Часть 1

Яшма Поражение. Это слово было ядом, разъедающим саму суть ее бытия. Оно не звучало, оно вибрировало в ее самоцвете, холодное и острое, как осколок. Она, Яшма, совершенный продукт Земли, выкованный в грязи этой жалкой планеты, чтобы стать эталоном воина-Кварца, была повержена . Не в славной битве, не клинком легендарной Розы Кварц, а... этим. Этим нелепым, бесстыдным слиянием . Две дефектные части, притворяющиеся чем-то целым, оказались сильнее ее безупречной формы. Унижение жгло жарче, чем ядро умирающей звезды. Ее тело, созданное для сокрушения врагов Алмазов, гудело от нерастраченной ярости, от бессильного гнева. Мягкий песок под ногами казался насмешкой над ее твердостью, над ее несокрушимостью, которая только что рассыпалась в прах. Кристальные Самоцветы — эти отбросы, эти предатели — стояли там, потрепанные, но победившие. А она была одна. Перидот, трусливый техник, забилась в обломки корабля. Корабль, их единственный путь домой, превратился в груду бесполезного металла. Ей нужна была сила. Не просто ее собственная, которой, как выяснилось, было недостаточно. Ей нужно было преимущество. Тактическое превосходство, которое позволило бы ей стереть ухмылки с их лиц. И тогда ее взгляд, полный ярости, нашел ее. Ляпис-Лазурит. Самоцвет терраформирования, водяная ведьма с силой, способной укротить океан . Она стояла поодаль, хрупкая на вид фигура с пустыми, зеркальными глазами, которые, казалось, отражали не окружающий мир, а бесконечную пустоту внутри . Яшма не видела в ней личность. Она не видела союзника или товарища. Она видела оружие . Нестабильное, да. Эмоционально хрупкое, без сомнения . Но невероятно мощное. «Слейся со мной!» Слова вырвались из нее, грубые и требовательные, как приказ. Это было противно всему, во что она верила. Слияние — уловка для слабых, отчаянная мера, чтобы компенсировать собственную неполноценность . Но сейчас она была в отчаянии. Честь, кодекс воина — все это отошло на второй план перед лицом жгучего унижения. Победа. Вот что имело значение. Любой ценой. Она видела колебание в тонкой фигуре Ляпис. Видела, как ее взгляд метнулся к мальчишке, к этому абсурдному гибриду, этому Стивену. Он был ее слабостью. Яшма надавила, используя эту слабость как рычаг. «Они тебе не доверяют. Они тебя ненавидят. Ты для них всего лишь пленница». Каждое слово было рассчитанным ударом, нацеленным на трещины в ее решимости, на ее изоляцию и страх . И когда Ляпис-Лазурит, наконец, протянула ей руку, на ее лице было выражение, которое Яшма не смогла или не захотела прочитать. Не страх. Не ненависть. Что-то холодное, решительное и абсолютно пустое. Яшма не придала этому значения. Она получила то, что хотела. Силу. Она схватила протянутую руку, и мир взорвался ослепительным светом. Ляпис Страх. Это было первое и единственное чувство, которое она знала так долго. Холодный, липкий, всепроникающий страх, который был ее спутником на протяжении тысячелетий. Сначала в зеркале, где ее мир был бесконечным, беззвучным повторением чужих лиц и голосов, а ее собственный крик тонул в тишине . Потом — на этом корабле, снова пленница, снова инструмент в чужих руках . Яшма. Это имя стало синонимом ее новой тюрьмы. Грубая, жестокая, не видящая в ней ничего, кроме средства для достижения цели . И вот теперь, на этом проклятом пляже, она снова была в ловушке. Между Кристальными Самоцветами, которые не доверяли ей, которые смотрели на нее с опаской и жалостью , и солдатом Родного мира, который ее презирал. Она хотела только одного — уйти. Исчезнуть. Вернуться домой, даже если дом больше не был ее домом. Но путь был закрыт. Стивен. Его маленькая фигурка была единственным якорем в этом шторме отчаяния. Он был первым, кто увидел в зеркале не вещь, а ее. Он освободил ее. Он исцелил ее самоцвет. Он был единственным, кто проявил к ней доброту без скрытых мотивов, без желания использовать ее . И теперь он был в опасности. Эта оранжевая громадина, эта Яшма, хотела причинить ему боль. «Слейся со мной!» Предложение Яшмы прозвучало как удар грома в тишине ее страха. Слияние. Акт единения, доверия, синхронности. С ней? С ее тюремщиком? Это было омерзительно. Абсурдно. Невозможно. Но потом... потом пришла мысль. Холодная, острая и ясная, как осколок льда в ледяной воде. Мысль, рожденная не из надежды, а из бесконечной, накопленной за тысячелетия боли. Яшма видела в ней оружие. Что ж, она станет им. Но не так, как того хотела Яшма. Она посмотрела на Стивена, на его испуганное, но решительное лицо, и в этот момент приняла решение. Это не было решением воина. Это было решение заключенного, который вдруг понял, как запереть своего тюремщика в той же камере. И не просто в камере, а в камере, созданной из ее собственной боли, из ее собственной сущности . Она протянула руку. Улыбка, появившаяся на лице Яшмы, была хищной и торжествующей. Она не видела ловушки. Она видела только приманку. Когда их пальцы соприкоснулись, ее мир не взорвался. Он схлопнулся в одну точку. Сознание Яшмы хлынуло в нее — поток необузданной ярости, уязвленной гордыни, презрения и жгучего унижения . Это было похоже на то, как если бы в тихий, неподвижный пруд ее разума бросили раскаленный добела метеорит. Но под этой огненной яростью Ляпис почувствовала кое-что еще. Силу. Невероятную, необузданную физическую мощь . И она потянулась к ней, не чтобы разделить ее, а чтобы захватить. Яшма Слияние было чистой, незамутненной эйфорией. На одно короткое, ослепительное мгновение. Сила Ляпис хлынула в нее, холодная и безграничная, как сам океан, смешиваясь с ее собственной огненной мощью Кварца. Их физические формы растворились, свет поглотил их, и из этого света родилось нечто новое. Нечто огромное. Могущественное. Совершенное. Она была Малахит . Она ощущала четыре мощные руки, готовые сокрушать. Она чувствовала, как из ее спины прорастают крылья, сотканные из чистой воды, трепещущие от заключенной в них силы . Она чувствовала свою увеличенную массу, свою подавляющую мощь, которая заставляла землю дрожать. Она посмотрела на Кристальных Самоцветов, и они показались ей такими маленькими, такими незначительными. Насекомыми. Торжество было абсолютным. Она победила. Она использовала их собственную грязную тактику против них и стала сильнее, чем они могли себе представить . «Теперь посмотрим, как вы справитесь с этим!» — мысль была ее, но голос, прозвучавший в реальности, был искаженным, двойным, резонирующим эхом двух сознаний . И тут все пошло не так. Она потянулась, чтобы нанести сокрушительный удар, но ее новые, мощные руки не подчинились. Вместо этого они замерли в воздухе. Она почувствовала... сопротивление. Не снаружи, а изнутри. Холодное, непреклонное давление, исходящее от другой половины их общего сознания. От Ляпис. Что ты делаешь? — мысленно прорычала она, ее эйфория мгновенно сменилась недоумением и гневом. Ответом было не слово, а ощущение. Ощущение ледяной воды, смыкающейся вокруг ее ментальных конечностей, просачивающейся в ее волю. Она увидела, как водяные крылья за их спиной перестали быть крыльями. Они превратились в цепи. Тяжелые, массивные цепи из воды, которые обрели сверхъестественную твердость. Они обвились вокруг их общих рук, их торса, сжимая, сковывая, парализуя . Паника, чуждое и отвратительное чувство, уколола ее впервые за столетия. Она боролась, напрягая всю свою волю, всю свою кварцевую мощь, пытаясь разорвать эти путы. Но это было все равно что пытаться голыми руками остановить океанский прилив. Воля Ляпис была не твердой и ломкой, как у Яшмы, а текучей, всепроникающей . Она не ломала ее защиту — она просачивалась сквозь нее, заполняя каждую трещину, замораживая изнутри. «Я сделала это не для того, чтобы ты победила», — прошелестел в их общем сознании голос Ляпис, полный холодной, мстительной ярости, которая была страшнее горячего гнева Яшмы. «Я сделала это, чтобы ты проиграла. Навсегда». Водяные цепи затянулись с невероятной силой, и гигантское тело Малахит рухнуло на колени, вздымая тучи песка. Яшма почувствовала, как контроль ускользает от нее, как ее собственное тело, усиленное слиянием, становится ее тюрьмой. Она видела глазами Малахит, как Ляпис, ее половина, посмотрела на Стивена и сказала: «Я делаю это для тебя». А потом океан поднялся им навстречу. Или, вернее, они упали в него. Ляпис тащила их обоих вниз, в темную, холодную бездну. Яшма кричала в их общем разуме, ее крик был криком ярости, предательства и ужаса, но он был поглощен ревущим потоком сознания Ляпис и давящей толщей воды. Она попала в ловушку. Ловушку, которую сама же и спровоцировала. Ляпис Контроль. После тысячелетий абсолютного бессилия это чувство было ошеломляющим, пьянящим и ужасающим одновременно. Она ощущала ярость Яшмы как ревущий пожар внутри их общего сознания, но она была океаном. Она могла поглотить этот пожар. Затушить его. Утопить . Создание цепей было инстинктивным, почти рефлекторным. Она взяла свою силу, свою гидрокинетическую сущность, и придала ей форму своей боли. Форму своей тюрьмы. Каждое звено было выковано из воспоминаний о неподвижности в зеркале, о беззвучном крике, о бесконечном одиночестве . Теперь эти цепи сковывали не ее, а их. И в этом была извращенная, ужасная справедливость. Она была в ужасе. В ужасе от того, что она делает, от той чудовищной сущности, которой они стали. Малахит была нестабильной, агонизирующей. Ее тело было полем битвы двух ненавидящих друг друга воль . Но она также чувствовала пьянящее, темное удовлетворение. Она, Ляпис, которую все считали слабой, сломленной и уязвимой, теперь держала в плену «идеального Кварца», совершенного солдата Родного мира . «Мы теперь Малахит», — слова сорвались с ее губ, и это была не констатация факта. Это была клятва. Клятва вечного заключения . Она потянула их вниз. Океан приветствовал ее, свою хозяйку. Вода была ее стихией, ее убежищем. Теперь она станет их общей тюрьмой . Давление росло с каждой секундой, с каждым метром погружения, сокрушая их физическую форму. Темнота сгущалась, поглощая свет с поверхности. Для Яшмы это был ад. Для Ляпис... это было почти похоже на покой. Тишина. Отсутствие мира, который причинил ей столько боли. Она чувствовала, как Яшма борется внутри их разума. Ее ярость была как таран, бьющий по стенам их ментальной тюрьмы. Она кричала о чести, о своем Алмазе, о предательстве, о слабости. Ляпис слушала это с холодным, отстраненным безразличием. Теперь ты почувствуешь то, что чувствовала я, — подумала она, позволяя этой мысли просочиться в сознание Яшмы, как яд. Тысячелетия. В темноте. В одиночестве. Только ты и твой тюремщик. Только теперь... тюремщик — это я . Они опустились на самое дно. Давление здесь было невообразимым, способным сокрушить любой корабль, любой самоцвет. Но Малахит держалась, поддерживаемая несокрушимой физической прочностью Яшмы и несгибаемой волей Ляпис. Они замерли в вечном противостоянии, чудовищный памятник ненависти и отчаянию, погребенный под милями воды. Ляпис закрыла их общие глаза. Битва снаружи закончилась. Битва внутри только начиналась. Яшма Время перестало существовать. Оно превратилось в вязкую, холодную субстанцию, такую же, как вода, давящая на их общую форму со всех сторон. Были ли это дни? Недели? Месяцы? В этой давящей темноте, в этой ледяной тишине, нарушаемой лишь глухим гулом течений, существовали только циклы. Бесконечные, изматывающие циклы ярости, отчаяния и бессильной борьбы. Она была заключенной в собственном теле, в собственном слиянии, которое она сама же и инициировала . Это была самая жестокая ирония. Она постоянно ощущала присутствие Ляпис — не как партнера, не как вторую половину целого, а как надзирателя. Ее сознание было как холодная, вязкая вода, проникающая во все уголки ее разума, заполняющая каждую мысль, каждое воспоминание . Иногда Ляпис была пассивна, просто поддерживая цепи, удерживая их на дне. В эти моменты Яшма билась о ментальные стены, как пойманный зверь. Она пыталась найти трещину, слабость, брешь в воле Ляпис, чтобы вырваться на свободу. Она вспоминала свои тренировки, свою цель, свое предназначение. Она — Яшма, совершенный солдат, выкованный для побед! Она не может быть сломлена! Она кричала об этом в их общем разуме, вкладывая в этот беззвучный крик всю свою гордость и мощь . Но Ляпис всегда отвечала. Хуже всего было, когда та становилась активной. Она не спорила. Она не кричала в ответ. Она просто... показывала. Она заливала сознание Яшмы своими воспоминаниями, затапливая ее разум чужой болью . Яшма видела мир глазами Ляпис изнутри зеркала. Бесконечные, бессмысленные фрагменты чужих жизней, проносящиеся мимо. Ощущение полной, абсолютной неподвижности, когда твое тело — не твое, твой голос — не твой. Беззвучный ужас, когда тебя находят, но не освобождают, когда тебя передают из рук в руки, как вещь. Тысячелетия пыли, тишины и одиночества. Яшма пыталась отгородиться от этого, крича, что это не ее боль, что ей все равно на страдания какой-то жалкой Ляпис. Но образы были слишком сильными. Эмоции — слишком реальными. Ляпис заставляла ее чувствовать свое отчаяние, свое одиночество, свою сломленность. Это была пытка, куда более изощренная и жестокая, чем любой физический урон. Это была атака на саму ее суть, на ее самоощущение . Иногда Яшма пыталась контратаковать. Она проецировала свои собственные воспоминания: славные битвы Войны за Землю, гордость служения своему Алмазу, презрение к слабым и дефектным. Она пыталась напомнить Ляпис, что та — ничто, просто сломанный инструмент, плаксивая и бесполезная. Но это не работало. Ее гордость и сила здесь, в этой ментальной тюрьме, были бесполезны. Ляпис просто поглощала ее ярость, как океан поглощает огонь, и отражала ее обратно, усиленную тысячелетней болью. «Ты хотела силы? — шелестело в их разуме. — Ты получила ее. Ты получила меня. И теперь мы вместе. Навсегда» . Ее личность, ее самоощущение как «идеального Кварца» начало трескаться под этим постоянным давлением. Она была не воином. Она была пленницей. И ее тюремщик был частью ее самой. Медленно, мучительно, ее ярость начала выгорать, оставляя после себя лишь пепел отчаяния и... зависимость. Она начала ненавидеть Ляпис, но в то же время она ненавидела мысль о том, чтобы снова остаться одной, слабой и побежденной. Малахит была адом, но это был ад, в котором она была сильна . Эта мысль была самой ужасной из всех. Ляпис Она должна была ненавидеть это. Каждую секунду этого бесконечного заточения. Она была прикована к своему злейшему врагу, заперта в чудовищной форме на дне безмолвного океана . Она пожертвовала своей свободой, чтобы лишить свободы Яшму. Это должно было быть чистым, незамутненным страданием. И это было им. Но, к своему собственному ужасу, она обнаружила, что в этом страдании есть и другая, темная, извращенная сторона. Удовлетворение. Она держала Яшму в своей власти. Она, которую все считали хрупкой и сломленной . Она, которую использовали и бросали, как вещь . Теперь она была той, кто дергает за ниточки. Когда Яшма билась в ментальной агонии, проецируя свою ярость и гордыню, часть Ляпис испытывала жестокую, холодную радость. Это была месть. За корабль. За то, что ее притащили обратно на эту проклятую планету. За все . Она брала всю свою боль, всю свою обиду и вымещала ее на Яшме . Она знала, что это неправильно. Что она становится таким же монстром, как и те, кого она ненавидела. В редкие моменты затишья, когда ярость Яшмы ослабевала до глухого ропота, на Ляпис накатывала волна отвращения к себе. Она смотрела на их общие руки, скованные цепями из ее собственной сущности, и видела не только тюрьму для Яшмы, но и для себя. Она стала тем, чего боялась больше всего — клеткой . Чтобы заглушить это чувство вины, она снова и снова прокручивала свои воспоминания, используя их как оправдание. Она показывала Яшме зеркало, показывала страх, показывала боль. Смотри, что со мной сделали. Смотри, почему я должна это делать. Это было и пыткой для Яшмы, и самооправданием для нее. Это был порочный круг, который они питали ненавистью друг друга. Иногда сквозь толщу воды до них доходили отголоски внешнего мира. Жизнь продолжалась там, наверху. Солнце светило, волны катились по пляжу. А они были здесь, в своей вечной, неподвижной войне. Она скучала по небу. По звездам. По ощущению полета на собственных крыльях, а не на этих чудовищных водяных придатках, которые были символом их общей тюрьмы. Но страх был сильнее тоски. Страх того, что произойдет, если она ослабит хватку. Яшма вырвется. И тогда она закончит то, что начала. Она причинит боль Стивену. Этот страх был топливом, которое поддерживало огонь ее ненависти и решимости. Она не могла позволить себе проиграть. Даже если победа означала вечное заточение для них обеих. Их личности начали размываться. Границы между ее болью и яростью Яшмы становились все тоньше. Иногда она не могла понять, где заканчивается ее ненависть и начинается ненависть Яшмы. Они становились единым целым, но не в гармонии, а в агонии. Они становились Малахит . Однажды в их безмолвный мир вторгся гость. Это был Стивен. Он появился не физически, а как проекция, как сон, проникший в их общее сознание . Их ментальное царство, обычно представлявшее собой бурлящий водоворот ее синей печали и оранжевой ярости Яшмы, на мгновение застыло, превратившись в гладкую, неподвижную поверхность, отражавшую его маленькую фигурку. Его присутствие было подобно лучу света, пробившемуся сквозь толщу воды. Оно принесло с собой тепло, заботу и... надежду. И это было невыносимо. «Ляпис, ты там?» — его голос был не звуком, а чистым чувством, резонирующим в ее душе. Она хотела ответить, хотела сказать ему, чтобы он уходил, что здесь опасно. Но прежде чем она успела, Яшма почувствовала эту брешь. Присутствие Стивена было отвлекающим фактором, моментом, когда ее концентрация пошатнулась. Он здесь! — взревело сознание Яшмы, и она рванулась к контролю с новой силой. Ляпис почувствовала, как ее хватка ослабевает. Фигура Яшмы, закованная в ментальные цепи, начала подниматься из глубин их общего разума. «Помоги нам!» — крикнул Стивен. Этот крик расколол ее. Одна ее часть, та, что была предана Стивену, хотела принять его помощь, хотела освободиться. Но другая, более сильная и темная часть, та, что стала тюремщиком, знала, что это невозможно. Освободить себя означало освободить Яшму. «Уходи!» — крикнула она Стивену, вкладывая в этот крик всю свою боль и отчаяние. Она снова оттолкнула единственного, кто о ней заботился. И в этот момент Яшма почти вырвалась. Ляпис с нечеловеческим усилием воли снова потянула ее вниз, обратно в пучину. Но что-то изменилось. Баланс был нарушен. Стивен показал ей, что выход есть. И это сделало ее тюрьму еще более невыносимой. «Я не Ляпис больше...» — прошептала она в пустоту их разума, обращаясь скорее к себе, чем к Стивену, который уже исчез. «Мы теперь Малахит» . Это была ложь. Ложь, которую она говорила себе, чтобы выжить. Чтобы оправдать то, во что она превратилась. Но эта ложь начала обретать собственную жизнь. Их личности, так долго боровшиеся, начали сливаться в единое, агонизирующее существо, движимое только ненавистью и болью. Их тюрьма стала их сущностью. Яшма Надежда. Она почти забыла это чувство, заменив его тупой, цикличной яростью. Но когда в их ментальном болоте появилась фигура мальчишки, эта надежда вспыхнула в ней, как искра в пороховой бочке. Он был слабостью Ляпис. Ее единственной слабостью. И его присутствие здесь, в их тюрьме, было ошибкой, которую Ляпис совершила и за которую она, Яшма, заставит ее заплатить. Когда мальчишка заговорил, Яшма почувствовала, как ментальные цепи, сковывавшие ее, на мгновение ослабли. Концентрация Ляпис пошатнулась. И Яшма рванулась. Она вложила в этот рывок все, что у нее осталось: свою гордость, свою жажду битвы, свое презрение к слабости. Она почти вырвалась. Она почти смогла захватить контроль над их общей формой. Она уже чувствовала, как их гигантские конечности начинают подчиняться ей. Но Ляпис снова ее остановила. Она потянула ее обратно вниз, в холодную тьму. Но Яшма знала — она нашла трещину. Она нашла способ давить на Ляпис. Ты не сможешь держать меня вечно, — прорычала она в их разуме, чувствуя, как отчаяние Ляпис усиливает ее собственную решимость. Он придет за тобой. И когда он придет, ты отвлечешься. И тогда я буду свободна. Визит мальчишки изменил динамику их борьбы. Теперь это была не просто борьба воли. Это была игра на выжидание. Яшма начала активно провоцировать Ляпис, используя образ Стивена, напоминая ей, что она держит в плену не только своего врага, но и себя, вдали от единственного существа, которое ей небезразлично. Их внутренняя борьба стала настолько яростной, что начала проявляться во внешнем мире. Их гигантское тело на дне океана начало содрогаться. Земля вокруг них начала дрожать. Их ментальная тюрьма давала трещины, и скоро она должна была рухнуть. *** Она победила. Не в великой битве, не в славном поединке, а в этой долгой, изнурительной войне на истощение, которая длилась месяцами в темной пучине. Воля Ляпис, наконец, сломалась. Или, вернее, ее собственная воля оказалась сильнее. Она почувствовала это как физический щелчок. Ментальные цепи, которые так долго сковывали ее, исчезли. Сознание Ляпис отступило, сжалось в испуганный, дрожащий комок где-то на периферии их общего разума. И Яшма, впервые за все это время, полностью завладела телом Малахит. Ощущение было пьянящим. Сила, которую она лишь чувствовала, но не могла использовать, теперь была полностью в ее распоряжении. Она выпрямилась, разрывая последние остатки водяных пут, и устремилась вверх, к свету. Она вырвалась из воды с оглушительным ревом, который был смесью торжества, ярости и облегчения. Она была свободна. И она была сильна. Сильнее, чем когда-либо. Она увидела остров, населенный странными существами из арбузов с лицом того самого мальчишки. Презрение и ярость вспыхнули в ней. Но потом она увидела их. Кристальные Самоцветы. И их слияние. Александрит. Огромное, неуклюжее, но мощное . Наконец-то. Настоящий бой. «Я может и в меньшинстве, но вы не в своей тарелке!» — проревела она голосом Малахит, в котором теперь доминировали ее собственные, грубые нотки . «Я не могу дождаться, чтобы разорвать вас на части!» Она атаковала, упиваясь своей силой. Каждый удар, сотрясавший тело Александрит, был бальзамом на ее уязвленную гордость. Она использовала гидрокинез Ляпис, создавая ледяные шипы и гигантские водяные кулаки, но делала это со своей, кварцевой, жестокостью и прямолинейностью . Она использовала свою физическую мощь, тараня и сокрушая. «Спасибо, что открыла мне глаза на слияние!» — крикнула она Александрит, и в этом была горькая правда. Она презирала слияние, но теперь, испытав эту мощь, она поняла, что это высшая форма силы. И она, Яшма, будет лучшей в этом . Она почти побеждала. Она была сильнее, яростнее. Но потом вмешались эти проклятые арбузы. Они атаковали ее, отвлекая, давая Александрит возможность перегруппироваться и нанести решающий удар. Ляпис Она проиграла. Борьба закончилась. Ее воля, истощенная месяцами непрерывного напряжения, наконец, иссякла. Она почувствовала, как Яшма захватывает контроль, как ее собственное сознание оттесняют на задворки, превращая в бессильного наблюдателя. Она была пассажиром в своем собственном теле, в теле монстра, которого она сама помогла создать. Она чувствовала, как Малахит вырывается на поверхность. Она видела мир глазами Яшмы — мир, полный ненависти и жажды разрушения. Она видела, как Яшма атакует Александрит. Она слышала, как Яшма издевается над ними, используя их общую силу для разрушения. И она ничего не могла сделать. Это было хуже, чем в зеркале. Там она была просто неподвижна. Здесь она была соучастницей. Ее ужас и отчаяние были топливом для ярости Яшмы. Она чувствовала, как та упивается ее бессилием. Но когда маленькие арбузные Стивены бросились на Малахит, пытаясь защитить Кристальных Самоцветов, что-то в ней шевельнулось. Остатки ее воли, ее любви к Стивену, вспыхнули последней искрой. Она не могла вернуть себе контроль. Но она могла создать помеху. Она могла на долю секунды нарушить координацию Малахит, заставить ее оступиться. Этого было достаточно. Она увидела, как Александрит призывает лук Опал. Она увидела, как огненная стрела летит прямо в них. И в этот момент, перед самым ударом, она почувствовала не страх, а облегчение. Все скоро закончится. Яшма Боль. Ослепляющая, всепоглощающая боль, когда стрела Александрит пронзила их общую форму. А затем — ощущение разрыва. Как будто ее выворачивали наизнанку, разрывая на две части. Свет поглотил ее, и в следующий миг она снова была собой. Просто Яшмой. Свободной. Но слабой. Истощенной до предела. Месяцы ментальной борьбы и финальная битва выжали из нее все соки. Она падала, воздух свистел вокруг. Она видела, как Кристальные Самоцветы, эти предатели, спасли Ляпис. Ее, конечно же, никто не спасал. Земля под ней треснула. Разлом. Ирония была жестокой, почти смешной. Она, вырвавшаяся из одной тюрьмы — ментальной тюрьмы Малахит — теперь падала в другую, физическую. Последним, что она почувствовала, был не страх. Не боль. А всепоглощающая, бессильная, унизительная ярость. Она снова проиграла. И на этот раз она была совершенно одна. Ляпис Свобода. Она была легкой. Воздушной. Она снова была только собой. Не половиной монстра, не тюремщиком, не орудием мести. Просто Ляпис. Истощение было полным, абсолютным. Она потратила всю себя без остатка на поддержание этой тюрьмы. У нее не осталось сил даже на то, чтобы держать себя в воздухе. Она падала. Ее поймали. Руки Александрит, которые мгновение назад были оружием, теперь были спасением. Она смотрела вниз и видела, как Яшма, такая же истощенная, падает в разверзшуюся землю. Часть ее, темная, мстительная часть, которую она открыла в себе, будучи Малахит, испытала удовлетворение . Но другая, большая часть, чувствовала только пустоту. Все было кончено. Она лежала на пляже, окруженная Кристальными Самоцветами. Стивен подбежал к ней, его глаза были полны беспокойства. Она хотела улыбнуться ему, сказать, что все в порядке. Но она не могла. Потому что это было не так. Она была свободна от Яшмы. Но она не была свободна от Малахит. Воспоминания о слиянии, о контроле, о той жестокости, на которую она оказалась способна, остались с ней, выжженные в ее самоцвете . Она заглянула в бездну, и бездна заглянула в нее. Она была не просто жертвой. Она была и мучителем . Она посмотрела на свои руки. Они больше не были частью чудовища. Но она чувствовала фантомный холод цепей, которые сама же и создала. Она была свободна, но шрамы остались. И она знала, что будет носить их вечно. Океан, который всегда был ее силой и убежищем, теперь навсегда будет напоминать ей о ее гробнице. О ее преступлении. О ее позоре.