1. и се было утро, и пение было

*** Небольшой гроб стоял на возвышенности, тёмный, из тонких досок, сколоченных меж собой горестливым умельцем. Внутри лежал мальчик лет семи или восьми, его некогда тонкие загорелые ручки опухли и затекли, словно изнутри набитые слоем ваты, их сложили ему на грудь, перекрестив ладони. Его круглое лицо точно также распухло, обезобразилось: детские черты изуродовало многочасовое нахождение в воде, посиневшие губы выпячивались вперед, слегка подштопанные черными толстыми нитями, потому что иначе не смыкались, опухшие веки и щеки полностью закрыли щёлки его глаз, полусиняя, полуфиолетовая физиономия страшенной куклой глядела куда-то вверх, в потолок церкви. А его светлые кудри слиплись, насквозь провоняли тиной и дном. В переднем ряду сотрясалась в молчаливых рыданиях его мать, прижимая к нижней части состарившегося за последние сутки лица белоснежный платок. Мужчина в фермерском комбинезоне и рубашке с закатанными рукавами, его отец, так же молча поддерживал женщину, избегая смотреть на гроб. Рядом — братья и сестры, те, что повзрослее, цеплялись за юбку матери ручонками, со смесью горечи и страха поглядывая на уродливое лицо мёртвого, а совсем маленькие только любопытно озирались по сторонам и поглядывали на матушку. У изголовья гроба возвышался священник с протёртой тёмной обложкой Библии в руках. Его монотонный, глубокий, чуть даже властный голос тихо и твёрдо зачитывал молитвы, пока собравшиеся люди крестились и крестились, сухими губами вторя «аминь» после каждого предложения. Прощаясь с беззаботным мальчишкой дома Дешвир, что, играясь, упал в озеро и утоп прошлым вечером. Молитвам твёрдым вторил второй голос — тонкий, высокий, по-детски невинный и чистый, как весенняя капель. Звонким эхом отражался от деревянных стен, наполняя глухие выцветшие пространства крошечной надеждой, надеждой на новый день, на очищение, на прощение своих согрешений и умыслов. Голос обволакивал жителей мягкой периной, притуплял бьющиеся в агонии сердца, освобождал от боли и мучений. Голос этот был так священен, так невообразимо хорош, словно каждую молитву пели им сами небеса или сошедший сверху ангел; так бесплотен и совершенен, что странно было видеть его обладательницу, дочь проповедника, что в начале весны исполнилось семнадцать лет. Песни сопровождали каждую утреннюю, дневную и вечернюю молитву. Каждое чтение, каждое собрание, каждый праздник, отпевание и крещение. Сейчас её голос звучал вдумчиво, глубоко, тонкие ноты словно бы с нежностью, извиняючись окутывали потерявшее сына семейство, пытались успокоить, укачать, как детей; сейчас голос был печален, но всё так же светел и мил. Стоящие между скамей на коленях люди вслушивались в каждый перелив, каждый мелодичный скачок и возвышение, неустанно молясь и в благоговении полном моля у Бога не только прощение грехов своих, не только оплакивая мальчика, но и выпрашивая благополучия для этой юной девы. Песня стихла. Лэйн, коснувшись чёток, перекрестилась, устремив прозрачно-серые, как два хрусталика, глаза в щелистый потолок церкви. С завершением молитвы повставали люди, и Тара зажила своим типичным распорядком, зашумели шушукающиеся разговоры, справляющиеся друг у друга о здоровье, грядущем урожае и последних новостях, словно позабыв о чужом горе и мальчишке в гробу. Суховатая старушонка с редкими седыми волосами, туго стянутыми в пучок, миссис Джонсон пробилась через ряды и, успев ухватить жилистой морщинистой рукой ладошку уходящей девушки, елейным голосом забормотала: — Здравствуй, Лэйн. Помню тебя ещё вот такой крошкой, — она повела трясущейся рукой в воздухе где-то на уровне своих колен, — Выросла ты! А голос всё такой же звонкий, нежный, точно песня божья. Воистину ангел ты, девочка. Лэйн застенчиво, неловко улыбнулась в ответ: так, что её лицо практически не изменилось, не пролегла ни одна складочка или морщинка. На её светлую макушку опустилась тяжелая ладонь отца. И ответил за неё он. — Да, самый настоящий ангел. Она послана нам Богом: Маргарет так тяжело дался единственный ребёнок, что обе чуть не умерли и только молитвы сумели спасти. Я денно и нощно молился за их жизни. Глаза миссис Джонсон заблестели не то восторженно, не то с ужасом: — Точно, точно... Повивальная бабка уж мне-то говорила, что Божье чудо, что Маргарет осталась жива, ещё и девочку сберегла. Единственный ребёнок, подумать только! Такой акцент на «единственный» сделан был ею не просто так — в Таре каждая семья считалась по праву многодетной, и редко встретишь, чтобы наследников бегало по дому трое или четверо, в обыкновении не меньше пяти. И после службы привычно разошлись по своим делам, коих ежедневно накапливалось немало. Тара в большинстве своём являлась городком фермеров и земледельцев, где каждый трудился не только на благо свое и своей семьи, но и на благо города, всегда радушно, даже слишком, помогая соседям и друзьям. День всегда начинался с жара. Он сочился сквозь ставни, обесцвеченные лучами рамы пыльных окон. Знойный солнцепек беспощадно сжигал на своём пути бескрайние кукурузные поля, колыхал слабый горячий ветерок незацветший хлопок, вязкую рябь на старом тинистом озере. Дома в небольшом, всеми позабытом городке Тара, находящимся практически на самом краю штата Алабама, все были выцветшие, хлипкие: обоженные солнем доски изнашивались раньше времени, цвет их тусклел, превращая в сплошной серо-коричневый безликий пейзаж из арочных амбарных домиков, теряющихся на фоне просторов золотистых полей. Если пойти по центральной, единственно жилой улице вправо до самого конца, то можно дойти до заброшенной, нерабочей железной дороги с очень старой станцией, буквы на табличке которой стёрлись ещё в начале прошлого десятилетия. Тара, можно сказать, была отрезана от остальных городов, самый ближайший находился в десяти милях пути по полумертвому шоссе, где практически никогда не шумели машины, за исключением тех разов, когда урожай или хлопок отвозили в соседний город для торговли. В соседнем городе — Альборо — уже вовсю действовало кино, пусть влияние церкви ни на йоту не поубавилось, и многие киноленты считались порождением греха и блуда, однако, тем не менее, более молодое поколение мыслило уже не столь консервативно и узко, потому молодёжь нередко наведывалась в душные небольшие кинозалы, чтобы посмотреть на записи танцев или примитивненьких бесцветных сюжетов. В Альборо даже преуспевали небольшие магазинчики с изящными тканями, а модистки с удовольствием брались за муслиновые, шелковые и атласные платья, изучая модные фасоны, шумящие в Европе. Чего не сказать о Таре. Тара, в том числе благодаря практически полной изоляции от остальных городов и деревень, имела свои законы и видения. Самый религиозный городок этого штата, если не всех штатов бывшей Конфедерации в целом. Католическая деревянная церковь по своему праву стояла в самом центре Тары, единственно действующая постройка, её черепичная острая крыша с посеребренным крестом ловила солнечные лучи и, что странно, их не отражала. Высокая арочная дверь, скромные пыльные витражные окна, небольшой железный колокол, а внутри — скромноватый алтарь на подмостке и совсем рядом лекторий, восемь скамеек по обе стороны от недлинного прохода. На этом лектории ежедневно и ежевечерне читал молитвы и наставления средних лет проповедник — высокий мужчина с серыми глазами и светло-русыми рассыпчатыми волосами. На его подбородке укоренилась лёгкая светлая щетина, а узкую, но сильную фигуру по обыкновению скрывала тёмная ткань рясы. Он являлся и проповедником, и священником, абсолютно все службы вёл он — Грейвс Уикхем. От свадеб до исповедей. Глубоко религиозные, суеверные, богобоязненные и излишне послушные люди — таково было население Тары, внимательно внимающее каждому слову единственного проповедника и — нередко — его дочери, что, впрочем, не так часто говорила, как пела. Кроткая, тихая, послушная: пример многим соседям, личико её, ещё округлое и слегка припухшее, никогда не искажалось от злобы или уныния, не кривилось в улыбках и смехе; Лэйн сохраняла нейтральное, бесстрастное выражение, что бы ни делала — вешала ли белые простыни на тонкие нити, подвязанные от крыльца дома к вбитому в землю столбу, читала ли, вторя голосу отца, молитвы или приветливо общалась с соседями. Светлые волосы её, ещё светлее, чем отцовские, Лэйн всегда аккуратно прибирала в толстую — с мужское запястье — косу. Никогда не позволяла себе предстать в виде несобранном или неприличном; носила длинные платья, юбки которых практически касались сухой горячей земли, едва не собирая подолом всю пыль и песок. А кожа у неё была практически белая, с лёгким розово-персиковым оттенком, никак не поддающаяся жестокому солнцу Южной Америки. Она во многом внешне отличалась от прочих жителей города. Светлые её волосы не сравнить было с русыми, каштановыми, вьющимися афро, медно-рыжими даже, те и то встречались чаще, чем пшенично-белокурые волосы Лэйн. И на безызъянной коже её не было ни веснушек, ни ямочек, ни царапинок, только одна единственная тёмная родинка под левым глазом. Под послеполуденным нещадным солнцем трудились мужчины, главы семейств и старшие, а нередко и младшие братья, окучивая поля, пока младшие сестры или матери пасли скот; старушечки вязали чепчики, платки и шали, чтобы на общегородском рынке отдать соседям и приятелям, выменяв на что-то себе. А Лэйн не работала — отец строго-настрого запрещал ей притрагиваться к любому роду деятельности, помимо заучивания Библии и пения псалмы, да и хозяйства они, в общем-то, не держали. Только по дому иногда Лэйн могла помочь прибраться, подмести крыльцо или вывесить постиранное белье. Мать её Маргарет, низенькая и чересчур хрупкая женщина, присматривала за своим отцом, дедушкой Генри, что с Первой Мировой совсем не вставал с коляски и тронулся умом. А Грейвс всё вечно где-то пропадал... Лэйн не знала, куда он исчезает. Ей часто казалось, что он будто бы сам по себе появлялся перед чтением молитв, а всё остальное время до самого ужина, когда они обязательно собирались за одним столом все вместе, где-то пропадал. — Лэйн, душенька, — позвал тонкий голос Маргарет, когда та приоткрыла дверь в мансардный чердак, где располагалась комната дочери, — Тебе пора принять ванну. Я набрала воды. Узкая комнатушка с давящими косыми стенами плохо освещалась из единственного небольшого круглого окна, над постелью с резным деревянным изголовьем висел большой крест, в углу подле двери покоился широкий тёмный сундук с одеждой. Зеркал в комнате не было, как и стола или стульев. Только сундук да кровать... — Да, мама, — покорно кивнула Лэйн и тут же поднялась с места. Маргарет пошла вперёд, Лэйн — за ней. Послушно, молча, никогда не смея перечить родительской (да и чьей-либо ещё) воле. Такая же крошечная, как весь их скромный ветхий дом ванная комната вмещала в себя только ванну, раковину без зеркала и унитаз. Мать привычно остановилась у изножья ванны, сложив руки на груди, и уставилась на дочь. Пальцы у Лэйн не дрогнули под немигающим материнским взглядом. Она, как и во всякий иной раз, молчаливо стянула с себя простенькое, скромненькое верхнее платье, отложив на закрытую крышку унитаза. Нижнее платье её, такое же скромное, без единой рюши или выкройки, идеальным белоснежным хлопком смыкалось воротничком у неё под шеей, манжетами, полностью закрывавшими запястья, и подолом, касавшимся пола так, что даже краешка её ступней не было видно. Белая ткань тоже была сброшена и отложена на платье, Лэйн осталась совсем нагая, не смея опустить на своё тело взгляд. Не смея даже украдкой взглянуть на светленькие волоски на лобке, на длинные ноги и округлившиеся недавно бёдра, на налитую грудь, что она всячески прятала под одеяниями платьев и жутко стыдилась. «Тело твоё — само искушение, грех» звучали отцовские наставления, и она сгорала со стыда, если случайно оголяла кожу, не считая ладоней, шеи и лица, снедала саму себя в ночи, если соседские парни или рабочие задерживали на ней взгляд. «Спровоцировала» — решала она, потупив серые глаза в пыльную, горячую землю родной Тары и спешила уйти прочь, а наутро надевала другое платье, потемнее и поскромнее. Лэйн молча расплетала косу, высвобождая белокурые волосы, разрешая им струиться по узкой спине и покатым плечам. А затем забиралась в ванну, с по обыкновению водой чуть прохладной, нежели горячей или хотя бы тёплой. Тогда Маргарет коротко улыбалась, видя, что дочь не рассматривает себя и не пытается касаться. И, взяв жёсткую, колкую мочалку, принималась натирать светлую кожу до красноты, пенить и растирать практически холодной водой. Лэйн никогда не сопротивлялась и не задавалась вопросом, нормально ли происходящее. Знала, что по наставлением обязана хранить невинность своего тела до замужества, обязана соблюдать скромность и кротость позже — к чему бы не принуждал муж в постели, оставаться равнодушной и тихой, потерпеть, не своевольничая. Лишний раз себя касаться тоже казалось кощунством, чем-то противным, Лэйн внутренне ужасалась при мысли о том, что может запустить пальцы себе между ног и ощупать, потрогать, это вызывало в ней отвращение и головокружительную тошноту. Грешно, порочно даже думать о подобном. Она брезговала своего голого тела даже с нуждою мытья. После всего Лэйн одевалась обратно, педантично всовывая каждую мелкую пуговицу в петельку. На плотном деревянном полу оставались мокрые отпечатки её миниатюрных стоп. И в день у Лэйн был всего час свободного времени, отведённого на прогулку. То есть, целый час без пристального надзора матушки или отца. И гулять Лэйн шла не по пустынным жарким улочкам Тары, а вдоль кукурузного поля вниз, к крошечному косому пирсу из досок, почти вплотную касавшихся спокойной глади воды. А там уже вслушивалась в гнилой ветерок побережья. Небольшое овальное озерцо, в котором и утонул недавно мальчишка, не отдавало кристальной чистотой и прозрачностью. Всё оно было вдоль и поперёк заросшим, кучки тины прибивались к косым бережкам с высокой выцветшей и пожухлой травой, кое-где торчали мятые кувшинки. Недаром детям запрещали тут играть: дно здесь проваливалось в ямы, утягивало вниз, словно болото. Деревьев вокруг было немного, но несколько высоких создавали своими реденькими кронами прохладный тенёк на землистом бережку подле воды. Местность не шумела: ни лягушачьего кваканья или шума стрекоз и цикад, ни всплесков воды от резвящейся рыбы, ни даже слабого журчания впадающих в это озеро узких ручьев — тишина стояла такая глухая, нереалистичная, что начинала пугать. Но не Лэйн: той отсутствие шума приносило только блаженство и желанный покой. В далеких сказаниях Лэйн многое слышала об этом озере со злой, нехорошей репутацией. Поговаривали, что на этой самой протоптанной пожухлой траве у воды во времена гражданской войны 1861 года здесь разбивали свои лагеря янки и вольные негры, что позднее, уже с появлением и основанием Тары сюда спускались женщины, чтобы избавиться от детей. Дикость — женщины выковыривали из себя плод руками или спицами, а нередко в процессе погибали, истекающие кровью и мучаясь ужасными, адскими болями, ниспослаными им за этот тяжкий грех. Злая аура окружала эти места, если не всецело Тару, она пряталась в неуловимой туманной дымке над гладью поутру, в тенях меж бесконечных лабиринтов кукурузы, за углами покосившихся, вогнанных глубоко в землю домов, сараев и амбаров. До озера никогда не доходил скот, пасущийся где угодно, лишь бы подальше отсюда. Целый час Лэйн сидела на пирсе, опуская ступни в прохладную воду, с безразличием посматривая на промокшие подолы своих юбок. Целый час её никто не донимал, никто не смотрел на неё, не было надзора матушки и пугающей властности в глазах отца, целый час она была предоставлена себе одной и Богу, порою опускаясь спиной на прожённые доски и подолгу рассматривая небеса. Небеса, столь бессердечные к Таре. Видели ли небеса творящийся еженедельно ужас? Слышали ли о несчастьях всеми забытого города, стёртого с дорожных карт? Каждую неделю к субботе умирал человек. Каждое воскресенье его отпевали и сжигали его вещи, моля Господа о прощении и защите. Каждое, без исключений, воскресенье. Смерти не повторялись — все обыденные, бытовые, либо несчастные, но объяснимые случаи. Инфаркт старой миссис Уинстон, повесившийся в собственном амбаре фермер мистер Беннет, задохнувшийся в подушках младенец, утонувший в озере мальчик. Каждую неделю неизменно кто-то умирал, и каждое воскресенье Лэйн обязательно пела печальный последний псалом, оплакивая мёртвого. И моля о прекращении страшных несчастий. За что небеса так злы на Тару... За что гневливы на этих бедных, работящих людей? На людей, не знающих отлынивания и лени, злобы и непокорности, они так послушны и тихи, так доброжелательны. Краснощекие и загорелые, всегда готовые прийти друг другу на выручку, не игнорирующие чужих бед, не забывающие о них. О, за что Таре такое проклятие... И не то, чтобы Лэйн смела негодовать на родительский надзор, нет, Боже. Но этот час, целый час позволял ей хотя бы ненадолго остаться наедине с самой собой и тишиной, не слыша ни причмокиваний дедушки Генри, ни хрипловатого голоса её маменьки, ни вопросов отца. Она любила свою семью — не могла не любить, не имела права, ведь такой это страшный грех: отреченье от семьи! Лэйн тогда могла бы приравнять себя к Библейскому братоубийце Каину, если бы хоть раз посмела сказать или помыслить дурного о своих родных, а после пуститься в такое же изгнание, вырезав на предплечье каинову печать. Да лучше умереть, чем позволить себе усомниться в своей семье. А особенно в отце — он ведь почти святой... После передышки на озере Лэйн возвращалась к своему дому, стоящему позади деревянной церкви. К нему вела тонкая пыльная тропиночка, огибающая соседский сеновал и заднюю стенку чужого коровника. Дом на краю Тары с окнами, выходящими с одной стороны на церковь, а с другой на золотое поле. Лэйн испытывала смешанные чувства к родному дому — в нём царила тишина, как и во всём городе, но не мирная и спокойная, а глухая, настораживающая, о чём-то предупреждающая. Лэйн никогда не могла понять, о чём именно ей нашептывает эта тишь. И в своей комнате стремилась от неё избавиться, вслух читая под нос молитвы или напевая псалом, лишь бы не слышать этой пустоты, этого злобного, хитрого ничего. Словно сам дьявол звал её к себе через эту тишину. И это несмотря на то, что Лэйн больше всего на свете любила именно тишину. Просто почему-то только в родном доме полюбившаяся подруга настолько сильно её пугала. Дедушка Генри шептал что-то бессмысленное, но обязательно горькое, порою вспыльчивое, сожалеющее. В его бреднях много было о войне, что-то о покойной бабушке. Он редко признавал в Лэйн собственную внучку и не осознавал их родства, а называл невнятным «ангел». Лэйн же корила, ненавидела саму себя за то, что её порывает в ответ оскалиться или скривиться. Какой из неё ангел, когда всё её тело — олицетворение греха и грязи? Разве один лишь голос способен возвысить её в глазах общественности, приблизить к сонму святых? В их доме нигде не было зеркал, только в мутноватой озёрной воде она видела отражение своего округлого лица, светленьких волос. На серых глазах её пушились длинные ресницы, изгиб верхней губы был романтичный, огибающий пухлую нижнюю, чуть вздернутый кончик прямого носа и белая кожа без единой изюминки, кроме родинки. Лэйн одновременно и порицала себя за это, и удержаться не могла от того, чтобы мельком взглянуть, а после и любопытно оглядеть. Отчего в ней признают ангела, если внешне она и в половину не так хороша как, например, близняшки Круз, рыжие-рыжие, их сердцевидные веснушчатые лица всегда так озарялись белозубыми искренними улыбками, когда они здоровались с ней; или как милочка Бейкер с умными тёмными глазами, что неустанно, сосредоточено подметала полы на широком крыльце своего дома. Утром в понедельник Лэйн привычно стояла позади лектория, где говорил её громкоголосый спокойный отец, и повторяла его слова неотрывным эхом: — Страдание — это дар. Страдание — это любовь. Мы страдаем за любовь Его, за жертву Его, за грехи наши. Страдать рождены и во страданиях мертвы будем. «Аминь, аминь, аминь» — прокатилось между рядов. Люди выглядели свежее: очередное страшное воскресенье миновало, забрав чужую жизнь. А впереди маячила неделя, полная сомнений, страха и молитв — лишь бы не стать следующим, лишь бы эта чернь обошла порог наших домов, лишь бы кто-то другой, лишь бы... Жители Тары любили друг друга, неизменно слушая наставления Грейвса: «возлюби ближнего своего», но в глубине у каждого трепыхалась иная молитва: «прошу, Господи, только бы смерть обошла меня и мою семью!». Всё оставалось обычным, нетронутым, как повторяющийся раз за разом сюжет, безсобытийный, неважный. Всё, за исключением единственной детали, нарушившей одинаковость происходящего: отдалённого скрипа колёс. Лэйн любопытно наблюдала за переменившимися лицами людей, за неподдельным интересом, у кого-то — непониманием, шоком, удивлением, безразличием. Все жители города обязательно присутствовали в церкви, особенно поутру, так чья же машина издала этот отвратительно громкий, отвлекающий скрип? Отец, заметивший перешептывания и отвлечение у людей, довольно сильно хлопнул Библией по лекторию и громче нужного сказал: — Бойтесь, о, дети мои! Бойтесь и молитесь. Чем и закончил службу. Лэйн скользнула на улицу через заднюю непримечательную дверь церкви, сбоку от аспиды, чтобы не сталкиваться с людьми. Жителей Тары она любила, но выносить ежедневно их разговоры об её пении и голосе становилось для неё с годами всё труднее, а воспитание, требовавшее скромности, только побуждало её краснеть и что-то мямлить в ответ на все хвальбы. Во избежание неловкости она стремилась первее всех уйти, не дав никому возможности начать разговор. У одноэтажного вытянутого здания остановилась машина, которую прежде Лэйн ни у кого в городе не видела. Да и не думала она, что это здание, гостиница «Правда» по-настоящему работает, что в ней ей смысл. Поскольку в Тару редко, крайне редко заезжали: нельзя было побывать здесь проездом, ведь Тара никуда не вела. Так что приезжие всегда имели какую-то цель. «Наверное, это чей-то родственник» — решила Лэйн. Не стала задумываться о том, почему тогда загадочная чёрная машина не остановилась у дома предполагаемых родственников. И следом успела увидеть незнакомца, открывшего дверь машины: очень высокого мужчину с чёрными, как клубящаяся на чердаках тьма, волосами и белой кожей. Внешность у него была контрастная, острая, таких Лэйн ещё никогда не видела, и любопытство побудило её задержаться, рассмотреть незнакомца, хоть родители и Бог наверняка бы такой порыв не одобрили. И тогда она встретилась взглядом с ним: угловатое лицо мужчины повернулось к ней, застывшей на другой стороне дороги, она не различила цвет тёмных глаз, но успела увидеть на его щеке протянутый длинный шрам. Мужчина улыбнулся ей, приветственно подняв ладонь, а Лэйн, резко развернувшись, поспешила домой.