие Эрена сначала и важность такого пленника потом, он бы разорвал её на куски так, как поступил и с титаном, расправившимся с Магнолией и Чёрчем. Сделал бы всё возможное, чтобы она отплатила за совершённое. Конечно, со временем ярость угасла, словно тлеющие угольки в закромах костра, но до сих пор видеть её лицо, как она ходит с остатками Разведкорпуса, как ни в чём не бывало… Может, она и вправду изменилась, Аккерман знать не мог. Но и прощать её он не собирался. Эта рана на всю жизнь, а из слов панацею, увы, не выведешь.       Настало время идти дальше. Память о павших жгла мозг похлеще крепчайшего пойла, но что из этого губительнее — зависит исключительно от количества. Леви готов был поклясться, что мёртвых лиц в его голове столько, сколько хватит на моральное убийство целой армии, однако он оставался стойким. Стоял до последнего, не опускал оружия, не прекращал сражаться. Зачем? Возможно для того, чтобы не посрамить память павших. А может потому, что не знал, как жить без вечной борьбы.       Следующее надгробие было больше остальных, более… значимая, массивная. Леви и раньше, с самого начала, как оказался тут, её приметил, но подумал, что это просто другая форма памятника, ничего особенного. Сейчас же он понимал, что все могилы здесь непросты. И если этой выделено такое надгробие, значит в этом есть какой-то смысл. Выше, чище, аккуратнее — этот памятник выделялся на фоне остальных. Но не только это делало его особенным — имя тоже взбудоражило душу Леви, пробуждая глубокие воспоминания от самого начала его пути в Разведкорпусе до самого его конца.       Эрвин Смит.       Аккерман громко вздохнул через нос, ощущая в воздухе аромат окружавших трав, сырой земли и чего-то… металлического, будто бы всё до последнего камня здесь было пропитано кровью насквозь. Эрвин Смит… Как же много вызывало это имя в душе Леви. Человек, который даровал ему шанс пустить свою силу в нужное русло помощи человечеству… Или человек, который заставил Аккермана выбирать между двух клеток: тюрьмой, в которой он гнил бы очень долго не в состоянии что-либо сделать, и Разведкорпусом, который, как ходила тогда волна, не терпит отставок, ведь в нём «служат до самой смерти». С одной стороны, Леви стоило бы обвинить Смита во всех смертных грехах: от жертвования тоннами солдат в угоду собственных идей и мыслей, вплоть до виновности в смерти почти всех, кто лежал в могилах до его собственной. Но… он не мог позволить себе столько отвратительного поступка, хоть и понимал — Эрвин был дьяволом. Но этот дьявол привёл их к победе. Ценой множества жизней. Ценой сломанных судеб, разбитых душ и ценой собственной головы… Однако, не будь Эрвина, вряд ли они чего бы добились. Леви задумался, мысленно перебирая все воспоминания о бывшем командоре. Как он мог его охарактеризовать? Личным тюремщиком? Слишком жестоко, пусть Смит и славился своей безжалостностью в сторону своих же солдат, которых он был готов пускать на смерть пачками. Начальником? Суховато. Слишком однобоко для того многозначного человека, как Эрвин. Друг?.. Может и так. Только Леви не припомнит, чтобы он мечтал об убийстве своих друзей, а вот с Эрвином… Прошло много времени, прежде чем Аккерман смог отбросить эту идею. И всё же. Кто для него Эрвин? Леви мотнул головой, понимая, что невозможно личность Эрвина уложить в одно слово, в один ярлык. Он слишком… неоднозначен. Однако капитан точно мог сказать, что Смит сыграл в его жизни немалую роль, огромную роль, на самом-то деле. И что бы Леви не думал об этом, этого уже не изменить… Но для него было честью бороться бок о бок с таким командиром, мелкими шажками приближая человечество к победе.       Рука машинально поднялась, проводя по краю надгробия одними лишь кончиками пальцев. На удивление чистое, оно при касании оставило после себя странное ощущение какой-то тёплой ностальгии где-то в глубине души. Даже прощание у них не задалось: «Откажись от своих мечтаний и умри». Леви никогда не был гениальным оратором, не умел изощрённо складывать слова во что-то красивое и донельзя запоминающееся, но сейчас он понимал, как много невысказанного осталось между ними двумя. И хоть тогда момент не представлял возможности для долгого монолога на прощание, но и так просто оставлять его один на один со смертью было по-своему жестоко. Хотя, как там говорил Эрвин? Его крик, прорывавший поле боя у Шиганшины, который услышал даже Леви, в этот момент перерезавший шеи титанов: «Мои солдаты не трясутся от страха, встречаясь лицом к лицу с жестокостью этого мира!». День, когда человечество вернуло стену Мария… и день, когда Разведкорпус перестал быть прежним.       Внезапное осознание прорубило мысли, тут же вышвырнув их куда-то восвояси и заполоняя лишь собой всё сознание капитана. А ведь не только Зик приложил руку к убийству Эрвина. Выбирая, кому вколоть треклятую ампулу спиномозговой жидкости: Армину или Эрвину — Леви выбрал первого, обрекая своего боевого товарища на верную смерть. И вправду поверил в то, что Армин будет полезней Разведкорпусу, чем Эрвин? Вряд ли. Скорее, стремился даровать Смиту покой, который тот заслужил. Но упокоилась ли его душа, так и не достигнув цели, к которой тот стремился всю свою жизнь? Леви не мог ответить. И не хотел бы знать ответа.       Отвернувшись от могилы Эрвина, Аккерман внезапно обомлел, увидев следующее надгробие, которое его ждало. Оно выглядело донельзя знакомым, пускай и выглядело абсолютно обычным, как и все другие надгробия на кладбищах Парадиза, но от этого веяло чем-то… примечательным, запоминающимся. Леви быстрым шагом подошёл к надгробию, тут же взглянув на имя и мигом встав в ступор. Всё встало на свои места.       Саша Браус.       Теперь-то Леви понял, откуда он знал это надгробие. Пускай он и не смог увидеть его лично из-за необходимости в кортеже Зика, но он помнил то отчаяние, ту тоску и бессильную ярость в глазах остальных, когда они поняли, что Браус умерла. Девушка была яркой, простодушной донельзя, но в этом и была её красота. Пускай Леви и считал её временами донельзя наивной и прожорливой, думая, что это станет препятствиями в её выживании… всё же, он осознавал её ценность. Для отряда Саша была душой, верной подругой, которая пойдёт за тобой всегда, которая будет благодарна за любую мелочь и которая будет готова слушать… или наоборот — говорить без умолку, если в этом будет толк. Её храбрость и отчаянность порой удивляли даже самого Леви, не говоря уже про остальных солдат. И её смерть… Аккерман был уверен, это стало началом конца. После смерти Браус всё полетело в бездну. Йегеристы подняли восстание, Эрен решил устроить массовый геноцид, а сам капитан стал блеклой пародией на самого себя после взрыва громового копья… Леви понимал, что это никак не связанные друг с другом события, но всё же та, кто давала новому отряду Леви душу, та, кто своей простотой поддерживала остальных… Именно её смерть сломила остальных. Для каждого она была больше, чем просто подругой. Многие видели в ней верную сестру, семью в рядах Разведкорпуса, когда собственной семьи они не видели уже долгое время… или когда её вовсе не стало.       Аккерман плотно сжал зубы. Первая и единственная, кто погиб в его личном отряде после формирования нового состава. Шальная пуля, которую мог поймать любой другой солдат, но поймала именно она. Здесь не было никакой вины Леви, он это понимал, но на душе всё равно было омерзительно. Не тошно, не тяжело, не темно, а именно что омерзительно. Каждая душа подопечного, близкого или родного висела за его плечами. Он не мог их видеть, но был готов поклясться, что их тени раз за разом падают на него, а иногда и окутывают, когда в очередной поток сознания вплетается давнее воспоминание, режущей болью отзывающееся на сердце так же, как и в первый пережитый раз.       Взгляд сам отвёлся в сторону. Последняя могила, замыкающая круг из надгробий, но от этого осознания не было легко. Кончится ли ад, когда он вспомнит о том, кто сейчас здесь под землёй? Или у него появится продолжение? Новые могилы? Новые смерти? Что он вообще тут забыл? Почему проживает каждый миг заново? Ответов не последовало, да и самостоятельно в голову ничего не приходило.       Леви подошёл ближе к замыкающему надгробию. Она была покрыта сажей, грязью, мхом, но при этом на самом камне были нацарапаны какие-то буквы, зарисовки, будто бы чертежи. Взгляд метнулся к имени, увидев которое Леви не смог сделать ничего, кроме как закрыть глаза и тихо хмыкнуть. Не злобно. Не насмешливо. Не грустно. Скорее… понимающе.       Ханджи Зоэ.       — Четырёхглазая, — с лёгкой хрипотцой произнёс Леви, вновь оглядывая её надгробие, — Даже тут всё исписала… И, как обычно, грязно… — тоскливый смешок сам вырвался из глотки, когда Леви помотал головой, словно раскачивая вихрь воспоминаний о своей старой-доброй подруге. Изобретатель до мозга костей, странная, чуть ли не безумная, обожавшая титанов, казалось бы, больше собственной жизни. Если бы Леви назвал её «необычной», то это звучало бы как самое грубое преуменьшение действительности, которое когда-либо было задокументировано человечеством. Не было на землях Парадиза человека, кроме неё, кто бы так сильно любил титанов, являющихся машинами для убийств и пожирания людей. Но всё же… Всё же она была незаменимой. Она сделала для Разведкорпуса и для всего человечества куда больше, чем можно себе представить. Она выявила слабые места титанов, она изучала их природу настолько тщательно, настолько пристально, что узнала всех их секреты, до которых смогла докопаться. Леви помнил, как изначально его это раздражало: этот фанатизм по титанам, граничащий с безумием, и связанная с ним же безрассудность. Однако… чем больше он её узнавал, тем крепче становилась их дружба. И Аккерман ценил эти взаимоотношения так сильно, как только мог. И Ханджи тоже, ведь она собственноручно спасла его тогда, когда от него, по большей части, осталось лишь дымящееся тело, искорёженное от взрыва. Она спасла его. Не наоборот. Будучи под прицелом у йегеристов, она всё равно рискнула, чтобы помочь ему. Именно благодаря ей он сейчас находится здесь, вкушая до боли горький вкус прошлого. Её смерть стала, по мнению Леви, последним гвоздём в крышку гроба Разведкорпуса. Да, он ещё формально существует, но… его безумное рвение в лице Ханджи пропало. Можно найти хоть какую-то замену мозгам и стратегии Эрвина, найти кого-то, кто будет хоть на десятую долю так же эффективен и безжалостен, как Леви… но никогда не найти тот сумасшедший двигатель, тот локомотив безудержного прогресса и отпетого энтузиазма, который приносила в ряды Разведкорпуса Ханджи.       Леви тихо усмехнулся. Не было ничего смешного, просто воспоминания о «четырёхглазой» всегда были… особенными. И даже её смерть… всё было в духе Зоэ. Полететь одной на целую армаду Колоссальных титанов, повалить нескольких из них, гореть, но сражаться до самого конца, чтобы позволить другим сбежать, — это то, как могла поступить исключительно она. Аккерман помнил, как однажды, в один спокойный вечер, Арлерт рассказывал у костра какую-то байку, вычитанную им в книге. Якобы был раньше какой-то гений, который стремился полететь на само Солнце, но, подлетев к нему слишком близко, тот просто сгорел… как и Ханджи. Но она горела всегда. День ото дня Зоэ горела своим рвением, горела любовью к титанам, горела своими исследованиями. И под самый свой конец она решила, что сгореть будет намного лучше, чем угаснуть.       Аккерман встал напротив надгробия, оценивая свысока могильный камень так, будто бы он был чем-то поистине важным, чем-то, что являлось неотъемлемой частью всей его жизни. И это было так. На самом деле так. Леви аккуратно присел на корточки возле надгробия, вновь поднимая руку и проводя пальцами по покрытой саже поверхностью. Где-то там, за этими буквами, так удачно сложившимися во что-то родное, могла и вправду таиться Зоэ, которую потеряло человечество? Которую… он потерял? Ханджи наверняка бы ответила что-то на подобии: «Это не научно, хотя…», — тут же начиная перебирать множество теорий у себя в голове, что-то тихо хихикая себе под нос. Леви бы тоже не поверил, скажи ему кто-нибудь такой бред. Но ради неё… ради неё он готов был поверить.       Ради них всех.       Леви быстро встал, резко развернувшись на пятках, и быстро вернулся в центр своеобразного круга из надгробий, тут же оглядываясь по сторонам.       — И к чему это всё?! — внезапно громко сказал он куда-то в пустоту окружающего его ельника, — Чтобы пережить всё это снова? Чтобы осознать, что я не смог защитить тех, кто для меня что-то значил? Я знаю это! И помню каждый день… — последняя фраза далась несколько тяжело для него. А ведь и вправду… Каждый день, который ему доводилось прожить он то и дело вспоминал их. Беря в руки осточертевшую газету, в которой никогда не напишут что-то интересное, Леви сам не замечал, как его мысли сами переносились к ним. Каждый раз, проезжая на коляске по чужой земле, смотря через чужое окно на чужое солнце на чужом небе, он думал о них. О том, как безмолвно счастлив он был, проводя время с теми, кого уже нет. О том, как он молчал, хотя каждый раз ему было что сказать тем, кого он по-настоящему ценил. О том, как он мог поступить иначе, чтобы спасти хоть кого-то из них…       — Неужели вспоминаешь? — послышался до боли знакомый голос где-то за спиной, от звучания которого Леви мигом встал в ступор. Он никогда не чувствовал себя… растерянным, но сейчас он искренне не знал, что делать. Боялся, что стоит ему развернуться, так он спугнёт момент, нечаянно прогонит говорящего или как-то развеет весь этот сон, кажущийся страшнейшим из кошмаров.       Но он всё же обернулся. Резко, как позволяла его нынешняя форма, и быстро, как только научил его боевой опыт. Глаза мигом распахнулись от увиденного, глоток воздуха встал поперёк горла горьким комом, а пальцы едва заметно затряслись.       — Вы?.. — только и вырвалось тихое удивление из приоткрытого в ошеломлении рта.       Ханджи, Саша, Эрвин, Гюнтер, Эрд, Оруо, Петра, Фарлан, Изабель, Кенни, Кушель — все они стояли прямо перед ним. Каждый из них. Ханджи скрестила руки на груди, смеряя Аккермана дружелюбным взглядом; Саша тут же отдала честь, не скрывая широкой улыбки; Эрвин с лёгкой ухмылкой слегка кивнул своему верному капитану, с которым они прошли не один десяток битв; весь отряд Леви при его взгляде вытянулся в струнку, словно на утреннем равнении, но не смогли сдержать лёгких смешков; Фарлан махнул рукой, будто бы подзывая к себе, а Изабель активно замахала обоими ладонями, ярко приветствуя своего «братца»; Кенни в своей манере усмехнулся, крутя блестящий в слабом свете нож; и Кушель… Леви видел её лицо, слышал её голос, просто осознавал, что это его родная мать. Прямо сейчас. Прямо перед ним. Без всякой пелены времени, затягивающей далёкие воспоминания. Безо всяких преград. Такой, какой он её помнил давным-давно, будучи совсем безобидным юнцом: красивая, стойкая… и улыбающаяся так ярко, что в Подземном городе её улыбка могла спокойно заменить солнце…       — Конечно мы! — добро произнесла Кушель, и Леви невольно отшатнулся назад, словно от тяжёло удара. Её голос… Он слышал её голос. Тот самый, что пел спокойные колыбели тогда, в далёком прошлом. Тот самый, что рассказывал об опасностях. И тот самый, который заливался звонким смехом, когда ребёнок сделал очередную глупость, чтобы порадовать уставшую мать…       — Но… как? — только и протянул Леви, пытаясь осознать всё происходящее. Все те, кто давно покинул его, стояли прямо сейчас перед ним. Живые. Дышащие. Переглядывающиеся. Будто бы ничего и не было…       — Чисто в теории, можно было бы предположить… — тут же начала Ханджи, однако мигом замолкла, поняв, что этим она ничего не объяснить. Здесь нельзя было найти объяснения. И Леви это понимал. Но сейчас, когда ему выдалась такая возможность…       Он не мог её потерять.       Сам того не понимая, Леви рухнул на одно колено, склоняя голову в почтительном жесте перед всеми стоящими перед ним, чем вызвал непонимающие взгляды с их стороны, а после тяжело вздохнул, будто бы и на это ему требовались титанические усилия, и…       — Простите меня… — сдавленно сказал он, медленно поднимая взгляд слегка прикрытых глаз. — Я подвёл вас… Каждого из вас. Я мог бы что-то сделать, мог бы защитить, мог бы…       — Подвёл? — внезапно подала голос Изабель с громким смешком. — Не неси пургу, братишка! Ты никогда нас не подводил.       — Вы сделали для нас всё, что смогли, капитан, — добавила Петра, прижимая ладони к своей груди и легко, но так тепло улыбаясь, как умела только она.       — А в некоторых случаях бездействие было верным решением, — несколько грустно хмыкнул Кенни, но всё же подмигнул Леви в приободряющем ключе.       — На деле, вы нас и спасли, капитан! — внезапно подала голос Саша, громко хохотнув.       — Что? — непонимающе переспросил Аккерман, тут же окидывая взглядом всех присутствующих. Он их… спас? Но как?       — Здесь мы… живы, — размеренно произнёс Эрвин, обведя рукой окружавшую их поляну, могилы и ельник. — И пребываем в добром здравии.       — Пускай здесь немного и мрачновато, на мой вкус… — глухо хихикнула Ханджи себе под нос, тут же тепло взглянув на Аккермана. — Но тут всё же лучше, чем в забвении. Намного лучше.       — И пока вы будете помнить о нас, капитан… — подтвердил Оруо, вальяжно махнув рукой.       — Мы будем жить… — закончила его фразу Кушель, с искренней любовью взглянув на своего сына так, как только мать может смотреть на своё дитя. С той лаской и заботой, которую не ждёшь от этого жестокого мира, но которую можешь получить лишь от одного человека, проживающего в нём…       — Всегда! — единогласным хором прогремело последнее слово так сильно, что сама земля содрогнулась, а мир весь потемнел, закружился, тут же проваливаясь в густую и всепоглощающую темноту. ***       — Господин Аккерман! — внезапно, словно гром среди ясного неба, прозвучал мальчишеский голос, выдернувший капитана из своих размышлений. Аккерман резко дёрнулся, тут же услышав знакомый металлический скрип. Опустив свой взгляд, Леви увидел нынешнего, настоящего себя: белая рубашка, чёрные брюки, исхудалое тело от постоянного бездействия и старая-добрая инвалидная коляска, ставшая ему почти что как родная. Всё вернулось на круги своя…       — Господин Аккерман! — дверь с протяжным скрипом раскрылась нараспашку, а внутрь тут же заглянула светлая голова Фалько. Лучезарные глаза ярко горели, а на лице была лёгкая жизнерадостная улыбка. И всё же, как бы мир не был жесток, Леви всегда удивляло, что находятся люди, которые могут улыбаться несмотря ни на что.       Фалько зашёл в комнату, тут же направляясь к бывшему капитану, неподвижно сидящему в своём кресле.       — Ну что, как вы тут? — добро спросил Грайс, однако его выражение лица в миг омрачилось, когда он взглянул на лицо Аккермана, словно он увидел на нём что-то страшное. — Господин Аккерман, вы что… плачете?       Леви непонимающе взглянул на мальчонку, а затем резко осознал. Почувствовал едва ощутимую влагу на щеках, медленно скатывающуюся куда-то к подбородку. Исхудалые пальцы сами потянулись к влажной коже, проводя по ним одними лишь подушечками и поднося их к своим глазам. И вправду, пальцы были влажные. Когда он плакал в последний раз? Так сразу и не вспомнишь… Но точно был один случай, когда они остановили Дрожь земли. Тогда, сквозь завесу оседающей пыли, ему показалось, что он видит…       Их.       — Да, — неожиданно для Фалько признался Аккерман, быстрыми движениями стирая слёзы со своих щёк, словно их вовсе не было, — Вспоминал старых товарищей. Позволил себе… предаться чувствам, — тяжело вздохнул он, отводя взгляд куда-то в сторону. Фалько вновь улыбнулся, но уже… теплее и сдержаннее, чем раньше.       — Скучаете? — внезапно спросил Грайс, чем поставил Леви в ступор. Капитан немного помялся, но всё же ответил:       — …да. Каждый день, — после этих слов, которые дались ему особенно тяжело, бывший капитан повернул голову к окну, наблюдая, как солнце, только что ярко светившее в небе, медленно заходит за горизонт, окрашивая небесное полотно в яркие красно-оранжевые тона. И пусть Леви сказал правду, что скучал по товарищам каждый день, сегодня одно он понял наверняка.       Пока он их помнит, они всегда будут рядом…