Часть 1

Часы продолжали свой ход, подтверждая, что Сенджуро уже довольно долго сидит на одном месте, терпя боль в спрятанных под столом руках. Он сжимал их в кулаки всё сильнее и сильнее, отчего его ногти, обгрызенные и неаккуратные, впивались в ладони, оставляя на них следы в виде полумесяцев. Сенджуро нервничал. Его глаза были прикованы к тарелке перед ним. Время шло, пар над ней давно исчез. Тарелка стала холодной. Тарелка гюдона. Блюда, которое каждый японец наверняка пробовал хоть раз в жизни. Сенджуро проснулся рано утром, чтобы купить на рынке свежие ингредиенты. Рис, говядина, жаренный лук… Каждый раз, когда он говорил, что собирается готовить, ему желали удачи. И, честно, во время готовки Сенджуро нервничал настолько сильно, что готов был сдаться ещё когда нареза́л лук. Но не мог. Он делал это для своего Аниуэ. Его брата. Брата, который каждый день боролся с демонами, пытаясь освободить мир от их присутствия. Брата, который, будучи высокоранговым охотником на демонов, также был отцовской фигурой для Сенджуро. Молодой человек делал всё, чтобы сделать его счастливым, неважно, было тому пять лет или четырнадцать, в то время как их отец с каждым днём становился всё хуже и хуже, превращаясь в нечто ужасное. Сенджуро нужно было доготовить гюдон — чтобы вернувшись домой из очередной битвы, Кёджуро смог почувствовать себя счастливым. Благодаря ему. Сенджуро был обязан Кёджуро всем. Отвергнутый обществом с рождения, мальчик не посещал школу и был вынужден следить за домом. Только это он и умел делать. Когда он не был вместе с Кёджуро или не читал книги, понимать которые его научил Кёджуро, он чувствовал себя невыносимо одиноким. Иногда он задумывался о том, что мог бы сдаться…если бы всё, что он делал, не было бы сделано для брата. Неважно. Гюдон. Из мыслей Сенджуро вырвал звук. Мужчина, сидящий напротив него, хмыкнул. Его брови были сильно нахмурены, образуя уже ставшую постоянной линию на лице, носившем на себе отпечаток времени. Налитые кровью глаза, полные гнева, смотрели на Сенджуро поверх неряшливой бороды. Шинджуро перевёл взгляд на тарелку, которую мальчик осторожно придвинул к нему своими тонкими маленькими руками. — Что это, чёрт возьми? Эти четыре слова, произнесенные скрипучим голосом отца, заставили Сенджуро почувствовать себя так, будто вся жизнь пронеслась перед глазами. Отец собирается его наказать? Ударить? Или хуже…убить? Нет. Ему нельзя было думать так. Ему нельзя было пугаться. Ему нужно было уговорить Шинджуро попробовать еду, вот и всё. Сенджуро опустил глаза. Он не мог вынести зрительного контакта с человеком, вроде как являвшимся ему отцом. Взгляд Шинджуро был пронзительным, как у волка, будто он смотрел в самую душу — не для того, чтобы понять её, а для того, чтобы найти слабое место для удара. Запах алкоголя, достаточно сильный, чтобы пробить обоняние больному человеку, исходил из его рта. Сенджуро не мог точно вспомнить, в какой момент начал бояться своего отца. Присутствие Шинджуро было настолько отягчающим, что каждый раз, когда он входил в комнату, Сенджуро чувствал себя так, будто ему следует уйти. И, что самое страшное, Шинджуро не боялся ничего. Даже того, чем он стал. — Я…я сделал его. Сенджуро старался говорить, надеясь не разозлить отца ещё сильнее. Но, казалось, это не помогло. Шинджуро просто смотрел, ожидая, когда мальчик повторит. — Я приготовил его, — снова сказал Сенджуро, его голос был высоким и дрожащим, — я просто хотел бы узнать, как он вам. Он сжал свои руки, лежащие на коленях, сильнее, вновь впиваясь ногтями в кожу. Шинджуро снова посмотрел на тарелку. Сенджуро задался вопросом, притронется ли он к ней вообще? И затем медленно — болезненно медленно — Шинджуро взял деревянную ложку, которую Сенджуро ранее положил на стол, и погрузил её в холодный рис. Волна мурашек пробежала по спине мальчика. Он сожалел о всех своих прошлых действиях. Зачем он решился на это? Он что, совсем спятил? Стал самоубийцей? Шинджуро жевал медленно, механически, повторяя действия, как машина. Он продолжал есть. Не говорить. Но у него во рту была еда, а не сакэ. Он всё так же не произносил ни слова. Просто холодно и напряжённо смотрел на Сенджуро, пока тот нервно покачивался на стуле. Сенджуро давно понял, что его отец не был человеком. Лишь чем-то, в его облике. И затем, с глухим стуком, Шинджуро положил ложку обратно. Звук отдался эхом в практически пустой комнате. Сенджуро сильно вздрогнул. Шинджуро встал. И ушёл. Не сказав ни слова. Тарелка была пуста. И внезапно всё вокруг перестало существовать. Сенджуро больше не чувствовал пола под собой. Он парил. Улетал в другой мир. Мир с пастельным небом и цветами — огромными, сюрреалистическими цветами — распускающимися, чтобы пропустить его. Больше он не чувствовал бешеный стук своего сердца. Его волосы развевались на ветру. Запах хлопка наполнял его лёгкие с каждым вдохом. Сенджуро летал среди цветов. Время остановилось. Не было ничего до, не было после. Только сейчас. Сенджуро никогда ещё не чувствовал себя настолько хорошо. Так вот как ощущается счастье? Вот что значит, быть счастливым? Но затем — звук падения вернул его на землю. Тарелка упала на пол. Должно быть, Шинджуро поставил её слишком близко к краю. Она разбилась на куски, осколки были повсюду. Соус капал, пятная пол. — ЧТО ЭТО БЛЯДЬ ЗА ЗВУК? СЕНДЖУРО, МЕЛКИЙ ВЫРОДОК, СХОДИ, ПРОВЕРЬ!!! За какие грехи мне достался такой сын?! Но Сенджуро…ничего из этого не услышал. Он просто смотрел на гюдон. Гюдон.