Часть 1

Мать уже полчаса льет слезы. Я пытался успокоить, правда… — Он решил стать убийцей, — всхлипывает она в плечо отца, пока я натягиваю кроссовки, ощущая на плече вес дорожной сумки. Мама, как обычно, драматизирует. Порадовалась бы, что сын решил посвятить себя служению обществу, а она едва ли не отреклась, узнав, что я собрался стать дознавателем Инквизиции. “Убийцей”! Никто не выносит смертные приговоры просто по приколу, и я не собираюсь. Может, повезет, и вообще ни одного не будет. Я, может, и семинарию-то не окончу, а мать зациклилась на этих казнях. Отец, наоборот, потрепал меня по плечу и сказал, что гордится. Обучение в семинарии не такое, как в классическом университете. Во-первых, на время учебы требуется аскеза во всем: тусовки, алкоголь, секс. Последнее, на мой взгляд, лишнее, но, как мне объяснили, это чтобы мысли были сконцентрированы на постулатах Церкви и концепции Единого. Я воздержание не практиковал, но уверен, что все будет с точностью до наоборот, и вскоре второй постулат буду мысленно произносить как “Bcе coздaннoe Eдиным — coвepшeннo, особенно сиськи”. Во-вторых, учащиеся обязаны проживать при семинарии. Это тоже не радует, потому что я очень ценю свободу, а там явно не загуляешь, но ради высшей цели нужно чем-то жертвовать. Я был готов с того самого момента, когда однажды в клубе перебрал с виски, и меня вывернуло прямо на улице. Усевшись на ближайший бордюр, я задумался, что живу достаточно бестолково. Поступил не туда, куда хотел, потому что не хотел вообще никуда, друзья отморозки, как и я сам, из отношений — лишь беспорядочные половые связи, потому что меня почему-то постоянно бросают. Подняв глаза, я увидел, что сижу на площади перед зданием Инквизиции, и вдруг все насущные вопросы стали неважными. Раньше думал: каким быть? Отличником или бунтарем? Балагуром или суровым? Свободным или женатым? К черту эти тупые подростковые дилеммы, если я могу заняться чем-то важным… Отец жмет мою руку и крепко обнимает, похлопав по спине, а мать сдержанно машет рукой. Ну спасибо, мам, умеешь поддержать. На улице закуриваю и иду к остановке общественного транспорта. Семинария находится на окраине города, и ехать туда почти два часа. В автобусе забиваюсь в угол к окну и вставляю наушники, окидывая взглядом салон. Через проход сидит девчонка примерно моего возраста. Встретившись с ней глазами, улыбаюсь и украдкой окидываю взглядом стройную фигурку. Мда, учеба еще не началась, а я уже хочу поскорее закончить и бессовестно пользоваться тем, что тёлки тащатся от мужчин в форме… Территория учебной части огромная. Площадь перед входом в главный корпус украшает скульптура в виде полукруга из черного плексигласа, в котором вырезаны постулаты Церкви. Судя по фото в сети, ночью на него светит прожектор так, что свет через прорези проецирует огромные буквы на стену. Само двадцатиэтажное здание корпуса отделано черным матовым стеклом и, разумеется, увенчано символом Церкви, выполненном в бронзе. Проходя мимо голографического проектора, сверяюсь с картой и иду в сторону общежития. Соседями по комнате оказываются Фредерик Барнс и Тибо Лагар. Я на четыре года старше обоих, поскольку парни пошли в семинарию сразу после школы. Как выясняется, с Фредериком мы учились в одной школе, но слегка разминулись по времени, поэтому сразу начинаем, хохоча, обсуждать учителей, в красках описывая Тибо того или иного экземпляра. “Вас месье Хавьер тоже каждый урок английского задалбывал вопросом “What date is it today”?”, спрашивает Фред. Я с улыбкой подкатываю глаза и передразниваю пожилого неповоротливого мужчину, который постоянно оттопыривал правый мизинец с отрощенным ногтем. Наша троица становится неразлучна, но с амбициозным Фредериком мы не разлей вода. Он похож на меня, тоже, к большой досаде собственной матери, рвется в дознаватели, в то время как спокойный и вдумчивый Тибо хочет стать судьей. Втроем мы посещаем углубленный курс юриспруденции, а вдвоем с Фредом — криминалистику, уголовно-исполнительное право, оперативно-розыскную деятельность и курсы обращения с огнестрельным оружием. Все это чередуется с чуть менее захватывающими дисциплинами вроде богословия, где объясняют, для чего мы изучаем вышеперечисленное (спойлер: для служения Церкви Единства, конечно). Один из проповедников, месье Лелуш — вчерашний выпускник семинарии, — застукал нас с Фредериком за курением в одном из переулков Центра во время увольнительной. Пообещал не сдавать, если угостим сигаретой, и велел называть его просто Анри. На удивление он оказался приятным собеседником, совсем не таким занудой, как на лекциях. Когда мы время от времени болтаем вне занятий, Анри постоянно твердит, что хочет стать следующим Викарием. Так совпало, что он блондин, поэтому мы с Фредом между собой ржем и называем его Наруто. В первый год мы частенько кошмарим в свободное время наряду с другими семинаристами. Преподаватели на многое закрывают глаза, понимая, что молодым ребятам сложно с ходу начать соблюдать жесткие требования. Во время прогулок по Нью-Пари мы периодически балуемся алкоголем, а то и чем посерьезнее, если на следующий день не запланировано медобследований. Во время одного из таких эпизодов мы с Фредом сталкиваемся с первой в жизни предъявой за форму, которую нас обязали носить с начала обучения. Ну как сталкиваемся… Нарываемся. Ну как нарываемся? Я нарываюсь. Мы уже где-то на окраине Центра, возвращаемся в семинарию, когда замечаю ярко одетого мужчину, который ну очень пристально нас рассматривает. Несколько затяжек травки, сделанные пару часов назад, берут свое, и я наезжаю: “Чего вылупился?! У тебя Базедова болезнь или ты просто баран?”. Оказалось, что на правом запястье мужчины скрывается татуировка “Пси”, а за углом — четверо его приятелей, у которых был крайне негативный опыт общения с КС по наводке какого-то инквизитора. Добраться до него не представляется возможным, поэтому они решают отыграться на нас, учитывая, что мы еще не принесли клятву и официально не имеем звания, а значит, случившееся сойдет за обычный мордобой. Раньше мне не доводилось участвовать в разборках пятеро на двоих, поэтому, можно сказать, день не прошел даром, ведь я узнал что-то новое ценой сломанного носа и, кажется, легкого сотрясения. Поняв, что проигрываем, мы даем деру, отрываемся через несколько кварталов и прячемся в подворотне. Тяжело дыша, с восторгом глядим друг на друга, осознавая, как нам только что повезло. — Крэп, у тебя кровища, — произносит Фредерик и тянется рукой к моему лицу. Мазнув по щеке кончиками пальцев, делает шаг и припечатывает меня к стене агрессивным поцелуем. Твою мать, приехали… Резко отталкиваю и смотрю на него, молча спрашивая “Какого хрена?”. Он отводит глаза и качает головой: — Извини, я… Это из-за адреналина. Больше мы не вспоминаем этот эпизод, по крайней мере, вслух. Три года спустя — …Клянусь честно служить людям. Если нарушу данную клятву, готов принять презрение и суровую кару Церкви Единства. Чувствую, как слова оседают на моих плечах грузом ответственности. Пути назад нет, клятва священна и нерушима, а главное, искренняя до последней буквы. Она отражает именно то, к чему я стремился, — честно служить людям. Кто, если не я, поможет выжившему человечеству не угробить себя в очередной раз? Да, это непростая миссия, но на этом пути я не один… Нахожу глазами улыбающегося Фредерика, который уже принес свою клятву. Протягиваю руки священнику, и он касается их: — В делах, — касается моего лба, — и помыслах храни Единый. — С надеждой на искупление. — Благословляю на служение, — произносит церковник и отступает. Вместо него подходит возрастной инквизитор и протягивает небольшую черную коробочку. — Ваш жетон, инквизитор Жонсьер. Вечером этого дня Фред, Тибо и я, сидя на полу в нашей комнате, потягиваем содовую за просмотром фильма про наемного убийцу. Большинство выпускников разъехались по домам хвастаться званием. У меня нет ни малейшего желания возвращаться домой и видеть поджатые губы матери при виде инквизиторской формы, которую теперь снять весьма проблематично. У Фреда та же история, а Тибо, сирота, выросший в интернате, ждет отмашки от арендодателей для въезда в съемную квартиру. Когда фильм заканчивается, и комната погружается в полумрак, слышится голос Фреда: “Пацаны, смотрите, что есть”. С этими словами он достает из-под матраса трубочку, похожую на уменьшенную версию телескопа, с вычурным узором, слегка тронутую ржавчиной. Вместо линзы цветные стёклышки. — Это что? — Калейдоскоп. Зацени. Фред подносит трубочку к голографическому проектору, и вдруг на потолке рассыпаются узоры, создавая нечто похожее на доштормовые витражи. Он медленно крутит наконечник, и рисунки приходят в движение. Залипнуть на такое можно надолго, но Фредерик останавливается, лезет под подушку и вытаскивает маленький прозрачный пакетик с тремя голубыми таблетками. — Для полного эффекта. — Совсем сдурел?! — сурово одергиваю я. — Запрещено. — Да ладно тебе, никто не узнает. Давай под занавес, как в первый год. Тибо, ты как, с нами? “С нами”? Я, вообще-то, не давал согласия. Не хватало одним необдуманным поступком перечеркнуть все, чего я достиг за последние четыре года, о чем сообщаю другу, но тот настойчивый, что пиздец, другого слова не подобрать. Когда он демонстративно закидывает таблетку в рот, я понимаю, что спорить бессмысленно. Фредерик же сдаваться не собирается и успокаивается, лишь когда я тоже кладу таблетку на язык. Наутро дверь нашей спальни выбивают с ноги бойцы КС. Я спросонья не понимаю, что происходит, когда меня выдергивают из кровати, заламывают руки и прижимают лицом к стене вместе с Фредом и Тибо. Когда краем глаза замечаю в дверном проеме очень хмурого ректора семинарии, до меня доходит, с чем связан обыск. Твою мать! Сука! Кто-то нас сдал. В ужасе смотрю на Фредерика, тот бледнее наволочки. В комнате ничего не находят, и нас разводят по разным помещениям. Меня ведут в туалет на третьем этаже, где велят помочиться в банку, разумеется, отказав в просьбе сделать это не под наблюдением. Остается только закатить глаза и отвернуться. От волнения трясутся руки, я проклинаю себя за то, что сделал вчера. Почему я его не остановил? Еще и подыграл, сволочь. Свою таблетку я незаметно сплюнул и позже смыл в унитаз, поэтому за себя спокоен, а вот Фред… Идиот, это конец для него, об Инквизиции можно забыть, еще и срок за хранение пришьют. Это я во всем виноват, я должен, должен был его отговорить. Крэп, хреновый из меня друг вышел… Нас отпускают, запретив покидать здание общежития до получения результатов анализов. Я не знаю, как смотреть в глаза Фреду, и уж тем более, как сказать, что я его обманул. Язык не поворачивается. Впрочем, скоро придут результаты, и говорить ничего не придется, я просто потеряю друга. С тоской вспоминаю моменты, когда мы вместе попадали в передряги, шутили, помогали друг другу и слушали AC/DC по одному наушнику в ухо. Мы мечтали после окончания семинарии вместе идти вверх по карьерной лестнице. Через час нас троих зовут к ректору. Тот по-прежнему хмурится и обводит нашу троицу недовольным взглядом. — Даю шанс сознаться, это снизит тяжесть наказания, — сообщает он, и мы переглядываемся. Все молчат: и Фредерик, и Тибо, и я. Мне-то не в чем сознаваться, но почему молчит Фред, если есть шанс смягчить наказание? Поняв наш настрой, ректор выводит голограмму с результатами анализов. Марк Жонсьер — отрицательный, Тибо Лагар — положительный, Фредерик Барнс — отрицательный… Смотрю на своего друга, и внутри что-то обрывается. В груди становится тяжело, словно сердце вырвали и заменили подделкой из свинца. Весь этот спектакль с таблетками был… для меня? Волнуюсь как школьник, приступая к обязанностям инквизитора. Мне назначают наставника. Им оказывается молодой темноволосый мужчина с непроницаемым лицом. — Месье Жонсьер, это ваш куратор — месье Иво Мартен. Приветствую будущего ментора и краем глаза замечаю, как Фредерик обменивается рукопожатием со своим куратором. Этот человек с позором вылетит со службы, я сделаю все для этого. Предательство — это то, что я никогда не прощу.