силуэт

***

Пропажа сына сильно ударила по нему. Больно и беспощадно, не давая забыть эту печаль, которую когда-то создавал другим, искренне развлекаясь их страхом и паникой. Но почувствовать это чувство спустя 10 лет — было совершенно неожиданно. Она осколками впилась в душу, будто зная что к этому времени ребёнок станет тем самым хрупким местом в его грязной оболочке. Он не сможет смыть с себя эту грязь, которая затмила всю мораль собой, пока он был ещё совсем молодым. Печаль саднила каждую секунду его существования. Надежда найти ребёнка до сих пор теплилась в его мыслях, как спасательная соломинка для жучка, что упал в лужу и без чего-то ещё не вылезет. Первое число шестого месяца стало ужасающим днём его жизни. К каждому дню накатывала жуткая тяга, будто на его плечи давит тяжёлый груз. Новая мечта сразу же, в обязательном порядке, разобьётся об эту невидимую никому, но осязаемую ношу. Приходилось закусывать губу, когда все в очередной раз осуждающее сверлят взглядом. Слушать шёпот и обычную речь от них стало тошно — одна мерзость течёт водопадом с их ртов. Постоянное пристыжение, ведь каким плохим отцом нужно существовать, чтобы ребёнок пропал даже под присмотром взрослого на дворике перед домом? Безответственный урод, что ранее рушил своими ужасающими приколами жизни остальных, игнорируя здравый смысл. Никто не захотел связываться с ним. Никто не доверял его грязным рукам, от которых пролита кровь. Он и не отрицает своей вины в тех происшествиях прошлого. Память жестокая, не давая спать ночами от переживаний и воспоминаний об этом лютом кошмаре, устроенным в разном распорядке. Уши режет криками с воспоминаний — рыдания от безысходности или полной отрешённости и безысходности над ситуацией. Не важно какая причина этого криминального желания. Улыбка и смех от увиденного чужого горя с фантомной болью чувствуется на лице. Как он смеет просить у них помощи, разрушив в прошлом жизни их друзей и родственников? Все помнят что благодаря ему и его эксплойт панели погибли невинные, затрагивая тенью и остальных. Тенью отчаяния и глубокой печали об утрате близкого человека. Глаза режут вспыхнувшие как огонь картинки прошлого. Огонь разъедал лёгкие. Чувство что они горят резали как кинжал, слишком тяжко дышать, когда дым осел внутри них, не давая сделать такой необходимый вдох кислорода, дабы не задохнуться. Но он не думал тогда о тех, что не успели выбежать. Сгорали в пламени с истошными криками и мольбами — вечной агонией в этом месте. Тела иссыхали, покрываясь мертвенной коркой. Чёрной, скрывающей любые черты существа. Мерзкий полу-хлюпающий звук раздавленных людей вызывал тошноту, мозоля глаз лужами и брызгами алой жидкости. Ожидаемый обвал был слишком быстр и маштабен, поднимая пыль и режущий слух тупые стуки бывшего бетонного потолка. Следом выбивая стёкла, что разбились в дребезги и успели попасть в толпу, которая замерла в страхе от происходящего горизонта событий. Мысли терзали сознание мучительным сожалением, которое никак не очистит его мерзкую сущность от этих смертельных игр и ублажения своего эгоистичного желания веселья. Руки и имя не отмыть от немногих жертв тех времён. Расплата потерей сына — была несправедливо тяжёлой и нечестной в сторону ребёнка. Его жизнь слишком ценна, не то что существование его папаши. — Я должен был поплатиться за свои.. деяния? Но никак не Кулкид.. Он ещё мал для такого. Это всё моя вина. — Сквозила одна из многочисленных фраз в голове, собравшихся в непонятный комок. Было сложно растолковать в нём хоть что-то истинное. Терзания затмивали бо́льшую часть доводов — это всё его вина. Он не смог защитить отпрыска, подтвердить факт что он поменялся и ему можно довериться. Листовки в руках мерзко шуршали, вызывая мурашки от неприятности к прикосновению. Они натирали ладони и подушечки пальцев, вызывая отвращения к шершавой поверхности белоснежных листов, которые по немногу пропадали из жилища, останавливаясь на столбах и деревьях. Листовки о пропаже. Которые через время отрывали с мест, комкая и выбрасывая. Вынуждая взять новую копию и клеить её назад — на место старой, пожелтевшей и расплывшейся в некоторых буквах, словах. В тишине оставаться было невыносимо, шептание рассуждения и упрёков собственного сознания разрушали оборону, заставляя прикусывать губу на грани слёз и усталости. Больше резали душу слова, голосом как у сына. Что зазывали его поиграть, воображая и топот, как всегда было в прошлом. Но всё обрубалось после хриплого шёпота, таившего надежду — Где же ты.. сынок? Редкость этих галлюцинаций радовало первое время, но так хотелось слышать голос и смех своего мальчика, что он оставался в безмолвии, замирая. Мигом прислушиваясь к словам голосом сына, что придумывал мозг, в попытке компенсировать горечь утраты единственного лучика счастья. Такие методы никак не исправляли ситуации, подстёгивали оставаться на дне, погружаясь глубже бездействием. Яркий мир за окном становился каждый раз бледнее, серее. Это было по началу ни капли не заметно. Тиканье часов гармонировали с серой, медленно проявляющей себя, пеленой. Скрывая собой ядерно-яркие оттенки внешнего мира. Забывая и об своей внешности. По началу удавалось придерживать себя в парадном облике, но с каждым днём что-то забывалось или игнорировалось, отображаясь синяки от недосыпа, сочитаясь с красноватым оттенком глаз, которые за ночь проронили последние солёные слёзы. Растрёпанные волосы, иногда грязные, когда сил и желания помыть голову не находилось. Помятая одежда, которую не гладят с вечера на утренюю смену или иначе, с утра на ночную смену. Так злила беспомощность, заставляя биться об что попало, начинай мебелью, окончивая стеной. От выплесков негативных чувств оставались физический следы, расползавшиеся гадкими синяками, садинами, кровопотёками. Неважно в каком виде — они были. Были именно живым и настоящим примером проблем, скрывающиеся под рукавами или перчатками. Уборка с каждым днём постоянно откладывалась на потом, длясь в ожидании с дней, до месяцев. Пыль осядала на мебели, одежде, растениях. Будто в молчаливой надежде на внимание в свою сторону, что каждый раз ускользало как песок сквозь пальцы. Грязнота была ему безразнична также, как и его внешний облик — усталый, расколатый злостью к себе, вызывая диссонанс в душе, вызывая саморазрушение, которое постепенно выходило с внутренних придирок и сравнений — в реальность, в физичиские осуждения. Посмотри на своё мертвенно бледную рожу. Именно рожа — ты не достоин ничего лучшего после проступов. Лицо у всех гадов и невинных, но ты исключение — ты будешь вечно видеть свою убогую рожу, с почувству вечно опухшими глазами от никому не нужных и бесполезных слёз. Никому нет дела. Просто гляньте какой урод со всех сторон. Эти рога и хвост, напоминающие его — сына, так впивались иглами в сердце вызывая скорбь. То как этот гладкий источник воспоминаний окручивает бедро и сжимается, такое мерзкое зрелище. Вся эта оболочка уродлива. Этот торс, руки и ноги. Голову вовсе хотелось бы скрыть одним чёрным квадратом, чтобы никогда не видеть этого лица. Это всё было слишком славно для такого эгоиста. Ему не стоило и доли минуты для размышлений, как боль вонзилась в кулак правой руки, отдаваясь жгучей агонией. Осколки зеркала попавшие на руку отдавались живым чувством момента. Приятное послевкусие, как сладость фруктов. Плевать что осколки валяются на полу — убирать их даже не надо. Никто тут об них не поранится кроме него, смотрящего на окрававленные костяшки и фаланги руки, отдающих живую и честную боль. Полумрак скрывал новые волны галлюцинаций, не только слуховых, но и в последствии зрительных с физичискими, заставляя вздрагивать всем телом, оборачиваясь или останавливаясь с нуждой вглядеться в силуэт, вслушаться в ласкающий душу голос. Еда становилась однотипной вкусом, смешиваясь с кровью из руки. Смысла обрабытывать не находилось. Он всё равно останется в доме, не уходя никуда. Да и зачем выходить пока всё в доме? Абсолютно насрать что весёлого происходит снаружи. Всё напоминало о сыне, принуждая колечить себя сначала ударами по себе от перенаполняющей ярости. Месяцы одиночества и отрешённости от бывалых знакомых действовали на разум, механично терзать плоть бёдер, сводя болью и реальностью в моменте. Сырость и металлический привкус во рту сильнее сводили с ума, принуждая играть с нарисованным сознанием — сыном. Воспринимать что это галлюцинации — никак не хотелось, игнорируя и забывая, выглядя со стороны как сумасшедший, что с каждым днём сильнее сходит с рассудка, теряя связь с реальностью. Толстый слой пыли говорил сам за себя, как и заношенная, запачканная одежда горе-папаши. Волосы спутались, а плюшка завались в какой то угол комнаты, одиноко лежа там. Нубик уже давно заметило то, как человек, что когда-то был самим хаосом, сейчас сам об него добровольно уничтожается. Оно понимало — рано или поздно это окончится каким-то концом. Хорошим или плохим. Но всё скатывалось к плохому, давя и на Нубика, что до сих пор цеплялось за грязные, лохматые волосы человека. Сводило с ума когда силуэт сына долго не появлялся. Чтобы не отпугивать воображаемого сынишку, пришлось постепенно одевать одежду, что полностью скрывала тело. Короткие рукава постепенно становились длинние. Съедалась рандомная еда — от испорченной до несъедобной. Было всё равно что переварит желудок, а что не сможет, от чего придётся плестись в уборную к унитазу, с ярким желанием всё выблевать под чистую. Но когда еда заканчивалась — он не спешил идти покупать новую. Приходилось голодать до недели, дабы заставить себя встать и сходить за парой пачек химикатов быстрого приготовления. Разъедало не хило встречи с прошлыми знакомыми, как Эллиот, что когда-то крупно пострадал от проделок эксплойтера и его сына. Хотелось блевать от отвращения к себе и видеть этот жалостливый взгляд на себя. Воображаемый Кулкид уже появлялся позади, обнимая оболочку. Уже застрявшую в жизни плоть. Но доставщик и не посмеет лезть к нему, зная что через неделю он снова появится и, возможно, наконец-то похваться за свои саморазрушаемые действия в свою же сторону. Это не происходило уже почти год, заставляя мучаться. Точно ли он вылезет с этой ямы? Это не твоё дело. Он портил твою жизнь, а теперь расплачивается. Тебе должно быть насрать на него. Дружелюбная натура не даёт такого, постепенно пожирая волнением. Фотка с сыном единственное чистое в этом потемневшем и блеклом доме. Всё в пыли, а полы грязноваты не сильно, потому что тот в основном отсиживается в своей комнате на продолжении всего дня. Блеск и горение панели освещает потемневшее помещение, красным цветом, говорящим о дерзости. Впрочем — плевать. Код был небрежно написал, выдывая около эксплойтера пистолет. Всё просто, решение принято. Может после смерти ему удастся найти там сына? Он надеется на это. Холод дула морозил его пальцы и нижнюю челюсть, что прострелили с громким хлопком и мерзким хлюпаньем. Нубика порвало полностью, оставив после существа одни лапки с оторванными кусками тела. Оподающими на волосы и диван, кровя и оставляя красные пятна и следы. Ткани и плоть разорванны на месте пролёта пули, обрывками свисая и обильно выпуская кровь. От чего тело бледнеет и холоднеет, а кровь успешно забрызгивает диван и стену позади, ярким и мерзким фонтанчиком. Пистолет выпадает с рук, что безжизненно упали на диван. Рамка с фотографией выпадает с рук, разбиваясь на тысячи осколков, как его сердце в самом начале. Никто за ним не придёт — в чём он ошибся. Всего через пару секунд в дом вломился испуганный доставщик, которого вырвало от такой мерзкой картины, заставляя вывалиться на улицу, привлекая людей, что сразу заглянули и последовали примеру Эллиота, но сдерживая позывы дозванивались до экстренных служб, успокаивая опустошённого блондина.