Глава 1

      Обряд погребения закончился, не успев начаться. Волоту не доводилось провожать старейшин в последний путь, и почему-то он думал, что это будет какая-то особая церемония, с пышными проводами, заунывными песнями и долгими прощальными речами, но все прошло как обычно. Гроб подняли в погребальную избу, жрецы прочитали пару заговоров для упокоения души, волхв проорал молитву богам и перерезал глотку петуху. Люди уже начали разбредаться, но служителям богам полагалось стоять на кладбище до последнего, пока скорбящие не выплакают все до единой слезинки.       — Уже вторые похороны перед празднеством, — по-стариковски забрюзжал Борай. Он стал жрецом, когда Волот еще пешком под стол ходил. — Сначала самый главный среди целителей кони двинул, теперь самый главный среди самых главных… Боюсь, не только мне это покажется странным.       — Каким еще празднеством? — спросил Волот и почесал подбородок через маску. Лицо под черепом нехило вспотело. День стоял жаркий, солнце то пряталось за облака, то опять выходило и жарило все вокруг. Дымка тумана создавала какое-никакое ощущение прохлады.       — Бораю завтра сто пятьдесят лет, — весело отозвался Озар и уселся на траву. Он выглядел слишком непринужденно для человека на похоронах.       — Типун тебе, волхв… — бросил Борай, пригладив седые волосы. — Свадьба скоро. У нового старейшины.       Его голос звучал приглушенно из-за черепа барана на голове. Взоры всех троих обратились к Драгану, сыну усопшего. Они еще толком не успели к нему присмотреться. Вчера он был кузнецом, сегодня уже глава деревни. Лицо его совсем ничего не выражало: ни скорби, ни печали, но глаза выглядели заплаканными. Он стоял в стороне от народа и о чем-то говорил с Сирин, местной целительницей. Судя по ее выражению лица, она была не в восторге от его слов.       Волот достал из-за пазухи самокрутку и подпалил от факела. Пот по его спине тек ручьем.       — Будет кто?       Борай с Озаром покачали головой. Весь красный и мокрый, он наконец снял костяную маску, вдохнув полной грудью, и с наслаждением закурил.       — Ты знаешь, что если много курить, то стоять не будет? — заметил Озар.       — Уж это я переживу.       Как-то неправильно начал Драган. Тризну отменил, над гробом отца слова не сказал, все время держался особняком. Еще и устроил настоящий террор, пока старик лежал в беспамятстве. Срывал злость на всех, кто под руку попадался, не давал продыху ни челяди, ни стряпчим, ни целителям.       Волот знал, что старейшина умрет. Видения о его скорой кончине посещали его не раз, но он никому о них не рассказывал. Это ничего не изменило бы, только лишило бы последней надежды безутешного сына. Знать такие вещи наперед — не дар, а проклятье. «Если пропускать всю боль, скорбь и прочее дерьмо через себя, от тебя уже через неделю ничего не останется», — любил говаривать Борай.       Поднявшись с места, Озар хлопнул Волота по плечу и указал пальцем на компанию девиц, которые держали в руках платочки и ревели навзрыд, глядя на избушку, где навечно обрел покой всеми обожаемый староста.       — Скажи, молодой жрец, кого ты видишь? — спросил он и заговорщически наклонился к его уху.       — Людей, сильно горюющих по старейшине.       — А я вижу прекрасных девушек, которым требуется утешение. Ласка и сочувствие. Крепкое мужское достоинство. Ой, я хотел сказать, плечо.       Волот не удержался от смешка, и юноши тут же получили тяжелые подзатыльники от Борая. В силу возраста он чувствовал, что грядут перемены, и опасался, что ни к чему хорошему они не ведут. А Озар чувствовал, как у него натягиваются штаны, и больше ничего.       — Вы совсем сдурели, щенки поганые? Тело в гробу еще не остыло, а вы уже ищете, кому бы присунуть. Идите передерните в кусты.       От этих слов почему-то стало еще смешнее. Волот скоропалительно натянул череп обратно и улыбнулся во все тридцать два. Умом он понимал, что кладбище — не место для шуток, но ничего не мог с собой поделать.       — А можно уточнить, — снова заговорил Озар, и голос его затрещал от с трудом сдерживаемого смеха, — мы должны передернуть друг другу или… так сказать, каждый по отдельности?       Борай схватил его за шиворот и вытряхнул смешинку, которая попала ему в рот, пинком под зад. Видела бы это Ингигерда — за своего внука бы глотку перегрызла.       — Какие вы к черту богослужители, — проворчал Борай себе под нос. — Мальчишки сопливые, еще молоко на губах не обсохло.       Волот хорошо помнил, что такое смерть. Это совсем не смешно. Не смешно было во время набега кощеев, костлявых чудовищ с горящими голубым огнем глазами, не смешно было, когда раздался последний мамин крик, а силуэт ее скрылся в тумане. И когда наступила самостоятельная жизнь вместо беспечного детства, тоже было как-то невесело. Согласно поминальным традициям, к смерти стоит относиться как к продолжению жизни. Это отнюдь не утешало маленького мальчика, который остался один на белом свете. Зато утешали мечты о скорой мести всей нечисти из тумана без разбора за то, что та посмела отнять у него самое дорогое. Правда, оказалось, быть жрецом — это не только истреблять нежить, но еще и учиться всякой ерунде вроде погребальных обрядов. Впрочем, ради походов в туман можно потерпеть и занудные наставления Борая. А раньше, еще до появления жрецов-смельчаков, тех несчастных, которым уготована участь отправиться в туман на разведку, выбирали Священным Жребием. Тогда туман был и не туманом вовсе, а так, маленьким облачком, и всем было интересно, что же он в себе таит. Перед тем, как выяснилось, что ничего хорошего, много народа пало. А туман все рос и густел, отделяя некогда оживленную деревню от соседей, пока наконец жители не оказались в западне между лесом и туманом.       Вопреки всеобщему мрачному настроению, казалось, стоит только дать Волоту с Озаром волю, и оба заржут как кони. Волот потушил о землю самокрутку и огляделся. Кладбище почти опустело, зной набирал обороты. Комары одолели, отовсюду слышалась птичья трель. Старшая жрица мучительно медленно выводила надпись на избе: «Здесь покоится такой-то, сын того-то, старейшина деревни такой-то» и так далее.       — Ингигерда, ты скоро там? — крикнул Борай. — С нас уже сто потов сошло!       Старуха что-то проскрипела в ответ, но никто ее не расслышал.       — Так кто замуж за Драгана-то выходит? — спросил Озар уже чуть серьезнее, потирая ушибленный зад. — Это большая трагедия. Лично я всегда расстраиваюсь, когда какая-то красивая девушка становится не свободна.       — Дочь скотовода, — ответил Борай. — Вы хоть дальше своих яиц поглядывайте иногда, приготовления к свадьбе уже не одну неделю идут.       — Которая дочь? — не унимался Озар. — Их у него три.       Он пожал плечом.       — Вроде, та, что с двумя косичками.       — А, Лада… Она на семерочку. Тогда не такая уж трагедия.       — На кой черт нам знать, кто за кого выходит? — раздраженно прервал их Волот. — Наше дело телячье, провести должные предсвадебные обряды и чтобы богам был этот брак угоден.       Борай, довольный словами своего подопечного, кинул на него одобрительный взгляд.       — Тоже верно, — согласился Озар. Его черные глаза провожали спины рыдающих девиц, которые уже почти что скрылись за деревьями. — А все же неплохо было бы показать себя перед новым старостой и его невестой в хорошем свете. Ты как думаешь?       — Я не собираюсь никому лизать задницу, если ты об этом, ни новому старосте, ни самому Перуну, — отрезал Волот. Но слова Озара почему-то крепко засели у него в голове.       Драган наконец оставил в покое Сирин, и она вразвалочку потопала к дереву. Облокотилась о ветку, тяжело дыша. Волот сделал пару шагов по направлению к ней и спросил:       — Ты как?       Всегда странно разговаривать с человеком, который тебе не друг. Не приятель. Не родня. Просто хороший знакомый. Но и пройти мимо беременной женщины, которая шатается на месте, как-то некрасиво. К тому же она вытащила Борая, его наставника и просто хорошего человека, с того света. Пусть и не совсем обычными методами.       — Нормально, — ответила она, поглаживая живот. Он кивнул. — Это не у меня умер отец так-то.       Он снова кивнул, и Сирин тихо рассмеялась, пристально глядя в дырки на черепе, будто пытаясь выцепить глаза.       — Ты явно не из болтунов.       Озар подбежал к Ингигерде, чтобы помочь спуститься, но его бабушка была еще ого-го и прекрасно справлялась без чьей-либо помощи.       — Тризны не будет, — сказала она, подмигнув слепым глазом. — Значит, по домам.

≻───── ⋆✩⋆ ─────≺

      — Недосолено, — проворчал Ратмир и сплюнул в сторону.              «А вчера сказал, что соли набухала, аж в зубах трещит», — думала Лада, пока тащила к столу очередной поднос с яствами.              — Никудышная из тебя хозяйка, — вздохнул он. — Драган, воспитывать придется.              — Я солила.              — И недоварено.              — Все там доварено!              Лада взглянула на Драгана с мольбой в глазах. Ну, защити же, помоги, твою невесту прямо у тебя на глазах дерьмом поливают зазря. Почему-то наедине с ней он вел себя как подобает будущему мужу или хотя бы доброму другу, а на людях его будто подменяли. Драган становился… настоящим старейшиной. В плохом смысле. Еще и смерть отца вымотала его донельзя, он был раздражителен и часто впадал в уныние.              — Подсолить всегда можно. — Он примирительно улыбнулся и похлопал Ратмира по плечу. — А ежели пересолено, уже ничего не воротишь.              — И все же жена должна быть покорнее. Мужик сказал пересолено — значит пересолено.              — Твоя правда.              Кружки стукнулись друг о друга, и, когда Лада поставила поднос на стол, вдруг почувствовала хлесткий удар по бедру.              — Тощая, уж не серчай, не откормили, — сказал Ратмир и оценивающе оглядел Ладу с головы до ног, как кусок мяса на ярмарке. — Будет трудно сыновей рожать.              — Стану старейшиной — откормлю, — отозвался Драган, обсасывая рыбную кость.              Лада злобно стиснула зубы, наблюдая за тем, как мама тащит из погреба еще несколько бутылок выпивки. Время будто остановилось. Ничего не выражающее лицо Софьи, стук посуды, скрип стульев — все казалось нереальным.              «Это не я. Это не моя жизнь. Я будто бы не здесь. Здесь только мое тело, а душа где-то далеко. Так не должно быть», — твердила Лада про себя, но спуститься с небес на землю никак не удавалось. На ум все чаще приходили речи отца, которые он вбивал в ее голову не только устами, но и руками.              Тебе стоит быть благодарнее.              За этими словами обычно следовал удар. Такой силы, что потом дня два не сядешь.              Не спорь, учись держать язык за зубами, когда нужно.              Еще удар. Тем, что попадется под руку, — ремнем, метлой, плетью.              Сначала ей казалось, что замужество — это спасение. Что Драган будет обходиться с ней ласково, когда Лада станет его женой, и она наконец отдохнет от синяков. А теперь ее словно перевозили из одной клетки в другую. Она не понимала, почему он выбрал именно ее, а не Верею, хотя они уже года два как влюблены. Что-то здесь нечисто.              Однако и оставаться с Ратмиром в одном доме стало невыносимо. В стенах дома этот человек был груб и упрям, за его пределами — мил и весел. Вот и докажи кому-нибудь, что жестокость в нем с каждым годом зреет, как щедро удобряемое семечко в земле. Странное изречение: бьет — значит любит. Кто это придумал? За все свои четырнадцать лет Лада ни разу даже пальцем не тронула ни овцу, ни петуха, ни мышь. Разве что комара могла прихлопнуть или муху.              Тем же вечером от отца Лада получила нагоняй за то, что не вела себя с женихом должным образом. Сначала это была просто воспитательная беседа, потом слово за слово, и стены задрожали от крика. Он намеревался дать ей пощечину, но в итоге ударил по лицу так, что в глазах потемнело, а кровь из носа хлынула водопадом. Мама с сестрами притихли, надеясь переждать бурю в соседней комнате. Никому не хотелось попасть под горячую руку.              На деревню опустилась глубокая ночь, в округе стало тихо, как на кладбище. Лада была совершенно разбита. Это все происходило не первый раз, но у каждого есть свой предел. И она, казалось, своего достигла. Верея тщетно пыталась остановить кровь, а она все текла и текла как из ведра. Ганна вышивала в углу, тихо мыча себе под нос.              — Почему я, Верея? — Голос прозвучал гнусаво и даже немного смешно. — Почему я, а не ты? Ты бы лучше подошла.              На отшибе девушки в их возрасте считались недостаточно зрелыми для женитьбы. Но старейшина сильно заболел и оставил свой пост, так что Драгану нужна была жена. Срочно. Как-то так повелось, что каждый староста обязан обзавестись домоправительницей, иначе кто будет хозяйничать дома, пока он будет посвящать всего себя делам общественным? Вся власть перейдет в руки челяди? Непорядок. В общем, когда пришел час и хворь все-таки одолела его отца, Драган указал на Ладу, заявив, что больше никого рядом с собой не потерпит в качестве хозяйки двора. Она умна, трудолюбива и верна ему. Что еще нужно? Верея сгорала от ревности, в то время как Ратмир с Софьей были только рады. Одну дочь пристроили, вдобавок с правящей семьей породнились. То есть породнятся в скором времени.       Драган был другом Лады с самого детства. Приятелем, близким человеком, крепким плечом. И все же не возлюбленным. Жить с нелюбимым мужчиной, каждый день просыпаясь с ним в одной постели с ненавистью к нему и самой себе, или жить с грозным отцом, от которого можно получить по шее только за то, что ты посмотрела ему в глаза без должного уважения? А что, если… ни то, ни другое?              Верея не ответила ей — лишь молча протерла лоскутом ее лицо и горько вздохнула. Бросить сестру, не попрощавшись, будет неправильно. За стенкой послышались стоны, тихий смех вперемешку с шепотом и неровное громкое дыхание. Лада сжала кулаки до боли в пальцах. Она ненавидела этот притупленный взгляд матери. Иногда Софья просто уходила, потому что так легче делать вид, что она ничего не видит дальше своего носа, иногда таращилась такими пустыми глазами, словно ей было плевать. И сама стоически переносила побои, показывая пример дочерям. Вот только это не героизм, это — глупость, и Лада осознала это раньше, чем ее успели сломать.              — Он меня ударил. Она просто стояла рядом и смотрела. А теперь я еще и должна слушать, как они там трахаются. Надеюсь, синяка не будет, а то завтра придется выдумывать всякие небылицы про мою неуклюжесть. Что ж, нам не в первой!              — Лада…              — Я так не могу. Не такой я свою жизнь представляла, понимаешь?              — Детство для тебя кончилось, но, может, это не так уж и плохо? Драган — человек хороший, хоть и ворчлив. Он не обидит тебя. Завтра закончите с обрядами, а дальше заживете тихо-мирно. Как друзья. Вы же будете жить как друзья, надеюсь? Ох, с ума схожу при мысли, что у вас будет брачная ночь. Надеюсь, Драган что-нибудь придумает и этого не допустит.              Точно. Еще же обряды… Они пугали Ладу даже больше, чем само замужество. У нее заберут последнее — честь. И не останется ничего — ни воли, ни свободы, ни достоинства, ни стержня. Точнее, останется, но будет запрятано глубоко-глубоко.              — Ему-то светить своей задницей перед всей деревней не придется, — пробурчала она.              — Там быстро. Старшая жрица просто потрогает немного и посмотрит, невинна ли ты.              — Превосходно. А потом еще палкой внутри поковыряет, да?              Верея грустно улыбнулась. То, что Драган будет делить с Ладой постель, будто бы заботило ее куда больше, чем чужой позор.              — Ты всегда была нытиком. Я же сказала, Драган как-нибудь выкрутится.       «О, я сама как-нибудь выкручусь, не беспокойся, сестрица», — подумала Лада, предвкушая ее реакцию на побег.              — Хорошо. Это я попробую пережить. А простынь? Позорище! Ее ведь обязательно вывешивать напоказ. Тут как нам выкрутиться? Ягодами ее обмазать? Или кровь себе пустить?              — Не ты эти традиции придумала, не тебе их нарушать.              — Сейчас их стали блюсти все реже и реже. Надеюсь, скоро вообще все старческие устои канут в небытие.              — Не ты первая, не ты последняя. Как будущий старейшина, Драган не может ради тебя пренебрегать обычаями. Иначе народ, в особенности старожилы, доверять ему не сможет.              Лада забрала тряпку из рук сестры и дрожащей рукой вытерла слезы с щек. Смирение Вереи раздражало. Сказать или не сказать? Кто-то же должен знать о том, что для себя она уже нашла выход. Надо решаться.              — Я сбегу, Верея.              За окном закричали вороны, нарушив тишину ночи, будто извещали о дурных новостях. Коль скоро вороны считались проводниками в мир мертвых, не знак ли это, что помыслы Лады приведут ее на тот свет?       Верея даже подпрыгнула на месте. Ганна отшвырнула от себя вышивку и ударила ладонью по полу.              — Чего? Куда?              — Куда угодно. В туман. В лес. Лишь бы подальше отсюда.              — Ты же там сгинешь!       — Тогда в соседнюю деревню.       — А вот в ее существование я не верю вообще. Что это за деревня, которую никто не видел, но при этом почему-то все считают, что она есть? Тебя же в лесу волки сожрут, ты и до заброшенного капища дойти не успеешь.              — Если богам так угодно. Мне все равно жизни не будет. Ни здесь, ни рядом с Драганом. Я тебе доверяю свою самую страшную тайну. Никому не говори. Никому, слышишь?              Лицо Вереи отражало внутреннюю борьбу — она колебалась и, казалось, уже жалела о том, что Лада ей все рассказала, но все-таки, чуть поразмыслив, согласно кивнула. Она крепко запомнила — уж если этой бунтарке что-то взбредет в голову, ее не остановить.              Лада всего на миг задумалась о судьбе Драгана. Будет ли он горевать по сбежавшей невесте? Что подумают о нем люди? Падет ли позор на его голову?              — Передай Драгану, что…       Что? Что он парень неплохой, но лучше быть съеденной волками, чем выйти за него замуж?       — А хотя нет. Ничего не передавай.       Она поцеловала обеих сестер в щеки и легла спать, но уснуть не получилось. Время тянулось медленно, как смола. Нос болел, сердце было не на месте. Хотелось закрыть глаза и исчезнуть навсегда.              На следующий день Лада стояла у тазика нагишом, вся натянутая, как струна, и размышляла. Если не сейчас, то потом возможности больше не предвидится. Собраться с духом оказалось непросто. Действительно, куда бежать? Удастся ли через лес выйти в другую деревню и начать все сначала? Назваться новым именем, забыть о прошлом и стать кем-то значимым… Завести скотину. Или даже семью.              Матушка давала последние наставления, хотя Лада, погруженная в тяжелые думы, слышала их смутно, как через стену:              — Сорочку задерешь и широко ноги раздвинешь. Не заставляй Ингигерду сильно нагибаться. Больно не будет, она только посмотрит. И после первой брачной ночи не забудь простынь вывесить. Драган теперь старейшина, человек занятой, может запамятовать.              Лада уверенно кивала, но взгляд ее оставался отсутствующим, а мысли витали где-то далеко.              — Хорошо, мам. Оставь меня одну, я помоюсь.              Едва Софья, довольная кротким поведением дочери, шагнула за порог, Лада отодвинула доску на полу в сторону и залезла в просвет между бревнами. Схватила все, что успела приготовить заранее, — узелок с какой-никакой едой, нож, нитку с иголкой, огниво, бутылку браги, на случай если на душе станет совсем худо, и самое удобное платье. Оделась, на дорожку помолилась богам и вылезла в окно.              День, по счастью, выдался пасмурным — еще только полдень, а на улице уже царила полутьма, окутав окрестности серой дымкой. У избы стал потихоньку собираться народ — и жрецы, и жених с друзьями, и любопытные зеваки. Лада быстро засеменила по тропинке через задний двор и уже направилась к конюшне, как вдруг почувствовала на себе чей-то внимательный взор и обернулась. Молодой жрец пристально смотрел ей вслед, не скрывая любопытства. Лада тут же отвернулась и обеспокоенно прикусила губу. Неужто выдаст? Но он молчал, буравя ее заинтересованным взглядом, и она поспешила скрыться в конюшне от греха подальше. Когда она впервые увидела жреца, ей не было и шести лет, а он был совсем мальчишкой. Причем таким высоким и худым, что она подумала, будто перед ней кощей, и спряталась за мамину юбку. Впрочем, с тех пор мало что в нем поменялось. Он так и остался длинным и худощавым.       Лада выбрала самую молодую гнедую кобылку Искорку, может, и не такую покладистую, как хотелось бы, зато бойкую и выносливую. Жизнь с отцом скотоводом давала свои преимущества, но слишком уж высокую цену приходилось за них платить. Путь обещал быть нелегким, так некстати начал накрапывать холодный мелкий дождь. Лада в последний раз обернулась на свой отчий дом. Воздуха не хватало, сердце зашлось. Все могло бы сложиться иначе, будь Ратмир хорошим отцом и мужем. Девушки вышли бы замуж по любви одна за другой, не шарахались бы от топота ног в коридоре, занимались скотиной, не волнуясь о том, что им попадет кнутом для овец. Мама бы не замкнулась в себе, Ганну бы не мучили кошмары. Это была бы счастливая, образцовая семья.              «Все теперь, не время сомневаться, — строго сказала себе Лада и тряхнула поводья. — Мы сами кузнецы своей судьбы, верно? Как обустроюсь, приглашу сестер с мамой погостить. Или заберу их отсюда, если захотят. В общем, что-нибудь придумаю».              Долго шли они с Искоркой через лес куда глаза глядят, через какие-то темные буераки, мокрые овраги, узкие извилистые тропинки, миновали яркую зелень и густые заросли, а лесу все не было конца. Вечерело, хотя Лада надеялась выйти хоть куда-то (например, набрести на тропинку или поляну) до того, как непроглядная тьма поглотит лес. Все шло не по плану, и энтузиазма в ней заметно поубавилось. Сумерки опускались на деревню густым черным облаком. Да и в деревне ли все еще находилась Лада?              «Меня наверняка уже хватились, — подумала она, все больше мрачнея. — Надо было хоть записку оставить. Мол, не ищите, не вернусь».              Внезапно в кустах что-то зашевелилось. Искорка резко дернулась и встала на дыбы, скинув с себя наездницу. Лада камнем рухнула на землю, больно ударившись спиной о пень, и потерла ушибленное место, закряхтев. Через секунду эта трусиха, испуганно заржав, скрылась в ночи. Из кустов снова донесся шорох, уже более отчетливо и гораздо ближе. Лада крупно вздрогнула и вытащила нож из узелка. Во тьме лесной чащи мелькнули два блестящих черных глаза. Волк? Но волки поодиночке не охотятся… Тишину разрезал тихий рык. До смерти напуганная, Лада спряталась за дерево, держа нож наготове. Сердце у нее билось так быстро, что, казалось, сейчас все дикие звери в округе услышат стук и сбегутся на него.              — Боги, помогите, спасите. Не хочу я умирать вот так, обглоданная зверьем.       Вороны ведь вчера давали ей знаки. Наверное, они кричали под окном вовсе не «кар», а «кара». То бишь кара богов. Она не должна была убегать. Не должна была бросать семью и отрекаться от родни. Марена приготовила для нее страшную гибель за непослушание. Ее тело даже не найдут и не смогут похоронить по-человечески. Уже утром сюда налетят падальщики, и от нее останутся рожки да ножки. Теперь побег казался кошмарной идеей, жалкой попыткой перехитрить судьбу. Если бы она не сглупила, то уже, скорее всего, делила бы кров с Драганом. Или легла с ним в постель. Фу. Ладно, возможно, лучше умереть, чем раздеться перед мужчиной.              В следующие несколько секунд произошло сразу несколько вещей, так быстро, что Лада опомниться не успела. Из кустов выскочил огромный волк, да только добраться до нее не сумел — путь ему перегородила еще более внушительных размеров фигура в плаще и отшвырнула волка в сторону, все равно что мелкого щенка. Стая спускать такую дерзкую выходку с рук не собиралась. Несколько тощих волков повисли на человеке, лица которого Лада разглядеть не могла. Да какая разница, кто это? Будь он хоть самим чертом, прямо сейчас он спасает ей жизнь.       Воспользовавшись заминкой, она достала огниво и огляделась вокруг. Под густой кроной сосны ветви наудачу все еще оставались сухими, и Лада высоко подпрыгнула, чтобы достать хоть до одной. Подпалив ее ударом кресала о кремень, она наконец смогла разглядеть своего спасителя. Это был молодой жрец. Тщетно он пытался сбросить с себя волков, которые остервенело вгрызались в его ноги и рычали что есть мочи. Времени на поразмыслить не осталось. С безумным воплем она подбежала ближе, как дикарка, и принялась махать горящей веткой из стороны в сторону. Огорошенные и застигнутые врасплох, волки трусливо заскулили и тут же дали деру. Волот с грохотом упал Ладе под ноги, совсем обессилев. Мгновение она стояла как громом пораженная, но быстро собрала волю в кулак и поспешила стянуть с него одежду. Паника сейчас точно не поможет.              На боку, прямо где ребра, зияла огромная кровоточащая рана, каких ей видеть еще не доводилось. Она попыталась прижать ее накидкой, но тщетно — кровь текла ручьем. Волот был бледен, губы его посинели так, словно он уже одной ногой ступил в мир нави, и Лада поняла — надо либо бросать его здесь совсем, либо решаться. Она вытащила из узелка иголку с ниткой и тихо сказала самой себе:              — Придется зашивать рану.              Тут, к ее великому удивлению, он отозвался:              — Уйди. Я сам.              Живой, уже неплохо. Голос его был скрипучим и ослабленным. Храбрился, хотя кровью истекал по-страшному.              В любой другой ситуации в присутствии полуголого мужчины Лада бы смутилась, но сейчас ее беспокоило другое. Раны на скотине ей приходилось зашивать, когда овца или коза натыкалась на какую-нибудь корягу в поле. Но человек… Тут совсем другое тело, совсем другая кожа. Мышцы. Мускулы. И руны, выжженные на груди. Зачем это ему шрамы в виде рун? Все-таки парни — очень глупые существа.              — Выпей до дна, иначе от боли помрешь, — приказала она и протянула Волоту бутылку с брагой.              — Это еще… что? — промычал он, недоверчиво прищурившись.              — Пей, сказано тебе. Хотела бы убить — бросила бы посреди лесной чащи. Заодно плесни чуток мне на руки и себе на живот.              Юноша быстро осушил бутылку и вытер тыльной стороной ладони рот, снова прикрыв глаза. Настраиваться было некогда, время поджимало. Подавив тошноту, Лада взялась за дело и воткнула иголку в рваную рану.              — Черт!              Он зажмурился и сжал губы в тонкую линию, но в остальном держался на удивление стойко. Или просто потерял сознание. Сделав несколько неровных стежков, Лада отбежала в кусты и освободила себя от завтрака.              «Не сдюжу, — подумала она, стиснув челюсть до скрипа. — Без чувств сейчас свалюсь, ей-богу».              В полутьме, при свете затухающей ветки, шить было тяжело, хоть глаз выколи. Руки тряслись, не слушались, слезы текли по щекам, мешая видеть перед собой. Чужая кожа была скользкой, тонкой, ладони быстро испачкались в крови.              Волот опьянел в считанные минуты, однако боль не отпускала его. Он дергался, шипел, чем осложнял ей работу только больше. Двигаться приходилось почти вслепую, перед глазами плясали искры, и она уже сомневалась, действительно ли шьет или просто тыкает иглой в обескровленного юношу. Когда она закончила, перегрызла нить зубами и с ужасом заметила, что кровь все равно не остановилась. Пусть уже чуть меньше, тонкой струйкой, но все же лилась. Может, зашила неумело, а может, нить оказалась дрянной. Оставался один вариант. Лада направилась к сосне за новой веткой.              — Сейчас будет больно, — сказала она, пока нагревала нож о пламя. Это не спасение ближнего, а пытка для них обоих.              — А до этого было приятно? — подал голос Волот, чуть приоткрыв глаза. То ли он находился в полубреду от шока, то ли так сильно захмелел, но ему вдруг показалось, что у этой девчонки невероятно чистая кожа, такая блестящая, что аж сверкала в свете огня, освещая поляну. Ему захотелось дотронуться до нее, ощутить эту мягкость в своих руках, но в этот момент Лада прижгла рану ножом, и наваждение ушло так же быстро, как появилось. Он громко закричал, теряя себя от боли. Крик распугал всех птиц в округе. Встрепенувшись, они покинули свои ветки, шумно хлопая крыльями.              Вся зеленая и зареванная, она быстро натянула одежду обратно и приобняла Волота за плечи. Не оставлять же его здесь в самом деле. Ее уже не заботило, как она вернется к семье и что скажет Драгану. Только бы выбраться из этого переплета.              — Я тебя не донесу. Ты должен помочь мне.              Он чуть оттолкнулся от земли, и она с трудом смогла подняться на ноги вместе с ним. Жрец оказался еще тяжелее, чем она думала, хотя на вид — кожа да кости.              — Кабан… — буркнула Лада себе под нос и попыталась сделать шаг вперед, но колени затряслись, и она с трудом осталась стоять на ногах. Нет, так дело не пойдет. Она остановилась в задумчивости и встряхнула сползающего вниз парня. Можно соорудить из узелка веревку, привязать его к себе и тащить, как конь повозку. Тогда придется выкинуть все вещи. Да и много ли она так пройдет?              — Эй! Только не спи!              Помочь могло одно лишь чудо. И оно пришло. Впервые за день, а может, и за целый год, Ладе неслыханно повезло. Продираясь через ветки, к ней как ни в чем не бывало спешила Искорка, бодро виляя черным хвостом.              — Предательница… — злобно прошипела она. — Тьфу! Смотреть на тебя противно. Впрочем, ты очень даже кстати. Понесешь на себе этого громилу, тогда сможешь заслужить прощение.              Лада даже не ожидала от себя такой силы и такого упорства. С чертыханиями и пыхтением ей удалось закинуть здоровенное тело на спину кобыле, и они отправились в обратный путь. Ее немного потрясывало, то ли от холода, то ли от пережитого потрясения. Лошадиные следы смыло дождем, дорогу различать приходилось по сломанным веткам и притоптанной траве.              Зато наконец появилось время поразмышлять. Она была немного раздосадована тем, что ее намерения полетели псу под хвост. Так стремилась покинуть деревню, так далеко бежала от своих бед, а теперь возвращается к вороху еще более серьезных проблем. К счастью, на своих ногах, целая и невредимая, благодаря молодому жрецу. Не особо-то они общались — знала Лада о нем немного. Его мать утащили кощеи в туман, бабушка первая придумала, как сделать петельки на ткани, и на мягких махровых полотенцах сколотила целое состояние, а отца его никто не видел — вот и все, что ей было известно. Ему минуло только двадцать четыре, а он слыл нелюдимым и жестоким, никого к себе не подпускал, из дому если и выходил, то в основном бродил в тумане или шлялся по капищам. А еще поговаривали, будто он расчленил и съел собственного пса, когда ему еще и десяти лет не было. Интересно, это правда? Весь его облик внушал ужас: череп на голове, высокий рост, сухощавые руки, черная накидка.              Но вдруг неспроста встретились они в эту ужасную ночь? Неисповедимы пути богов. Лада повернулась на безвольно болтающееся тело. Такое по-детски безмятежное выражение лица, густые брови, длиннющие черные ресницы, которым она сразу позавидовала. На кой черт ему такие ресницы?              Грозным и опасным Волот не выглядел. Хотя бы потому что спал без задних ног. В его возрасте и с его внешностью по койкам девок бы прыгать, а не петухам головы рубить.              — Но это даже и хорошо, — вслух сказала Лада и чуть подтянула Волота, чтобы он не соскользнул. — Если его не интересуют женщины, значит, он не будет приставать…              Тут ее будто холодной водой облили.              — Он не будет приставать! — воскликнула она и продолжила рассуждать, чтобы отвлечься. — А еще бабка наверняка оставила своему наследничку кучу золота, значит, он богатый. Дома особо не бывает, с капища не вылезает. Друзей у него нет, то бишь толпы мужиков мне обслуживать не придется. А этого худосочного уж как-нибудь откормлю. Ну разве это не идеальный сосед?       В голове созрел четкий план. Теперь ей было плевать на дождь, ветер, грязь, плевать на наказание богов и злые языки. Сегодня, прямо сейчас, в этот жуткий ливень посреди леса она нашла свое спасение, и этот вариант был совершенным, в отличие от вероломного бегства. Чуднó... Только зашивала рану жрецу, а уже вовсю думает, как его охомутать.              С горем пополам Лада затащила Волота в избу и швырнула на скамью, оставив Искорку во дворе так же, как Искорка оставила ее наедине с волками. В отместку. И поделом ей.              Он был так тих, что она уже подумала: «Помер, не иначе». Даже если так, ничего страшного — она поселится в его избе и прекрасно проживет в одиночку. Изба была просторной, во дворе стояли и видавший виды сарай, и какая-то небольшая пристройка (на вид баня). Огород был огромный, но наполовину заброшенный, заросший кустами и сорняками. В общем, тут было с чем работать, и Лада уже представила, какое дивное гнездышко для себя совьет, когда Волот испустит дух. Однако из его рта тут же вырвался страшный медвежий рев, и она выдохнула не то от облегчения, не то от сожаления.              «Смогу ли я ужиться с человеком, который храпит так, что стены трясутся?» — подумала она, уже немного сомневаясь в своей затее. На кой черт она его спасла? Бросила бы в лесу, и дело с концом.              На кухне конь не валялся, будто здесь вообще никто и никогда не готовил, в комнатах царил полный бардак. Сразу видно, холостяцкая берлога. В животе требовательно заурчало, и Лада, особо не церемонясь, пошарилась по шкафам и прилавкам, заглянула в ящики и в погреб. Удалось отыскать немного овощей не первой свежести, но для того, чтобы запечь, пойдет. Уставшая, но не сломленная, она принялась хозяйничать как у себя дома, растопила печь, почистила и нарезала овощи.              «Нужно сперва доказать, что я полезна, — рассуждала она, пока резала морковь. — Чтобы он точно не смог отказать».              Волот снова громко захрапел, перевернувшись на другой бок, и Лада улыбнулась. Значит, все в порядке, и он наверняка вот-вот проснется.              Вскоре чугунок с овощами оказался в печи. Лада нерешительно подошла ближе к жрецу и стянула с него одежду, мокрую до нитки. Станут ли ее искать здесь? Он жил отшельником на самом краю деревни, вряд ли у кого-то хватит смелости сюда заявиться.              Она протянула руку к шершавому ожогу, едва касаясь обнаженной кожи. Интересно, заживет? Вряд ли, шрам наверняка на всю жизнь останется. Она горделиво подняла голову. А в целом-то работа очень даже неплохая для первого раза. Может, ей в целители податься? Волот громко выругался и так резко открыл глаза, что Лада сразу отпрянула, как ошпаренная. Он задрал голову и принюхался. В ноздри ударил запах печеных овощей с приправами прямо как в детстве, такой родной, но такой далекий…              — Ты?.. — Он что-то пробормотал, но Лада ни слова не разобрала. Она уже торопилась взять юношу в оборот.              — Меня зовут Лада, — затараторила она, даже не дав ему время очухаться как следует. — А ты Волот. Я спасла тебе жизнь, будем знакомы. Ты у меня в долгу, кстати.              Он чуть приподнялся, болезненно сморщившись, но тут же вернул себе непроницаемое выражение лица.              — Это я спас тебе жизнь, — отрезал он. — Мы квиты.              — Я не просила меня спасать. Знаешь, обычно люди уходят в лес, чтобы там сгинуть. Ты мне помешал.              Опасаясь лишних вопросов, Лада спешно отвернулась, сделав вид, что очень занята ложками да тарелками. Волот следил за ней, изучающе склонив голову на бок.              — Чтобы сгинуть, уходят в туман. В лес бегут от чего-то. Или от кого-то.              Она прикусила язык, помрачнев. Между ними повисла неловкая тишина. Вряд ли он успел проникнуться к ней, но другого более удачного момента может и не предвидеться.              — Позволь мне остаться, — выпалила она, а потом на всякий случай добавила: — пожалуйста.              — Конечно, — на удивление легко согласился он. — Поешь, высушишь платье спокойно…              — Ты не понял. Позволь мне остаться… навсегда.