Часть 1

Audiomachine — Guardians at the gate       Ночное небо горело багровыми отсветами. Пламя, подхваченное порывами ветра, жадно пожирало крыши и стены на окраине деревни, пытаясь стереть само ее прошлое. Когда-то здесь пахло свежеиспеченным хлебом и слышались голоса детей, теперь же остались только почерневшие остовы домов, перекошенные заборы и почерневшие балки, торчащие из земли, как сломанные кости.       Ветер рвал обугленные обрывки ткани на заборах, разнося запах гари, и где-то сзади слышались лошадиное ржание, гулкий топот… Внезапно раздался отчаянный крик: чей-то голос, сорванный страхом, а следом пронесся резкий треск, когда одна из стен рухнула, подняв в воздух облако искр.       Воздух был тяжелым, наполненным дымом и металлическим привкусом крови, пепел настырно лип к губам и скрипел на зубах. Лошади рвались вперед, их копыта с глухим чавканьем били по грязи, размытой дождем. Мои плечи ломило от напряжения, пальцы на поводьях сводило судорогой, и я ловила себя на мысли, что не знала, успеем ли мы хоть кого-то спасти.       Мы мчались вдоль разваленных домов, огибая перевернутые телеги и бочки, среди которых валялись изломанные игрушки, сорванные двери и обугленные балки. Позади, за проломом во внешне стене Мария, нарастал низкий рев титана. Слишком тяжелый, как дыхание самой смерти, которая всегда шла за нами попятам.       — Всех жителей успели вывести? — напряженно проорал Армин, сидящий на лошади чуть впереди, резко оборачиваясь.       — Последние были у колодца! — ответила я, чувствуя, как все внутренности сводило от волнения.       Армин коротко кивнул и вновь бросил взгляд на пролом. Я успела прочитать на его лице страх… Тот самый, что они все помнили и никогда не смогли бы забыть.       — Черт… все это, как в Шиганшине, — пробормотал Жан, перехватывая рукояти УПМ.       — Разница лишь в том, что тогда мы были детьми, — хрипло отозвался Кони.       Жан проверил ремни снаряжения на ходу, натянув их так, будто мог удержать ими собственную панику. Кони метал взгляд во все стороны, высматривая титанов, и провел рукой по ремню, где висел нож, понимая, что он бесполезен, но не в силах избавиться от привычки. Обернувшись, я заметила сосредоточенную Микасу, которая держалась позади, двигаясь синхронно с остальными. Ее взгляд был острым, но в глубине читался тот же немой ужас, что и на лицах остальных. Даже Саша, обычно легкая в общении, сжимала поводья так, что побелели костяшки, и не отрывала глаз от пролома, ожидая самого худшего.       Я стиснула зубы, ощущая, как в груди расползалась тупая боль. Все воспоминания чужих рассказов вспыхнули во мне с пугающей яркостью: рушащиеся дома, детский плач, крики, сливающиеся в сплошной вой. Смерть. Я не могла отделаться от мысли: если все повторится снова, у меня не будет права стоять в стороне.       Леви, низко пригнувшись к шее коня, мчался первым. Его движения были предельно точны, взгляд холоден и сосредоточен, точно он заранее просчитывал каждый шаг. Скорее всего, так и было. «Опять прорыв. Опять кровь. Все то же самое»       Вокруг был хаос. Мы спешились, когда дым заволок горизонт плотной пеленой, превращая все вокруг в огненно‑черную кашу из криков, рева и хруста ломающихся конструкций. Жар от пожарищ ударял в лицо, воздух был ядовитым, удушая при каждом вздохе, словно вся кара богов стелилась по земле, желая поскорее закончить с остатками людей.       Повсюду слышался звон УПМ, свист тросов, треск падающих балок, отчаянные крики и ржание испуганных лошадей, чьи копыта били по камням с тяжелым грохотом. Каждый звук казался резче обычного, будто сам воздух стал тоньше. Из переулка донесся истошный визг — титан сжал человека в руке, бросив его в сторону, как куклу. А позже крыша ближайшего дома с грохотом обрушилась.       Микаса, не теряя ни секунды, взмыла в воздух. Ее тросы свистнули, словно натянутые струны, отражая в кратком звуке железное самообладание. Саша скользнула к ближайшему зданию, оттолкнулась от стены и метко вонзила клинки в шею титана, словно выверив траекторию до доли секунды. Даже в этом хаосе ее движения были точными. Меня никогда не перестанет это поражать. Они все.       — Их слишком много, — прокричал Жан, оглядывая поле битвы, и в его голосе слышалась абсолютная беспомощность. — Этот ненормальный ведет их. Смотри, как быстро двигается!       Двенадцатиметровый титан рвался перед нами вперед рывками, дергаясь, как будто на невидимых нитях, ломая дома, отчего казалось, что они были сделаны из тонкого картона. Его движения были чудовищно непредсказуемы. Он то замирал на месте, чуя добычу, то внезапно бросался вперед, и каждый новый прыжок приближал его к нам. Обломки летели во все стороны, и один из кусков стены с треском врезался в крышу, сбивая черепицу в нескольких шагах от нас.       — Леви на ненормального! Остальные на чистых! — с ужасом прокричал Армин.       Жан дернул головой, будто пытался стряхнуть оцепенение, и рванул влево, прикрывая Армина. Кони оттолкнулся от земли, его тросы звякнули, и он коротко крикнул «Пошли!» и ушел выше. Саша, приземлившись на крышу, развернулась, собираясь прикрывать всех сразу.       Леви не ответил ни слова. Он лишь молниеносно выхватил клинки, и в следующее мгновение его фигура взмыла вверх, исчезнув в клубах дыма. Его движения были быстрыми, клинки сверкнули в свете пламени. Он двигался прямо к цели, и вероятно, в нем и вправду не существовало ни страха, ни сомнений.       Я рванула вслед, стараясь унять безысходное отчаяние. Пальцы ныли от натяжения тросов, ладони горели от усилия, а сердце билось так сильно, что отдавалось в висках. Запах гари смешивался с жаром пламени, сам воздух напоминал, что мы в эпицентре ада. Каждая секунда тянулась вечностью, и с каждым взлетом мне казалось, что я теряла его из виду.       Тросы натянулись, сухой свист разрезал воздух. Клинки блеснули в мутном свете пожара, и первый удар рассек шею титана, тело глухо обрушилось, поднимая клубы пара. Еще один разворот, еще один рывок, и второй рухнул следом, заливая грязь горячей кровью. Липкие капли ударили в лицо, мгновенно смешавшись с потом и превращаясь в пар.       — Элин, слева! — крикнул Кони, и его голос прорвал гул боя. К счастью, он успел закрыть меня, перехватив движение очередного титана.       Мы все работали очень слаженно, как когда-то на учениях, но хаос сгущался с каждой секундой. Ненормальный прорывался все ближе, как безумный зверь, и оставлял за собой груды обломков и растоптанные тела.       Раздался вопль. Двое новобранцев оказались на земле, их УПМ беспомощно болтался, запутавшись в досках. Где-то сбоку Армин прокричал их имена, но его голос потонул в реве титанов. Жан дернулся, будто хотел помочь, но тут же ушел вверх, прикрывая Армина. Я заметила, как один из них в отчаянии потянулся к ножу, понимая, что не успевал перерезать ремень, и сердце болезненно сжалось.       Испуг за них смешался с моим коротким вздохом. Я только поспешила было в их сторону, как Леви опередил меня и стремительно бросился к ним, как клинок, вылетавший из ножен. Он двигался в бою отточенно, без лишнего движения, и клинки в его руках сверкнули, отражая смерть. Но на миг… его трос зацепился за выступ балки. Он тут же освободился, но этого мгновения хватило, титан уже раскрывал пасть. А у меня все сжалось внутри, спина покрылась ледяными иглами, страх за него лег пеленой перед глазами.       Я замерла, понимая, что он мог не успеть. Мысль резанула, заставляя сердце обливаться кровью: если он погибнет, то все кончено. Я не успею. Не смогу… В груди словно все погибло, дыхание перехватило, а пальцы сжали рукояти так сильно, что свело руки. «Не успеваю»       Я больше не давала отчет своим действиям, когда воткнула клинок в ладонь.       Боль вспыхнула мгновенно, разрывая каждую клетку изнутри, дробя кости, выворачивая суставы, словно кто‑то насильно переписывал меня, превращая во что‑то чудовищное. Мое человеческое тело исчезло, спрятавшись глубоко внутри, пока наружу вырывалась чужая оболочка. Жар обрушился на меня лавиной, кожа запылала нестерпимым огнем, а облако пара вырвалось наружу, заволакивая все вокруг кипящей завесой.       Истошный и дикий рев разорвал воздух, как раскат грома, заставив замереть даже тех, кто еще секунду назад несся в атаку.       Я побежала, едва осознавая собственные движения. Мысли рассыпались, останавливаясь лишь на одном: только бы успеть, только бы он не погиб… О том, что будет дальше, даже не думала и не хотела. Первого титана я схватила за шею, чувствуя, как под пальцами затрещали кости, и безжалостно смяла ее. Второго воткнула лицом в стену здания, слыша резкий хруст разрушающегося позвоночника, когда его тело выгнулось под чудовищной силой.       Мои руки безжалостно и с долей отчаяния рвали плоть, когти разрезали ее, как бумагу, челюсти крушили кости. Горячий пар вместе с кровью стелился вокруг непроницаемой завесой, обжигая дыхание присутствующих. С каждым движением я ощущала чужую силу в себе, дикую, неконтролируемую, страшную даже для меня самой.       Ненормальный побежал прямо на меня, но я успела перехватить его за спину, вонзая пальцы в горячую и податливую плоть. Один рывок и я впечатала его лицом в землю, ощущая, как почва задрожала под тяжестью его тела, а затем вогнала кулак в затылок, чувствуя мерзкий хруст черепа.       Я сражалась, не думая о сломанных пальцах и ребрах моего титана. Все, что имело смысл, — спасти Леви и остальных. Если ради этого придется умереть, то пусть так. Впервые за долгое время это казалось правильным.       Все стихло лишь на миг. Пар клубился вокруг, заволакивая поле боя густой дымкой. Жан, Кони, Армин и даже Микаса, привыкшие к ужасам войны, застыли, не сводя с меня глаз. В их взглядах читался тот самый липкий ужас, когда монстр внезапно оказывался среди своих.       И именно тогда я увидела его.       Леви стоял на крыше полуразрушенного дома, словно выточенный из камня. Его лицо оставалось непроницаемым, но в холодных, обжигающе ясных глазах сверкала безжалостная решимость, от которой мороз прошел по коже. «Вот она. Я знал»       Он мгновенно дернулся вперед, я даже не успела среагировать, лишь смотрела на него. Тросы со свистом прорезали воздух, металлический звон эхом отразился от обломков, клинки вспыхнули в отблесках пламени, точно две полосы безжалостного света. В каждом его движении не было ни капли сомнения. Это был не товарищ, не союзник. Это был палач, и он шел убивать. Я успела увидеть лишь этот ледяной взгляд. Лезвия вспороли плоть на затылке моего титана, ослепляющая боль обрушила на меня тьму.       И мир рухнул.       Я ощущала, как меня выдернули из обугленного тела титана. Пар обжигал кожу, в легкие врывался дым, каждое дыхание было рваным и болезненным, мышцы наливались свинцом и отказывались слушаться. Его руки держали меня крепко, уверенно, как тяжелую ношу, которую он не собирался бросать.       Его ледяное и безошибочно точное лезвие коснулось моей шеи.       — Ну же, добей… — прохрипела я сквозь сухой кашель, который сдирал горло, отдаваясь болью в груди.       Леви не дрогнул. «Сейчас. Один удар. И все закончится»       Но неожиданно для нас обоих лезвие опустилось. Я не поняла сразу, неужели он… передумал? Горло сжалось, к глазам подступили слезы, но не знала, от облегчения или от страха.       — Вставай, — без интонаций приказал Леви.       Я попыталась подняться, но ноги не слушались, предательски подгибаясь. Он не медлил. Легко, без лишнего усилия, закинул меня на плечо, и его хватка была такой надежной, будто я весила меньше клинков в его руках. «Слишком глупо. Поздно. Но я уже решил»       Я не помнила, как Леви усадил меня в седло, сам вскочил позади, крепко обхватив за талию одной рукой. Хватка его была стальной, но не оставляющей ни малейшего шанса вырваться. Лошадь устремилась вперед, с каждым рывком пружинила всем телом, ее дыхание вырывалось тяжелыми облаками пара, а звон сбруи сливался с грохотом копыт. Мир вокруг растянулся в размытые всполохи пламени и бегущие мимо силуэты домов, пока они не сменились угольно-темными стволами деревьев.       Позади, сквозь шум боя, прорезался чей-то крик:       — Леви! Что ты творишь?!       Еще один голос — резкий и сорванный:       — Они уходят! Он… увозит ее!       Я не успела обернуться, а Леви не замедлился ни на секунду, будто не слышал. Но его рука на моей талии сжалась крепче, почти болезненно. Копыта ритмично били по влажной земле, каждый удар отдавался в груди эхом. Я чувствовала, как его ладонь иногда чуть сильнее впивалась в кожу, и это были короткие, едва заметные движения, выдававшие напряжение, которое он не позволял себе показать.       Мы не поехали к точке сбора. Он без слов направил коня в сторону леса, где густые ветви переплетались, скрывая и путь, и запах, заставляя ночь казаться еще плотнее, будто она сама укрывала нас. Несколько раз он резко сворачивал, заставляя лошадь пружинить всем телом, обходя бродящих титанов у самой опушки.       Каждый вдох оставлял во рту неприятный привкус, смешанный с горечью пепла и осадка случившегося. Я слышала его ровное дыхание, но чуть ускоренное, как у человека, принявшего решение, которое нельзя взять обратно. «До заставы не доберемся. Если пойдут по следу, то придется убивать своих. Чего не хотелось бы»       Вскоре сквозь сплетение темных ветвей показались каменные стены, поросшие толстым, как ковер, мхом. Когда‑то здесь звучали голоса новобранцев, лязгал оружейный металл, стучали сапоги по доскам. Теперь лишь густая тишина, застывший воздух, словно само место давно забыло, что здесь бывали люди. Крыши провалились, стены почернели от сырости, окна зияли пустыми черными провалами, похожими на глазницы старых черепов, а ветер тихо шевелил обрывки гнилой ткани, застрявшей на колышках забора.       Леви остановил коня, его движения оставались предельно точными даже сейчас, он не мог позволить себе ни секунды на промедление. Он спрыгнул, приземлившись мягко, как хищник, и подал мне руку. Я попыталась сойти сама, но ноги предательски не держали. Он не стал ждать, просто легко подхватил меня и понес внутрь самого уцелевшего здания. Его шаги звучали тихо, почти бесшумно, и от этого становилось еще тревожнее.       Внутри пахло застоявшейся сыростью и плесенью. Доски пола прогнили, в трещинах шевелились тени насекомых, а под ногами хрустели сухие листья, принесенные ветром. В углу валялся мат, засыпанный землей и листвой, такой же забытый и ненужный, как и сама эта рухлядь. Леви скользнул по нему взглядом, едва заметно поморщился, словно одно это зрелище резало ему глаза, и резко отбросил пару досок, расчистив пространство. Молча расстегнул плащ и постелил его поверх мата, делая вид, что это просто необходимость, а не забота, а потом усадил меня на него.       — Ляг, — коротко приказал он, не удостоив меня даже взглядом, когда быстро расчистил подобие кровати.       Я подчинилась, ощущая, как дрожь расходилась по телу мелкими толчками, а раны затягивались сами, оставляя после себя глухую усталость. Он проверил дверь, задвинул тяжелый обломок доски поперек проема и сел у стены, положив клинок на колени, и даже здесь, среди тишины и развалин, готов был встретить смерть первым. «Черт. Теперь мы оба по ту сторону»       На первый взгляд он выглядел почти расслабленным, но я видела, как были напряжены его плечи. Сухожилия на руках чуть выступали, когда пальцы медленно сжимались и разжимались, словно он боролся с желанием действовать. Его глаза скользили по углам комнаты, по гнилым стенам и темным провалам окон, он проверял все, даже в этом мертвом месте не доверяя ничему. Max Richter — On the Nature of Daylight       Я лежала на старом и истлевшем мате, чувствуя, как дрожь все еще не оставляла меня, хотя боль от регенерации уже стихала, оставив после себя тяжелую усталость и пустоту. Мат пах немного плесенью, ткань кололась сквозь плащ, которым он меня укрыл. Где‑то далеко снаружи трещали под порывами ветра сгоревшие обломки, и этот звук сливался с шорохом листвы за стенами. Лунный свет, пробиваясь сквозь щели в крыше, ложился на пол бледными полосами, похожими на следы когтей.       Долгое время я смотрела в прорехи потолка, за которыми мерцали далекие звезды. Я пыталась удержать маску спокойствия, но ком в горле становился все плотнее, а слезы грозили сорваться в любой момент. Мне оставалось лишь надеяться, что Леви этого не заметит.       — Ты ведь все это время подозревал, — мой голос прозвучал почти шепотом, но я знала, что он услышал.       — Да, — коротко ответил Леви, даже не поднимая головы.       — И ждал, когда появится повод убить меня?       Аккерман медленно взглянул на меня, когда я решилась оторваться от разглядывания небосвода и повернула к нему голову. В его глазах не мелькнуло ни тени эмоции, только холодная ясность, от которой внутри все скрутилось в узел.       — Я думал, ты дашь его сама.       — И я дала, — горько усмехнулась, чувствуя, как в груди поднималась тягучая злость, смешавшаяся с возникшими болью и страхом. — Но ты все равно не убил.       — Еще не вечер, — ответил без колебаний, будто он просто констатировал факт.       — Скажи прямо, — слова вырвались с усилием, голос дрогнул, хотя я пыталась казаться храброй. — Зачем? Это что, жалость?       Он поднял глаза и спокойно отозвался:       — Нет.       — Тогда что?       — Я так решил.       Эти три слова ударили больнее любого клинка.       — Ты понимаешь, что теперь ты такой же предатель, как я?       — Я уже стал им, Элин.       Что‑то оборвалось внутри, словно последние нити сдержанности лопнули. Я резко села, утирая слезы, которые теперь катились без остановки.       — Ты просто решил поиграть в героя? Тебе плевать, что теперь тебя убьют вместе со мной?       — Заткнись.       — Нет! — мой голос сорвался на крик, в нем звучала не только ярость, но и отчаяние. — Ты даже не спросил, хочу ли я жить!       Аккерман резко поднялся, шаги его прозвучали глухо, но с какой‑то угрожающей резкостью. Всего мгновение, и он уже оказался рядом, опрокидывая меня обратно на спину. Его руки сильно стиснули мои запястья, прижимая их к мату. Лицо оказалось так близко, что я чувствовала тепло его дыхания на своей коже.       — Замолчи, — тихо, почти шепотом сказал Аккерман, но я заметила, как в нем бушевала знакомая буря, которую он из последних сил держал внутри.       — Убей меня. И тогда ты спасешься, — выдохнула я, глядя прямо в его глаза.       — Нет, — ответил он коротко, и в этом «нет» звучала не просьба и не слабость, лишь окончательное, непоколебимое решение.       В этот момент все сорвалось.       Он поцеловал меня резко, как будто единственным способом заставить замолчать было лишить меня воздуха. В этом поцелуе не было ни капли мягкости, только сдержанная, до боли выстраданная потребность, прорвавшаяся наружу после слишком долгого молчания. Его губы были горячими и требовательными, дыхание сбивалось, словно Леви впервые позволил себе потерять контроль.       А мне оставалось погибать из раза в раз, мучительно отвечая ему. Слезы еще стекали по щекам, а он, не прерывая близости, неожиданно бережно стирал их пальцами, иногда прикасался губами к ним, к краю рта, к шее, словно пытался сказать то, что не мог озвучить.       Его пальцы все еще крепко удерживали мои запястья, так, что кожа под его ладонями горела. В этом прикосновении было все: сила, злость, сдержанность, которую он больше не мог держать в узде. Но вскоре хватка ослабла, и я сама подняла руки, нащупала его шею, уткнулась пальцами в воротник куртки, чувствуя ее грубую ткань и его жар под ней. Он был слишком близко, слишком реальный, слишком живой.       Мне оставалось только растворяться в нем, надеясь, что это продлится вечность.       Он не отстранился. Напротив, прижал меня к себе еще сильнее, словно боялся, что я исчезну, если он ослабит хоть одно движение. Судорожный вздох сорвался с моих губ. Его губы двигались так же точно, как он владел клинками — решительно, отточено, но в каждом прикосновении чувствовалось то, что он всегда прятал глубже всего — осторожность, почти нежность, которую он ненавидел в себе.       Его ладонь скользнула вверх по моей шее, задержалась на ключице, большой палец чуть дрогнул, будто он хотел убедиться, что я здесь. Что я живая. От этого прикосновения внутри меня разлился огонь. Такой же, как в тот миг, когда он впервые посмотрел на меня так, словно видел настоящую.       Пальцы спустились ниже, обрисовывая каждую линию моего тела, он пытался запомнить меня на ощупь. Ту, которую уже утром, возможно, не увидит. А я ощущала его дыхание у самого уха. Горячее, неровное, прерывистое, срывающееся так, будто каждое движение давалось ему слишком тяжело. Его лоб коснулся моего виска, и я почувствовала, как он тихо, почти неслышно, выдохнул слова, в которых не хотел признаваться даже самому себе:       — Проклятье… — так тихо, что это звучало как признание, как истина, которую он никогда бы не сказал вслух. «Слишком близко. Слишком поздно»       Я сама притянула его, не давая остановиться, не давая подумать, что еще можно отступить. Он резко сорвал с себя куртку, откинул ее в сторону и неловко, почти яростно, начал расстегивать ремни снаряжения, которые, насмехаясь, поддавались с трудом. Его руки дрожали едва заметно, но двигались быстро. Я помогала ему, пальцы цеплялись за пряжки его ремня, за пуговицы на рубашке, рвались к его коже, как будто времени оставалось слишком мало. Ткань шуршала, падала на пол, и в этом не было ни красоты, ни медлительности, лишь отчаянная спешка тех, кто знал, что завтра могло не наступить. Его рука решительно скользнула по моей талии, цепляя пальцем сосок, и губы безысходно впились в мои.       Леви посмотрел мне в глаза на короткое, бесконечное мгновение. В этом взгляде было все: ярость, отчаяние, страх и то чувство, которое он всегда считал слабостью.       — Не отпущу, не могу, — прошептал Леви Аккерман так тихо, что я почти не поняла, сказал ли он это вслух или мне показалось.       Когда он вошел в меня, раздвинув мои колени шире, дыхание сорвалось, смешавшись с его сорванным стоном. Таким, каким я никогда не слышала его прежде. В каждом его движении чувствовалась не просто страсть, а мучительная решимость, будто он признавался каждым толчком: «Я не убил тебя. Я выбрал тебя. Это мой выбор, и больше не отступлю».       Он двигался резко, ритмично, но в этих движениях не было холодного расчета, лишь сдержанная до боли потребность, вырвавшаяся наружу после долгого молчания. Его ладонь скользнула по моей груди, сминая, а после опустились на талию, пальцы сжались чуть сильнее, Леви в очередной раз проверял, что я реальна, что это не сон, не призрак. Что мы действительно решились переступить запретную грань. А я утопала в этих невероятных ощущениях, сжимаясь от силы проникновения, вытягиваясь дугой и забывая как дышать.       Были только его губы, наши тела так близко друг другу, смешавшееся дыхание и слетавшие стоны. Я до безумия боялась закрыть глаза, словно этот миг исчезнет, если моргну. Леви же не отводил взгляда ни на секунду, его горящие зрачки прожигали насквозь.       Мои руки дрожащими движениями прошлись по его спине, ощущая напряженные мышцы, горячую кожу, как будто он горел изнутри. Каждая жилка под моими ладонями, каждый вдох, каждый толчок — все это было слишком настоящим, слишком живым. Леви наклонился, его дыхание коснулось моей шеи и обожгло кожу, и в этот миг я услышала его едва слышный шепот: не слова, а выдох, признание в любви, сорвавшееся помимо воли.       Он не отвел глаз ни на секунду, внимательно любовавшись моим упоением и нежностью. В этих зрачках не было жалости, не было привычного холода, только ярость, боль, желание и нечто, что он сам никогда бы не назвал. Слабость, любовь, страх потерять, что он всегда так тщательно прятал от меня.       Каждое его движение ощущалось последним, отчаянным, как будто он боролся с самим собой, с миром, с той чертой, за которую уже переступил. Его темп ускорился, заставляя сердце биться в унисон с каждым проникновением члена, пока мир не сузился до ощущения его кожи, его дыхания, его голоса, сорвавшегося в хриплом выдохе прямо у моего уха:       — Черт… — тихо, почти болезненно, так, словно это было не ругательство, а признание в том, что теперь пути назад больше нет.       И я впервые осознала: для него это не просто близость. Это был выбор. Его грех, единственный, на который он был способен — любить. Мне оставалось только запустить пальцы одной руки в его мягкие волосы, другой обнять за спину, прижимая настолько близко, что и воздух не смел пройти. Крепче обхватила его ногами, скрещивая их на его пояснице, и утопала, утопала, утопала. Наше отчаянное сближение тел не требовало сменять позу, иначе бы мы развалились на части. Нужно было чувствовать лишь нашу связь, поцелуи и объятия. Все остальное не имело никакого значения.       Я двигалась в такт, иногда сбиваясь из-за дрожи, но он лишь сильнее сжимал мою талию, словно не позволял мне потеряться в этом. Целовала так же исступленно, как и он меня. Пальцы впивались сильнее в его кожу, после чего непременно останутся синяки, но и это было неважно. Доказывала каждым стоном и выдохом, что это не было ошибкой, хоть сама так не считала. Но я хотела раз в жизни почувствовать себя любимой и счастливой, и только он мог показать это.       Пик эйфории сопровождался моим громким вскриком, который провалился во тьму, когда я растворилась в этих ощущениях, чувствуя лишь, как задрожал Леви, кусая мою шею и выдыхая мое имя. Услышала его хриплый стон, стоило ему кончить. Теплая, вязкая жидкость на моей коже, его руки, прижимающие меня слишком близко, — все это казалось невыносимо реальным. И мы еще долгое время провели в таком положении, не решаясь отпустить друг друга. Только его ленивые, но осторожные поцелуи на моих губах, на виске, на подбородке создавали иллюзию, что время остановилось.       Когда Леви лег сбоку, он остался рядом, не двигаясь, и не решался разорвать этот хрупкий миг, в котором мы оба еще дышали одинаково сбивчиво, одинаково живо. Его рука лежала на моей талии, тяжелая, теплая, и я почти чувствовала, как под кожей гулко билось его сердце. Постепенно дыхание выравнивалось, вместе с ним гасло то безумное напряжение, что жгло нас обоих. Но в его взгляде, который я успела поймать, прежде чем он отвернулся, промелькнуло что‑то: тень, сомнение, будто он сам не верил, что позволил этому случиться.       Через мгновение все исчезло. Лицо снова стало непроницаемым, холодным, словно ничего не произошло. Он поднялся первым и оделся, тихо, без лишних движений, как всегда. Сел на край мата, положив клинок на колени. Этот жест был почти привычным, будто он возвращал себе самого себя. Я лежала, чувствуя, как мышцы все еще дрожали от усталости и от того, что только что произошло между нами.       — Что теперь? — спросила я, не поднимаясь, не зная, хочу ли услышать ответ.       Леви посмотрел на меня. Его взгляд был ровным, но слишком уж долгим для простого ответа, как будто он пытался что‑то взвесить, прежде чем заговорить.       — Спи, — произнес он тихо, но в этом слове не было ни мягкости, ни тепла, лишь усталость. «Я спас ее. Но что дальше?»       Где‑то неподалеку раздался тихий хруст камней, который быстро вытянул меня из сна, в который я провалилась, не заметив. Это были медленные шаги, будто кто‑то намеренно не спешил, но знал, что его услышат.       Леви поднялся мгновенно, так же стремительно, как в бою. Его пальцы легли на рукоять клинка, и лицо изменилось. Исчезли все следы усталости и того мгновения, которое мы разделили. Передо мной снова стоял не мужчина, а солдат — сосредоточенный, опасно спокойный, смертельно холодный. «Если это конец, то я встречу его первым»       Он бесшумно шагнул к двери, готовый нанести удар. Лунный свет, пробившись сквозь щель в крыше, скользнул по стали клинка — бледный, как предвестие неизбежного. Я смотрела на спину Леви, тихо накидывая на себя рубашку, на то, как напряглись мышцы под курткой, на руку, крепко сжимающую оружие, и не знала, кого он встретит первым — врагов… или меня, если сочтет, что больше не мог позволить себе этот выбор.       Последнее, что я увидела, — яркая полоска света, скользнувшая по лезвию.