Дикая рысь

Юсаку молча смотрел на пляшущие языки пламени в костре, чувствуя, как жар обжигает его лицо. Подняв взгляд, он встретился с глазами Огаты – темными, угловатыми, с узкими зрачками, как у дикой кошки. Такие же глаза были у его отца, генерала Ханадзавы, но взгляд отца был полон суровой решимости, а в глазах Огаты Юсаку видел лишь холодную отрешенность, словно тот существовал в каком-то другом мире, случайно забредя в этот. — Рядовой Огата… — голос Юсаку, хриплый от долгого молчания, прозвучал неуверенно. — …Почему ты… всегда такой хмурый? Кошачьи глаза Огаты скользнули по младшему лейтенанту. Юсаку тут же пожалел о своем вопросе, щеки его запылали, и он попытался сменить тему, но Огата опередил его: — Спроси того, кого зовёшь отцом. Слова, произнесенные холодным, ровным тоном, повисли в воздухе. В голосе Огаты не было ни злобы, ни негодования – вообще никаких эмоций. Юсаку закрыл лицо рукой, ругая себя за глупость. Мысли лихорадочно метались в голове, пока он лихорадочно пытался придумать, как исправить ситуацию. — П-прости… это было глупо с моей стороны. Я… я не должен был… Огата тяжело вздохнул, прикрыв глаза. На его лице промелькнуло раздражение. Он не понимал, зачем младшему лейтенанту оправдываться перед ним, рядовым. Впрочем, Хякуноске вообще мало что понимал в этом парне. И это, вероятно, было взаимно. Как могли понять друг друга люди, выросшие в таких разных мирах? У одного было все, у другого – ничего. Ни отца, ни матери… только женщина, которая до последнего вздоха ждала возвращения того, кто дал жизнь Огате, но так и не пришел даже на ее похороны. Для него, генерала, это был бы позор. Как и сам Огата – случайный ребенок, живое проклятье, пятно на безупречной репутации. Юсаку продолжал что-то лепетать, а Хякуноске все глубже погружался в свои мысли. Голос лейтенанта сливался с внутренним монологом, пока Огата, наконец, не прервал его: — Прекрати, пожалуйста. Мне и так тошно. Юсаку замолчал. Огата удовлетворенно кивнул и снова уставился на костер. Тишину, нарушаемую лишь потрескиванием огня, вновь нарушил Юсаку: — Я знаю, что о тебе говорят. Они молчат при мне, но я слышу шепот за спиной. — Голос лейтенанта дрожал. Он нервничал, тщательно подбирая слова. — Почему ты никогда не жаловался? Их бы выпороли. В армии все равны, независимо от происхождения. Никто не имеет права судить человека за то, как он родился. На этот раз Огата не вздохнул. Он продолжал смотреть на огонь, а Юсаку сидел, напряженно ожидая ответа. Он давно хотел поговорить с Огатой, Хякуноске чувствовал это. Но не понимал, зачем это нужно лейтенанту. — Привык. И мне все равно. А тебе-то что? — Огата наконец посмотрел на Юсаку, ожидая объяснений. — Мне что? Хякуноске… Ханадзава… Мне плевать на наши фамилии. Мне плевать, кто твоя мать. Огата, ты мой брат. Старший брат, о котором я всегда мечтал. Когда отец сказал мне о тебе, я мечтал о нашей встрече. Я… я правда хотел тебя увидеть. А когда узнал, что мы будем служить в одной дивизии… я донимал Цуруми расспросами: как ты выглядишь, как себя ведешь, кто такая эта “дикая рысь”… Услышав имя первого лейтенанта, Огата вздрогнул. Еще сильнее его передернуло от прозвища “дикая рысь”. Оно, надо признать, прилипло к нему прочно: вечно бродящий, замкнутый, непредсказуемый… А местные, слыша это сравнение, только кивали: рыси, как и все кошачьи, по их поверьям, растут без отцов – брошенные своими матерями. Юсаку говорил сбивчиво, запинаясь, но изливал то, что давно копилось в душе. Он встал, переводя дыхание. На несколько секунд повисла тяжелая, звенящая тишина, которую нарушил Юсаку, неожиданно упав на колени перед Огатой и обняв его. Огата замер, удивленно подняв брови. Его руки инстинктивно дернулись, но тут же опустились. На объятия он не ответил. — Ты. Мой. Брат. Старший брат. Мне плевать, что думает о тебе отец. Мне плевать, что думает о тебе дивизия. Но мне не плевать на твои чувства. — На последней фразе голос Юсаку дрогнул, и он заплакал, уткнувшись брату в плечо. Хякуноске не шевелился, лишь искоса поглядывал на Юсаку. Он не помнил, обнимал ли его кто-нибудь, кроме матери. И точно знал, что таких слов он еще никогда не слышал. Он просто сидел, не пытаясь ни высвободиться, ни что-то сказать. Он просто не знал, как себя вести. — И… Огата… Прошу… Знаю, это может прозвучать глупо, но… я хочу, чтобы ты тоже считал меня своим братом. Мы разные, но… у нас одна кровь. Мы с тобой… одно целое. Юсаку рыдал навзрыд, прижимаясь к Огате. Слезы капали на его мундир, пачкая знаки различия. Огата боялся пошевелиться. Он погрузился в свои мысли, пока брат плакал у него на плече. Спустя какое-то время он медленно поднял руку и неловко похлопал Юсаку по спине. На его холодном лице мелькнуло подобие улыбки — скорее, гримаса, чем настоящая улыбка. Возможно, “дикая рысь” просто не умела улыбаться. Но даже сквозь привычный цинизм, ледяное сердце Огаты слегка оттаяло. Этот человек, которого он знал всего месяц, говорил и делал такое… “Чудак,” — подумал Огата, но вслух произнес совсем другое: — Я буду стараться, братец, – слова, как всегда, холодные, отрывистые. Но, вопреки собственному желанию оттолкнуть этого плачущего чудака, Огата невольно прижимает его к себе чуть крепче. Всего на мгновение. Так быстро, что Юсаку вряд ли это заметил. Пламя костра, отражаясь в его темных глазах, казалось, дрогнуло. Как будто и в них что-то начало таять.