Даже если это будет весь мир

— Простите, что прерываю, — раздался голос от двери, и я обернулась. Фаррин Гарсия стоял в проёме, в своём человеческом облике, с привычной полуулыбкой и видом человека, который знает, что сейчас скажет что-то не по теме, но всё равно скажет. — Джошуа приготовил пончики. И, кажется, есть шанс их попробовать, пока ученики не набежали. Это, как вы понимаете, предложение с ограниченным сроком действия. Я чуть приподняла бровь, Джек откинулся в кресле, и на его лице появилась та самая выраженная, театральная серьёзность, которую он использовал, когда собирался сказать что-то глупое с важным видом. — Фаррин, — сказал он, — ты мастер разрушать романтические моменты. Это талант. Его надо регистрировать в Совете как особую форму вмешательства. — О, прости, — Фаррин сделал шаг внутрь, сложив руки за спиной. — Я не знал, что ты наконец решился признаться Алише в своих чувствах. Или ты просто снова пытался произнести “спасибо” так, чтобы это звучало как “я влюблён в тебя с первого дня”? Я закатила глаза, но не сдержала лёгкой улыбки. Эти двое — как дети. Только дети с доступом к административной власти и способностью превращаться в животных. — Пончики, — напомнил Фаррин. — Тёплые. С корицей. С шоколадом. Один даже с малиной. Я проверил. Ради науки. — Ради науки, — повторил Джек, вставая. — Конечно. Ты же у нас главный по научным исследованиям в области выпечки. — Кто-то должен, — пожал плечами Фаррин. — Ты же не хочешь, чтобы дети ели неподтверждённые пончики. Это может быть опасно. Вдруг там… чувства. Они вышли из кабинета, переговариваясь, поддевая друг друга, как всегда. Джек что-то сказал про “вечно голодных дельфинов”, Фаррин ответил, что “орлан слишком серьёзны, чтобы понимать искусство пончика”. Я шла чуть позади, слушая их, и в груди было странное, тёплое чувство. Это был обычный момент. Простой. Без напряжения. Без масок. И я вдруг поняла, что именно такие моменты — самые важные. Потому что именно в них мы живём. Не в битвах. Не в допросах. А в пончиках. В шутках. В том, как кто-то говорит “спасибо” и не может сказать больше. Я шла рядом. И мне было хорошо. Из-за угла, где начинался коридор к столовой, донеслись голоса. Смех, шаги, кто-то громко сказал “оставь мне хоть один!”, и стало ясно — ученики уже там. Много. Шумно. И, скорее всего, пончики уже не просто съедены, а уничтожены с той скоростью, с какой исчезает снег под весенним солнцем. — Ну вот, — протянул Фаррин, театрально остановившись. — Из-за вас мы не успели. Я же говорил: пончики — это не философия, это миссия. А вы тут с вашими романтическими переглядываниями. — Переглядываниями? — Джек фыркнул. — Ты сам ввалился в кабинет, как будто тебя кто-то звал. Может, если бы ты не читал лекции о пончиках, мы бы и успели. — Лекции? Это была инструкция по выживанию, — возразил Фаррин. — Ты просто не умеешь ценить искусство сладкого. У тебя всё — дисциплина, порядок, “не трогай пончик, пока не прозвенит звонок”. — Я хотя бы не устраиваю экскурсии в столовую под предлогом “научных исследований”, — парировал Джек. — Ты каждый раз “случайно” оказываешься там за пять минут до обеда. Я шла между ними, и, честно говоря, это было как идти с двумя подростками, которые спорят, кто первый заметил дракона на крыше. Только вместо дракона — выпечка. — Вы оба невыносимы, — сказала я, не повышая голоса. — Один строит из себя мученика пончиков, другой — жертву вторжения. А в итоге оба просто голодные и упрямые. — О, началось, — Фаррин закатил глаза. — Теперь нас отчитывает женщина, которая сама ест только по расписанию и делает вид, что не любит сладкое. — Я не делаю вид, — спокойно ответила я. — Я действительно не люблю сладкое. Особенно когда оно сопровождается двумя взрослыми мужчинами, спорящими, как дети. — Ага, — сказал Джек, — но при этом ты всё равно идёшь с нами. Значит, либо тебе с нами весело, либо ты просто хочешь посмотреть, как мы опозоримся перед учениками. — Второе, — ответила я. — Безусловно второе. Они оба рассмеялись. И я — почти. Почти. Потому что внутри было тепло. Потому что это был тот редкий момент, когда я могла быть собой. Не холодной. Не сильной. Просто — Алишей. С ними. Среди шума, смеха и исчезнувших пончиков. Когда мы вошли в столовую, там уже было шумно. Ученики сидели за столами, кто-то ел, кто-то болтал, кто-то пытался спрятать пончик в рукаве, думая, что никто не заметит. Воздух был наполнен запахом корицы, ванили и чего-то ещё — тёплого, домашнего. И всё это сопровождалось гулом голосов, смехом и звоном посуды. — Смотри, — сказал Фаррин, указывая на один из столов. — Они уже на третьей партии. Это всё из-за тебя, Джек. Ты слишком долго говорил о чувствах. — Я говорил о дисциплине, — возразил Джек. — А чувства — это то, что ты испытываешь, когда видишь пустой поднос. — Это ты испытываешь. Я — адаптируюсь. Я гибкий. Я импровизирую. Я… — …голодный, — закончила я. — И громкий. — Спасибо, Алиша, — сказал Джек, кивая. — Наконец кто-то сказал это вслух. — А ты, между прочим, тоже не молчал, — парировал Фаррин. — Ты вообще с утра ведёшь себя как человек, который не ел три дня. Может, ты просто хочешь, чтобы Алиша тебя пожалела? — Я не нуждаюсь в жалости, — сказал Джек, подходя к раздаче. — Я нуждаюсь в пончике. И желательно с шоколадом. — А я с малиной, — добавил Фаррин. — Или с клубникой. Или с чем угодно, лишь бы не с корицей. Я не доверяю специям, которые делают вид, что они сладкие. Я закатила глаза, но не ушла. Потому что, несмотря на весь этот балаган, мне было хорошо. По-настоящему. Эти двое могли спорить о чём угодно, но в этом было что-то… живое. Настоящее. И я чувствовала, как напряжение, которое держалось с утра, медленно уходит. Мы подошли к раздаче. За стойкой стоял Джошуа — высокий, с мускулистыми руками, в фартуке, на котором было написано “Пончики — это серьёзно”. Он посмотрел на нас троих, прищурился и усмехнулся. — Ну надо же, — сказал он. — Три самых занятых человека школы нашли время на выпечку. Мир точно меняется. — Мы пришли по твою душу, — сказал Фаррин. — И по пончики. — В этом порядке? — уточнил Джошуа. — Зависит от того, сколько осталось, — ответил Джек. Джошуа покачал головой, но уже доставал с подноса три пончика — один с шоколадом, один с малиной, и один, как я поняла, с корицей. Он протянул их нам, и я взяла свой молча. Тёплый. Мягкий. Сладкий запах ударил в нос, и я вдруг поняла, как давно не ела что-то просто потому, что хотелось. — Спасибо, — сказала я. — Всегда пожалуйста, — ответил Джошуа. — Но в следующий раз приходите раньше. А то ученики уже начали спрашивать, можно ли брать по три. — Варвары, — пробормотал Фаррин, откусывая от своего пончика. — Мы их учим, защищаем, а они… — …едят, — закончила я. — Как и мы. Так что, может, просто насладимся моментом? И мы сели. За уголком стола, среди шума, среди детей, среди запаха выпечки. И на какое-то время всё было просто. Без подозрений. Без масок. Только пончики, смех и трое взрослых, которые всё ещё умели быть живыми. Я сидела, откусив пончик, и позволила себе на мгновение забыть обо всём. О Вест. О Совете. О том, что за этими стенами всегда что-то шевелится. Просто сидела, слушала, как Джек и Фаррин спорят о том, кто из них больше заслуживает второй пончик, и чувствовала, как тепло от чашки с чаем медленно растекается по пальцам. Всё было спокойно. Почти. Именно в такие моменты она и появляется. — БУ! — раздалось у самого уха, и я вздрогнула так резко, что чуть не уронила пончик. — Адэль, — выдохнула я, оборачиваясь. — Ты ненормальная. Моя младшая сестра стояла за моей спиной, сияя от удовольствия. Волосы собраны в небрежный хвост, на щеках лёгкий румянец, в глазах — искры. Она выглядела так, будто только что сбежала с урока, хотя сама же его и вела. — А ты всё такая же деревянная, — сказала она, обойдя стол и плюхнувшись рядом. — Ни одного нормального рефлекса. Я могла быть кем угодно. Убийцей. Призраком. Пончиком-мстителем. — Ты могла быть тише, — буркнула я, отодвигаясь от неё. — Или хотя бы не визжать мне в ухо. — Но тогда не было бы весело, — сказала она, откусывая от моего пончика, как будто это было само собой разумеющееся. — Ты только что пришла и уже воруешь еду, — заметил Фаррин. — Восхищаюсь. — Это семейное, — сказал Джек, усмехаясь. — У них в крови — брать, не спрашивая. — У нас в крови — выживать, — парировала я. — Особенно рядом с вами. Адэль рассмеялась, и я поймала себя на том, что улыбаюсь. Не потому что надо. Не потому что удобно. А потому что она рядом. Потому что, несмотря на всё, что мы пережили, она всё ещё умеет смеяться. И заставляет меня вспоминать, как это — быть живой. — Ты чего такая серьёзная? — спросила она, уже дожёвывая остатки пончика. — Опять думаешь о Вест? — Всегда думаю, — ответила я. — Даже когда не хочу. — Ну, ты же Алиша Уайт, — сказала она, подмигивая. — Ты думаешь за всех. А я — за тебя. Я не ответила. Только кивнула. Потому что знала: если что-то случится — она будет рядом. Как и я — рядом с ней. Даже если она продолжит пугать меня в столовой. Даже если будет воровать пончики. Даже если будет смеяться, когда я пытаюсь быть серьёзной. Она — моя младшая сестра. И это значит, что я всегда буду стоять между ней и всем, что может её сломать. Даже если это будет кто-то вроде Элианоры Вест. Даже если это будет весь мир.