Глава 3

      Темноту ночи озаряло лишь размытое алое пламя, дыхание сбивалось от дыма, поднявшегося столбом. Деревня в огне, все в огне — огороды, поля, дома, а посреди всего этого ужаса стояла Лада, ни живая, ни мертвая, с широкой улыбкой на лице, но при этом со слезами на щеках.              Искры летели в разные стороны, как тысячи звезд, но она, находясь в самом центре пожара, не двигалась, словно спокойно принимала свою судьбу. Все это из-за нее? Или для нее? От криков людей и треска горящих бревен кровь застывала в жилах, земля сотрясалась и стонала, впитывая в себя золу и сажу.              Однако в следующий миг все изменилось. Стало хорошо. Слишком хорошо. Солнце, синее небо, радуга, зеленые луга, на которых пасся счастливый откормленный скот, чистые, практически вылизанные избы. И Лады на том месте, где она стояла, уже не было, словно огонь просто стер ее с лица земли, оставив кучку серого пепла.              Озар проснулся не в холодном поту, не вскочил с кровати и не схватился за голову, лишь лениво потянулся, подмяв под себя подушки. Он привык к странным снам, но этот кошмар преследовал его уже не одну ночь. Не всегда Лада была в огне, но почему-то это всегда была Лада.              Слишком ослабли боги, чтобы посылать нечто большее, чем просто сновидения, а там поди разбери, какое из них правдивое, знак от них, а какое — ложное, плод уставшего воображения. Но сегодня Озар чувствовал всем своим нутром, что зря не прислушивается к себе, и явно неспроста он запомнил каждую секунду, каждую картинку до мельчайших деталей. Хотелось сорваться с места и сию минуту доложить обо всем Яге, но разум предательски поставил его перед выбором. Сказать правду — против Лады ополчится вся деревня, решив, что она — ключ к освобождению. Утаить — неясно, какую плату придется заплатить целой деревне, если сон окажется не просто сном.       — Что с тобой не так, Лада? — вслух протянул Озар, глядя в потолок, и запустил пальцы в спутанные локоны. — Чем же ты богам так не угодила, что они требуют твоей гибели взамен покоя?              Она сбежала от родителей, жила затворницей и явно питала слабость к молодому жрецу. Слабость эта была непонятного характера. Да и вообще про Ладу было ничего непонятно. То глазки строит и сама беседу заводит, то холодно отворачивается и спешит домой. Сблизиться бы с ней, понять, что за потемки скрывает ее душа, тогда, может, ответ придет сам собой.              — Да… Может, и придет… — промычал Озар себе под нос, снова погружаясь в сон.       — Ты это мне, малыш? — послышался сбоку тоненький голосок. Он уже и забыл, что был не один. Как ее звать-то хоть? Бана? Нет, кажется, Бела...       — Болтаю во сне почем зря, — улыбнулся он. — Если хочешь спать в одной постели с волхвом, привыкай к странностям, Б... — наверное, все-таки Бана, но лучше не рисковать, — солнышко.

≻───── ⋆✩⋆ ─────≺

      Волот доверял Ладе как самому себе, а потому дверь в баню никогда на перекладину не закрывал — знал, что она не зайдет. Но в последнее время в ней что-то переменилось. Она перестала его стесняться, переодевалась прямо при нем, чаще трогала его, стала вести себя гораздо раскрепощеннее в присутствии чужих, будь то сосед, заглянувший одолжить муки, или Борай, принесший весть об очередной напасти. Появились юношеская открытость и любопытство, которых раньше отродясь не было.              Лада и сама не понимала, откуда берется это остро-волнующее ощущение. От подруг она слышала кое-что про поцелуи, даже кое-какие сплетни про соития с мужчинами удалось выведать, жаль, не в подробностях. Но до недавних пор эти вещи были так далеки и чужды, что, казалось, ее это все никогда не коснется. Долго она отнекивалась от нового томительного чувства, не обращала на него внимания, пыталась все объяснить себе как-то по-иному и не верила собственному сердцу, однако в какой-то момент перестала отрицать очевидное. Волот совершенно точно перестал быть просто Волотом.              Он был просто Волотом, когда помогал ей принимать роды у овец, когда дурачился за столом, когда подметал полы и когда в шутку швырялся прибрежной грязью. Но в некоторые моменты он становился Волотом. Когда купался в речке, когда выходил из бани с полотенцем на бедрах, когда отжимался на полу или щекотал Ладу за дерзость. Он был слеп и не замечал, как она смотрит на него горящими, почти просящими глазами, как ладно сформировалась ее грудь для почти что восемнадцати лет и как внутри нее зарождается то влечение, которое обычно толкает юных девиц на необдуманные поступки.              Неуверенно, на цыпочках Лада чуть приоткрыла дверь и тихонько зашла в парильню. Любой стыд растворился перед предвкушением и теплым трепетом в груди. Пар ударил в лицо, но щеки у нее и без того были пунцовыми. Никогда она не видела обнаженного мужчину так близко, но то, что предстало перед ней, ей невероятно понравилось. Вздымающиеся под кожей мышцы, широченная спина в капельках воды, упругий зад, сильные длинные ноги — все в Волоте было идеально, и в этот момент она поняла, почему люди раздеваются друг перед другом, целуют и трогают голые тела. Это красиво. Неведомый жар толкнул ее в живот, и внутри все зашевелилось, словно между ног поселился мотылек. От переизбытка чувств Лада тихо охнула, и Волот резко обернулся. Не успела она взглянуть ниже торса, как вдруг он закинул ее на плечо и грубо выставил за дверь, громко хлопнув ею.              Было ужасно стыдно, но она ни о чем не жалела. Ей вдруг ужасно захотелось, чтобы это статное тело полностью принадлежало ей, до самой последней косточки. Для нее это стало так же естественно, как хотеть еды, если она голодна, или хотеть помыться, если она вспотела, как хотеть заполучить какую-нибудь броскую вещицу в свой гардероб.              Когда Волот вышел из парильни, он был зол. Венка на его лбу нервно пульсировала, губы сжались в тонкую линию. Сам не знал почему, но он невероятно злился. Пытался успокоиться как мог, твердил себе, что девчонка просто взрослеет, однако гнев так и норовил схватить за горло. Лада виновато потупилась.              — Прости…              — Зачем ты это сделала?              — Я… никогда не видела голых мужчин.              — И решила на мне поизучать строение мужского естества?              — Я поступила глупо. Не стоило так вваливаться…              — Да уж, не стоило. Если бы я сделал так же, тебе было бы приятно?              «Да», — подумала Лада, но вслух ответила:              — Нет. Давай забудем об этом.              Но она не забудет, ни за что не забудет, будет беречь этот образ в своем сердце до самой смерти, пусть даже и не успела разглядеть самое интересное.              Волот озадаченно потер пальцами переносицу. В последнее время он совсем не знал, как с ней обращаться. Как с малюткой не выходило — она была уже слишком велика для этого. Но и как к равной относиться не получалось — иной раз она выкидывала что-то такое глупое, что ему бы сроду в голову не пришло. И как с ней быть? Наказывать? А за что? За любопытство?              Они весь день не обмолвились словом, и Лада решилась завести разговор только поздним вечером, когда он уселся бриться. В такие моменты он был сильно увлечен, и оттого чуть сговорчивее обычного.              — Помочь?              — Я сам.              Волосы его были неприкосновенны для посторонних людей. Сначала она думала, что Волот просто боится испортить прическу, теперь же полагала, что он не мог подпустить к себе человека с оружием так близко, если не доверяет ему всецело. Ее это немного задевало.              — А зачем ты так часто бреешься?              — Так удобнее.              — Думаю, тебе бы пошли пышные усы. Борода. И длинные волосы.              Волот ухмыльнулся, и Лада расслабленно опустила плечи. Значит, больше не обижается.              Их легенда трещала по швам. Никто уже не думал, что Волот взаправду мужчина Лады. Ни разу на людях он не обнял ее, не приголубил, даже в щечку не чмокнул, хотя смотрел так, словно собирается грудью закрыть от стрелы. Кто-то болтал, что он единоутробный или единокровный брат, кто-то твердил, что двоюродный дядя или еще какая-то седьмая вода на киселе. И в какой-то момент случилось неизбежное: за Ладой стали ухаживать юноши. Волот сбился со счета, сколько молодых людей таскались к нему домой с цветами. Был какой-то длинный и худой, потом какой-то рыжий и сутулый, а после него еще какой-то маленький и плюгавый. Имен он не запоминал, да и не старался особо. Единственный, чей внезапный интерес к Ладе показался ему подозрительным, был волхв, но вскоре и он затерялся среди серой толпы воздыхателей.              Сердце Волота охватили противоречивые чувства. И гнев, и горечь, и негодование, и осуждение, и еще много-много всего, что он пытался запрятать поглубже, чувствуя, как у него ум за разум заходит. В конце концов он не выдержал. Подобрал подходящий момент после ужина и спросил прямо:              — Ты что, встречаешься с несколькими парнями одновременно?              Лада усмехнулась и с разбегу запрыгнула к нему на колени, болтая ногами в воздухе. Потянулась к ягодам клюквы и засунула одну себе в рот, другую протолкнула сквозь его губы, мерзко хихикнув. Он опустил руки по швам, чтобы случайно не прикоснуться к ней, но отвести взгляд сил не нашел. Ей шло мужское внимание, и Волот прекрасно понимал восторги этих бедолаг. Чем больше ее любили, тем прекраснее она выглядела и в своих, и в чужих глазах.              — Мы всего лишь… дружим. У меня скоро день рождения. Чем больше друзей, тем больше подарков.              — Это неправильно.              Она безразлично пожала плечом.              — Никого из них не смущает, что ты живешь со мной?              — Почти все они думают, что ты мой брат. Тихомиру я вообще сказала, что ты мой настоящий отец.              — Отец?! — воскликнул он и дернул ногой, пытаясь скинуть ее с себя. — И он поверил? Я еще не настолько старо выгляжу!              — Расслабься. — Она непринужденно махнула рукой и спрыгнула на пол, поправив подол. — Я ему напела, что ты был с моей матерью, когда тебе было тринадцать.              — Ты с дуба рухнула?! Лада, это ни черта не смешно, это просто... омерзительно! И перестань уже ржать, как бешеный конь.              Она звонко рассмеялась, будто услышала веселую шутку. Это была ложь, но ей нравилось выводить Волота на искренние, живые эмоции. Она питалась его волнением, смятением, всасывала, как комар кровь, и набиралась сил.              — Серьезная девушка должна думать о серьезных отношениях.              — Во-первых, с чего ты взял, что я серьезная девушка? Во-вторых, почему это я что-то должна?              — Ты делаешь больно этим юношам. Даешь ложную надежду. Используешь их.              — Пф… Конечно, мужчина всегда будет на стороне мужчин. Ты что, ревнуешь? А говорил всегда, что я тебе как сестра.              — Не хватало еще, чтобы моя сестра вела себя как вертихвостка. Я буду искренне рад за тебя, если ты встретишь человека, которого полюбишь всем сердцем. И он будет относиться к тебе так же. Клянусь, я буду рад.              — Обязательно встречу. Но это будет потом. Потом я разберусь. А до тех пор буду гулять с кем захочу.              Волот не любил ссориться. Еще он много чего не любил. Не любил свой день рождения, не любил палящий зной, не любил вранье. Но больше всего он не любил неудобные мысли. И вот сейчас его как раз накрыла невыносимая тяжесть от одной из таких.              — Наверное, пора нам поговорить. Ну, знаешь… об отношениях. О близости. О мужчинах.              Лада в ужасе начала подыскивать пути отхода. Ей было страсть как неловко, но свою неловкость она умело прятала за маской насмешливости. А вот он, напротив, хоть и привык на людях скрывать настоящие чувства, с ней всегда оставался искренним.              — Ты покраснел! Покраснел, как вареный рак!              — Я просто… не хочу, чтобы кто-то сделал тебе больно.              Он отвел взгляд, нервно заламывая пальцы, и она почувствовала, как загораются пламенем ее щеки. Какое-то время они таращились друг на друг, слушая, как громко бьются их сердца в тишине избы. Мысль о том, что Лада может оказаться в объятиях какого-то мужчины, ему не нравилась, но он намеревался подавить эту неуместную ревность еще в зародыше и из раза в раз приводил себе один и тот же довод — просто она ему как сестра.              — Боги, избавь меня от этих разговоров! Ты опоздал. Меня уже просветили подружки.              — Ладно. Тогда… будь осторожна.              Смущенная и совершенно сбитая с толку, она поспешила сменить тему.              — Заплети мне косичку колоском. У тебя красиво получается.              Волот решил быть строже — раз уж хорошее отношение она принимает за мягкость и безнаказанность, значит, хорошего отношения она больше не получит.       — Ты ведешь себя ужасно. Сама заплетешь.              Это был удар под дых. Лада злобно фыркнула, закатив глаза, и выскочила из дома ему назло прямо как была, растрепанная и опростоволошенная.       Зимняя стужа понемногу сходила на нет, и, несмотря на то, что зима не спешила уступать весне, страшненькие тулупы уже можно было сменить на красивые душегреи. Среди обилия белоснежного сияющего снега люди выглядели совсем серыми и тусклыми, и Лада с нетерпением ждала дня рождения, ведь обычно оно знаменовало собой скорый приход весны. А где весна, там жизнь, краски, солнце, и даже унылые жители деревни при всем этом смотрятся веселее.              Когда до нее дошли слухи, что Драган собирается взять в жены Верею, эта весть разлилась медом по сердцу, затмив любые печали. Так повелось, что Верея и Ганна получали от отца гораздо реже, чем Лада, и все же получали. Верея была хитрее и не такой прямолинейной, как сестра, научилась притворяться покладистой, когда это нужно, опускать глаза в пол и падать на колени, умоляя о прощении, хотя в глубине души мечтала подсыпать отцу яда в еду. А Ганна просто была Ганной — ее что поколотишь, что нет, она ничего не поймет.       Лада не заставила Верею долго ждать и вскоре нагрянула домой, если быть точнее, в коровник, да и не нагрянула, а пробралась украдкой. Верея суетилась у коровьего вымени, осторожно разминая розовые соски, и, хотя Ладе не особо нравилась Зорька, своенравная и злющая, пришлось потерпеть ее общество, чтобы узнать грязные подробности.              — И… как это было?              — На самом деле довольно приятно. Крови почти не было. После первой брачной ночи договорились смочить простынь калиной.              — А у него… большой?              — Вот такущий. — Верея развела руки в разные стороны, и Лада расхохоталась.              — Ну, заливай. Тогда ты бы не с коровой тут возилась, а промежность зашивала.              — Думаю, у нас скоро будет пополнение. Драган всегда заканчивает внутрь.              — Что это значит?              Верея снисходительно усмехнулась, скривив губы, словно ответ и так был очевиден.              — Как дите малое… Если в тебе мужское семя, ты можешь забеременеть. А если семени нет, то не можешь.              Лада побоялась спрашивать что-то лишнее, чтобы не показаться невеждой. Например, какое оно, это семя? Как пахнет? Какого цвета?              — Мы обожаем купаться вдвоем. Когда Драган выходит из воды, мокрое исподнее истончается, и я могу разглядеть, как его уд болтается из стороны в сторону. Как же это потрясающе…              — Черт возьми, да. Когда становится совсем жарко, Волот надевает свои серые полотняные порты… Я таращусь на него каждую секунду, а он, наивный дурачок, даже не замечает ничего. Чтоб меня леший побрал, он огромных размеров, даже когда висячий. Какой же он, когда стоит?              Верея выпустила соски из рук и аж подпрыгнула на месте. Зорька возмущенно замычала, стукнув копытом о пол.              — Проклятье, Лада! Ты безумна! Я тебя боюсь! И как Волот еще не сбежал от тебя?              — А почему это только тебе можно пялиться на мужские причиндалы?              — Это совсем другое. Драган — мой суженый. А Волот тебе боги знают кто.              — Я ему нравлюсь.              — Да? А он об этом знает?              — По больному. Еще сестра, называется. Может, и знает, но, когда я пытаюсь намекнуть, Волот делает бровями вот так.              Лада сердито нахмурила брови и чуть-чуть поиграла ими, чтобы это выглядело еще смешнее. Верея захихикала.              — А что дальше?              — Ничего. Просто делает вот так и молчит.       Наступила звенящая тишина, нарушаемая лишь плеском молока в ведре. Каждая думала о своем.              — Не жалеешь о том, что ты с ним? Что тогда сбежала?              — Нет, что ты! Волот замечательный. И я рада, что у вас с Драганом все сложилось.              — Он, кстати, поведал мне по секрету, почему в жены выбрал именно тебя.              — Неужели? И почему?              Лада ожидала, что Верея сейчас выдаст какую-то похабщину. Например, «у тебя грудь больше» или «у тебя ноги длиннее».              — Он сказал мне: «Я теперь глава целой деревни, это большая ответственность. Мне не до дел любовных, и я не хотел, чтобы рядом со мной была женщина, которая сможет близко подобраться к моему сердцу. Тебя я люблю, а Ладу — нет. Знаю точно, что и она меня тоже никогда бы не полюбила. Поэтому решил, что так будет лучше».              Лада вдумчиво кивнула.              — Красиво. Язык у него подвешен.              — Его язык еще и много всего умеет делать…              — Ты снова дразнишься! Знаешь, что Волот меня не любит, и все равно дразнишься! Ну и сиди тут со своей глупой коровой!              Огорченная и разъяренная, Лада вскочила со стула и уже собиралась удалиться, как вдруг деревянные доски вымученно скрипнули и в проходе показалась фигура мамы. Что-то в ней изменилось, именно в фигуре, когда-то стройной и точеной. Софья смущенно отвела взгляд, прикрывая платком выпирающий живот. Отвлекшись от доения, Верея развернулась и подала знак рукой, мол, уходи быстрее, но Лада просто оцепенела от ужаса, не в силах пошевелиться. Перед глазами замелькали мерзкие картины, как отец вдавливает в постель мать своим огромным вонючим телом. Страх стать такой же, как она, преследовал Ладу беспрестанно, и она жутко пугалась, когда замечала в себе похожие черты.              — Этот старый козел никак не оставит тебя в покое.              Софья вздрогнула и отшатнулась, будто ее ошпарили кипятком.              — Ты не должна здесь быть. Уходи.              Мысли Волота тоже не всегда легко было угадать по непроницаемой маске, однако его, в отличие от матери, Ладе не хотелось ударить по лицу с криком: «Да что с тобой не так? Одумайся, наконец!» В голосе сквозил холод, взгляд — колючий, равнодушный, да и слова с сухих губ сорвались вовсе не те, которые дочь ожидает услышать от матери после долгой разлуки. Однако, к счастью для Лады, она уже ничего не ждала и ни на что не надеялась.              Все это напомнило о том, как она счастлива сейчас, и ей даже стало немного стыдно за то, что пустые перебранки так бередят ее душу. Вернулась домой Лада расстроенная, взвинченная и тут же крепко обняла ни о чем не подозревающего Волота, уткнувшись в его грудь. Он как раз разделывал гуся и так и застыл с ножом в руке.              — Лада, у меня руки грязные.              Она не ответила, только тяжело вздохнула и подняла голову, посмотрев на него глазами олененка. Против этого оружия Волот не мог ничего поделать.              — Прости меня. Я вспылил. Ты уже не ребенок и вольна сама решать, с кем встречаться.              — И меня прости. Ты не старый, честно, а молодой и очень красивый.              Он улыбнулся и постарался неуклюже ответить на объятия так, чтобы не измазать ее в крови.              После перемирия она удостоилась великой чести — помочь Волоту остричь волосы. Гордость переполняла Ладу, ведь наконец-то он подпустил ее к самому дорогому, и чувствовала она себя так, словно сейчас будет принимать участие в каком-то заветном таинстве. Волот не торопясь научил Ладу пользоваться бритвой, показал, сколько надо срезать, и она, чуть взволнованная новой ответственностью, взялась за дело. Боясь все испортить, она двигалась медленно, тщательно выверенными шажками, однако рука все же дрогнула и случайно обрила лишнее на виске, совсем немного, но ее это все равно расстроило.              — Ай…              — Ай? Лада, я не хочу слышать такие звуки, когда ты водишь по моей голове бритвой.              — Я просто тебе одну бровь случайно сбрила, ничего страшного. Лучше не дергайся, а то по второй пройдусь.              Сызмальства ее раздражали волосы на ногах. Что с ними делать, она не понимала. Косы не заплетешь, не расчешешь, ленточки не вплетешь. С недавних пор Лада начала беспощадно их выдергивать, превозмогая боль, а теперь в ее руке находился самый страшный кошмар любой растительности. Загоревшись новой идеей, она незаметно сунула в карман одну из бронзовых бритв, еще неиспользованную, острую и блестящую. Закончив с головой Волота без происшествий, довольная проделанной работой, Лада направилась в свою комнату, пока он оценивающе рассматривал себя в зеркале. Плотно закрыла дверь, задрала сарафан, провела бритвой по ноге и уже через минуту бежала обратно вся в слезах с окровавленной ногой. У Волота глаза на лоб полезли. Ходячая беда, на минуту отвернуться нельзя.              — Что случилось? Ты упала?              Пока Лада тщетно пыталась что-то объяснить и давилась слезами, он уже спешил на помощь с льняной повязкой, смоченной в отваре из смолы, меда и трав.       — Я только… Я хотела… А там как полилось… О-ой, щиплет!              — Терпи, — приказал Волот и подул на рану. Только тут он заметил в ее руке бритву и недобро нахмурился. — На кой черт она тебе сдалась?              — А чего у всех белые волосы на нога-ах, — пролепетала она и опять шумно всхлипнула, — а у меня че-ерные?              — Теперь будет шрам во всю коленку, — проворчал он. — Так лучше?              Лада закрыла глаза ладонями, растирая веки пальцами, и зарыдала с новой силой. Он понял, что ляпнул лишнего, и поторопился исправиться.              — Мы сейчас плотно замотаем ногу повязкой, и никакого шрама не будет. До свадьбы заживет, только не плачь. Волосы у всех растут. Смотри, у меня тоже, и на ногах, и на руках.              — У тебя тоже светлые! Ты не поймешь! Никто не поймет!       От крика отчаяния затряслись стены и, казалось, сейчас потухнут все лучины в комнате. Лада готова была колотить себя в грудь от досады и сдирать кожу с ног по кусочкам. О, как несправедлива к ней жизнь! Чтобы хоть как-то привлечь ее внимание, Волот чуть потормошил ее за руку, но ничего не добился этим и тогда поцеловал в коленку, прямо в место над повязкой.              — Эй, все хорошо. Мне нравятся твои волосы.              — Правда?              — Да. Они красивые. Подходят… эм… к волосам. На голове. И глазам.              Он уже подумал, что несет какую-то чушь, но Ладу, как ни странно, эти слова убедили. Она улыбнулась сквозь слезы, притихнув, и вытерла щеки рукавом сарафана.              Кровь постепенно останавливалась, и он провел рукой по вспотевшему лбу, вздохнув с облегчением. Могло быть и хуже. Хорошо, что Лада не полезла брить лобок.