Часть 1

Вечер был тёплым, несмотря на ещё сырой, ветреный апрель. В Токио было удивительно шумно даже в такое время суток – это не переставало удивлять Огату, бывавшего ранее лишь в небольших городах. Императорская столица оживала в вечернее время: зажигались фонари, открывались весёлые дома в определённых кварталах, вкусно пахло густым бульоном из традиционных лапшичных и даже играла западная музыка в отелях и только-только открывшихся ресторанах по европейскому образцу. Огата, выросший в глубинке, не видевший белого света из-за того, что в Асакусе его начавшей сходить с ума матери больше не было места, с интересом рассматривал внутренности сердца их страны. Токио с тех пор он и не видел – до четырнадцати лет жил в Ибараки у бабушки, а затем поступил в военное училище в Мито, городе покрупнее рядом. Переезд в сельскую местность, правда, не спас ситуации: Томэ так и не смогла забыть своего Коджиро и медленно продолжила сходить с ума. Странно теперь было оказаться в столице, ещё и недалеко от Асакусы, где он когда-то родился. Господин Нокуро был до зубного скрипа вежлив и старался всячески продемонстрировать своё практически нечеловеческое рвение и собачью преданность, дабы сотрудничать с «таким человеком»! Таким человеком, разумеется, являлся младший лейтенант Цуруми, втайне от начальства разыскивающий союзников и спонсоров, в первую очередь, из концерна Мицубиси. Господину Нокуро было в районе двадцати пяти, а все деньги в его кармане когда-то были заработаны его отцом, богатым и успешным банкиром, поэтому особых финансовых трудностей в этом деле он не испытывал. Конкретно в этом районе Токио у него был большой дом в западном стиле, уже позеленевшая лужайка на заднем дворе и нестерпимое желание выслужиться перед посланниками седьмого дивизиона. От его трёпа даже у равнодушного ко всему Огаты разболелась голова, и он вышел проветриться на задний двор, сделав жест старшему и дождавшись разрешения. Участок за домом был засажен какими-то морозостойкими цветами, мелкими и хрупкими, а в отдалении, ближе к противоположной стороне находился небольшой традиционный сад камней с декоративными украшениями. Понаблюдав немного за медленно появляющимися на небесном склоне крошечными звёздами, он учуял, как сержант Кикута потянул их будущего союзника-денежный-мешок куда-то наверх, на второй этаж дома. Следовало вернуться на место, хотя ужасно этого не хотелось. Как оказалось, товарищи уже и впрямь ушли наверх, в кабинет хозяина, как сказала служанка. Ему она передала поручение от «другого военного, господин», чтобы он развлёк жену господина Нокуро. Сержант Кикута был весьма мудр, отправив его слушать обыкновенные бабские сплетни и любезности, а не весь тот бред сумасшедшего, лицемерный и чересчур уступчивый, от молодого наследника семьи Нокуро. Женой господина Нокуро оказалась весьма юная леди. Огата не сказал бы, что она была старше него, может только на год или два. У неё было приятное, располагающее к себе лицо цвета слоновой кости, доброжелательная улыбка и хрупкое телосложение. Кажется, они недавно сочетались браком с господином Нокуро – госпожа оглядывалась в поисках служанки, ещё не была беременна и ужасно крепко сжимала свои ладони, стараясь скрыть их за рукавами кимоно. Это было грубое нарушение этикета и как некстати напомнило Огате манеру куртизанок спускать рукава ниже положенного. Воспоминания были не лучшие, отдающие чем-то кислым и больным, хотя в этом не было ничего такого, что могло бы вызвать столь бурную реакцию. Госпожа Нокуро продолжала ожидать его, чуть улыбаясь самым краешком маленьких губ, будто затаившись за своей половиной стола. Неужели поняла, что он ни к ней, ни к её супругу не расположен? – Проходите, присаживайтесь, господин, прошу Вас, – заговорила вдруг она, делая приглашающий жест руками. Огата сел напротив, едва остановив себя от механического жеста рукой, дабы снять с плеча винтовку. На плече ничего не было, но фантомная, почти сроднившаяся с его телом тяжесть оружия требовала инстинктивно приложить верную подругу куда-нибудь в сторону, пока он усаживался за столик. Снайперское дело было ему даже больше, чем по душе. – Меня зовут Нокуро Чиё, господин военный, а Вас? – Солдат первого класса Огата Хякуноске. Приятно познакомиться, госпожа Нокуро. – И мне! – и улыбнулась ему с такой широтой и готовностью, что Огата опешил. Зачем это притворство? Почему она улыбается? Что у неё на уме? – Вы не подумайте, господин военный, – будто заметила его смятение жена Нокуро, истолковав его, конечно же, по-своему. – Мы с мужем живём довольно уединённо, да и я здесь ещё никого не знаю. Прошу простить мне моё невежество, я не хотела бы Вас обидеть. – Хорошо, – только и смог ответить ей на это снайпер. У неё появился небольшой румянец, а на щеках показались маленькие ямочки. Наверное, она привыкла много смеяться и выросла в любящей семье. Про мужа она говорила довольно спокойно, возможно, даже вышла замуж за того, кого хотела. Должно быть, вот так выглядят люди, в чьей жизни есть место любви? – Что бы Вы хотели отведать, господин военный? Может быть, попросить Сумико, чтобы она принесла Вам закуски? Или сакэ? Вы желаете сакэ? При каждой фразе госпожа Нокуро поворачивала голову, поправляла причёску или корчила рожицы. До Огаты вроде как медленно дошло, что она просто чересчур эмоциональна. Он понял это по тому, какой радостной, словно ребёнок, она выглядела, когда зашла служанка с десертами и запиской от мужа. Казалось, она сейчас выпрыгнет из своего лазурно-зелёного кимоно, явно дорогого и очень искусного, расшитого жемчугом по середине и серебряной нитью по рукавам и груди. Взгляд снайпера внимательно, должно быть, излишне сосредоточенно вперился в начало узора, вышитого тонкой цепочкой и рождающего в себе светлые, блестящие пышные цветы. Императорские хризантемы распускались на его глазах, заставив почти до рези вглядеться в изящный рисунок на рукавах женского кимоно девушки, которую он видел первый и последний раз в своей жизни. Тем временем госпожа Нокуро почти суетливо подала ему чашку зелёного чая и придвинула данго, залитые приторным сиропом. Сама она выглядела почти напуганно его долгим, немигающим взглядом, молчанием и тишиной в ответ на вопросы про сакэ. Огата улыбнулся сам себе, внутренне торжествуя. А ведь бедняжка так старалась показать ему своё радушие и такую же, как и мужа, услужливость. Стоило ему проявить немного жесткости и невоспитанности, как она потеряла к нему всякое расположение. Люди и впрямь лицемеры по своей сути, в них нет ничего настоящего, всё напускное, неживое, животное, испорченное… Значит ли это, что он тоже был нормальным, как и все? И эта женщина, пытающаяся быть хорошей хозяйкой, но слишком быстро сдавшаяся и явившая свою истинную сущность? Значит ли это, что его мать и отец были такими же? – Господин военный, что с Вами случилось? – Ничего. Госпожа Нокуро вдруг почти сердито покачала своей хорошенькой головкой и решительно взяла чашку в свои руки. – Вы точно кого-то потеряли и теперь мучаетесь. – Что? – Вы страдаете из-за любви. – С чего Вы взяли? – тут же отреагировал снайпер, почти удивлённо приподняв брови. К чему эти вопросы и выводы? Эта женщина ещё слишком юна и слишком похожа на дурочку, чтобы что-то понимать. Или она чей-то агент? Госпожа тем временем отхлебнула чая и проглотила целый шарик моти в сладком сиропе, будто его вопрос не привнёс ей отторжение, а наоборот, только придал недостающей уверенности. – Ваши глаза, – она подняла палец так, будто была учителем в сельской школе для маленьких деток и собиралась растолковать что-то настолько очевидное взрослым, что со стороны это было почти смешно. – Что же Вам до моих глаз? – прохладно осведомился Огата. – Они ищут подтверждения любви в этом мире, – проникновенно ответила молодая госпожа: – У Вас, господин военный, они совсем как у дарума , такие же пустые и страждущие. Огата не понимал, что она от него хотела и что имела в виду. Ей не понравились его глаза? Да, благодаря безумию матушки он прекрасно знал, что они точь-в-точь как отцовские. В этом ли было дело? Неужели по его глазам сразу было видно, чей он сын и с кем ассоциируется в первую очередь? Она пересекалась с генералом Ханазавой? Если нет, тогда откуда эта женщина узнала? Нет, она точно была как-то связана с разведкой – тогда точно все её ужимки были не более чем игрой шпионки на публику. Огата, конечно, был молод и не вышел ростом, но он был физически сильнее, и даже если жена господина Нокуро была мастером кэндо или дзюдо, у него были все шансы взять верх. Теперь он напрягся всем телом, готовясь на всякий случай к тому, что эта странная женщина кинет дымовую шашку или попытается перегрызть ему горло. Но госпожа Нокуро отчего-то подвинула ему пиалу с чаем и десерты поближе, чуть зарумянившись, чем вызвала искреннее недоумение у не готового к такому солдата. – Простите мне мою грубость, – она сложила руки домиком, вновь нарушая церемониал, – я не хотела Вас обидеть. У Вас, господин военный, очень запоминающиеся глаза, будто матовая поверхность раковины мидии. Я вижу, что Вам тяжело. Это как-то связано с вашей возлюбленной? Слова вылетели из его рта быстрее, чем он это осознал: – У меня нет никакой возлюбленной. – И не было? – подозрительно прищурилась госпожа Нокуро. – Нет. Она ещё немного на него посмотрела, пристально, не отрывая взгляда. Затем вздохнула и, поняв, что ничего больше от немногословного солдата не услышит, закинула в рот маленькую ложку варенья из вишни, которое тоже принесла служанка. Огата тихо сидел перед ней, глаза его совсем остекленели, будто он впал в транс. Кажется, это совсем не её слова его задели или какая-то трагедия с возлюбленной. Этот молодой мужчина показался Чиё достаточно интересным малым. Ещё совсем юноша, но слишком уж молчаливый и отстранённый, так ей показалось в тот момент, как он переступил порог её покоев. Будто он всё время был занят тем, что думал-думал-думал, и никак не мог разорвать этот порочный круг. Судя по его пустому, запавшему лицу и остекленевшим глазам, то были те самые мысли, что разрушали разум, а затем и тело, от которых и она сама когда-то изнемогала, беспомощная и безгласая. В её пока что недолгой жизни было место и трагедии, из-за которой она и впрямь подумывала свести счёты с жизнью или совершить что-то воистину безумное. Военный тем временем сидел перед ней, уставившись куда-то сквозь неё. Прямо за спиной Чиё находился небольшой журнальный столик, где кроме книг, писем и большого зеркала с разными безделушками хранились и портреты. Стояла там и карточка её сестры, в красивой рамке и на самом видном месте. – Это моя сестра, Каеко-сан, – сказала она, чуть отодвигаясь в сторону, чтобы Огата смог лучше разглядеть её портрет. Уж её сестрой-красавицей грех было не заинтересоваться! – Она недавно приезжала ко мне, коренная жительница нашей столицы, всё здесь знает. Она такая бойкая и хорошенькая, хотя и моложе меня, а будто знает и понимает больше моего. Каким образом в руках солдата первого класса подлого происхождения оказалась фотография одной из самых завидных невест Японии с всевозможными рекомендациями и восторгами её родственницы, было известно лишь богам, в которых Огата не верил почти так же, как и в любовь, и в нормальность остальных людей. На фотографии Каеко-сан сидела на стуле в европейском платье, с надменно поджатыми губами, но с классическим макияжем. В её лице было столько гордости и спеси, будто она была будущей Императрицей всей японской нации. Это было довольно таки фривольно, Огата даже не мог в полной мере оценить её красоты, такой независимо-гордой виделась ему эта девица, с хищными взглядом, насупленными бровями и вздёрнутым носом. Они были совсем не похожи с хозяйкой. Пожалуй, слишком долго фотографию рассматривать не следовало – ему вдруг начало казаться, что Каеко-сан глядит на него с неодобрением, даже презрением, как на грязного нищего. Тем временем госпожа Нокуро говорила с такой… теплотой о своей сестре, хотя они разительно отличались меж собой и, как госпожа Нокуро уже сказала, у них была достаточная разница в возрасте. Неужели эту горделивую девицу эта странная женщина искренне любила? – Знаете, я же неместная, – Чиё продолжала щебетать, вопреки всему сидя ближе, чем была до, – мне до сих пор так неловко, когда муж вытаскивает меня к своим друзьям. Там такие важные дамы! А Вы, господин военный, местный? – Я родился в Асакусе. – О-о-о, это же недалеко! Там весьма симпатично, а как прекрасен Сэнсо-дзи, даже издалека нельзя не заметить. Я пару раз проходила мимо, и знаете, мне показалось, даже сакура там ароматнее и цветистее, чем у нас! – и снайпер из седьмой дивизии услышал, как эта женщина смеётся. Жена господина Нокуро смеялась как… деревенская девушка. Укрываясь рукой, переходя со смешков на хихиканье и тряся головой. – Не поймите меня неправильно, – молодая госпожа широко улыбнулась, стараясь немного успокоиться. Она, кажется, поняла, что лицо Огаты в целом не слишком выразительное, поэтому перестала пугаться его пустых взглядов и скупой мимики: – Я услышала там такой занимательный диалог! На пересечении Накамисэ-дори и Каннон-дори стояли две прекрасные девушки, ну точно ангелы с небес спустились! Одна из них точно была курсистка: такие гладкие хакама, бордового шёлка, волосы высоко убраны, гладко причёсаны, совсем как у нынешней молодёжи заведено! А другая, Вы мне не поверите, господин военный, майко! Такая миленькая, просто глаз не отвести: и беленькая, и носик острый, и глаза блестят, словно морские волны гладкий камушек отполировали. Словом, просто прелесть! Они о чём-то разговаривали, да с такими серьёзными выражениями на лицах, будто обсуждали что-то очень важное, что-то про болезни, быть может, или о новостях и слухах про маньяков и убийц. Я ждала Сумико, поэтому ненароком подслушала, о чём они говорили. Здесь молодая госпожа вновь не выдержала и расхохоталась, да так заливисто, будто истории о болезнях и убийцах очень ей нравились, а теперь она ещё и собиралась поделиться ими с Огатой. Он продолжал ничего не понимать, и мотивы поступков хозяйки оставались ему неясны, маня его слушать и слышать всё, что она скажет. Её губы улыбались, лукавые глаза смеялись, пышная копна непослушных волос грозилась в любой момент рассыпаться по плечам, как у простой крестьянской девушки, и Огате было любопытно, чем всё закончится. Это – первый раз, когда он признался сам себе, что заинтересовался чем-то, а вернее кем-то не по чьему-то желанию, приказанию или на пользу себе. Ему было любопытно, что эта бойкая Нокуро, пахнущая вблизи розовой водой и сладким сиропом от данго с вишней, скажет и сделает, как поведёт себя в той или иной ситуации. В конце концов оказалось, что всю эту путаную бредятину хозяйка рассказывала только для того, чтобы поведать солдату первого класса о существовании сюнги , о которых Огата знал едва ли не с младенчества из-за профессии своей матери. Именно их, как оказалось, с таким жаром и серьёзностью обсуждали две благовоспитанные девы, красавица-майко и умница-курсистка. Видимо, молодая госпожа и впрямь была из деревни или откуда-то издалека, раз думала, что глупые малолетние девицы обсуждали политическую ситуацию, сложившуюся у Ляодуня или слухи о том, что Российская империя готовит масштабную экспансию на восток, планируя отобрать у них Хоккайдо. В этот момент створки сёдзе раздвинулись и Кикута, практически такой же скупой на эмоции, как и Огата, позвал его за собой, кланяясь хозяйке и почти смущённо улыбаясь ей же, мол, пускай простит его за то, что отрывает их от диалога. Госпожа Нокуро, кажется, всерьёз опечалилась, поникнув головой. Она только развеселилась и нашла благодарные «уши», на которые с лёгкостью можно было присесть. Ей, должно быть, и впрямь было одиноко в огромном мужнином доме. – Не расстраивайтесь, хозяйка, – снова неопределённо бросил ей старший военный. – В следующий раз я попрошу вашего мужа сводить Вас в театр, чтобы Вы не скучали в компании этого мальчишки. – Нет-нет, мне всё понравилось, заходите ещё, господа военные, – тут же раскланялась с ними госпожа Нокуро, сложив руки перед собой. Её мужа пришлось едва не насильно заставить остаться дома – так сильно он жаждал проводить своих гостей до воинской части. Шёл небольшой дождь и под этим предлогом сержант всё же уговорил господина Нокуро не провожать их. Огату он практически бесил. Кикута, осторожный и умудрённый опытом, молчаливый и никогда не лезущий в душу, вдруг остановил снайпера перед входом в солдатское общежитие. Предложил закурить и отвёл в сторонку. – Мы с тобой ещё наведаемся к ним, – без приукрас начал старший: – Я заметил: этот малый Нокуро весьма прогрессивен, скажем так, поэтому будет прислушиваться к мнению своей жены. Какой тебе она показалась? Огата чуть было не показал своё удивление, чувствуя, как Кикута внимательно следит за его реакцией. Он собрался и натянул самое безразличное, отстранённое выражение лица: – Очень эмоциональная женщина, под стать своему мужу. Расспрашивала меня о возлюбленной и сама делилась сплетнями. – О возлюбленной? – Кикута удивлённо выдохнул сигаретный дым в его сторону. Не хватало ещё, чтобы сержант Кикута, один из немногих, кого Огата был почти что рад слушаться, вёл себя как любой другой ублюдок из седьмого дивизиона, выпытывая сплетни и, как малолетние девчонки, с придыханием обсуждая чей-то любовный интерес. Он их всех когда-нибудь пристрелит, как пить дать, и ни на одно чёртово мгновение не пожалеет о сделанном. – Праздное любопытство, у меня никого нет, – холодно пожал плечами Огата, ругаясь про себя. Эта молодая женщина чем-то зацепила его, хотя никакого вожделения или страсти он не испытывал. Руководству же, к слову, совсем необязательно было об этом знать. Она показалась ему слишком искренней, будто за этим что-то пряталось. Потайная дверца ли, двойное дно: – Скажи, она нигде не фигурировала? Среди агентов, я имею в виду. – Есть подозрения? – деловито осведомился сержант. Младший военный кивнул. Кикута задумчиво затянулся, чуть скривив губы и наморщив лоб, задумавшись. – Укажу в рапорте, пущай посмотрят, как там оно на самом деле. Ты тоже в следующий раз проследи за ней хорошенько, выведай о родственниках, о мотивах, словом, сделай всё, чтобы она проболталась, ежели подозрения не напрасны. Как её зовут? – Нокуро Чиё. Но замуж она вышла недавно, надо искать и по другой фамилии тоже, даже лучше по имени. Кикута внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. Огата был почти благодарен – лишние слова и насмешки здесь были ни к чему. Он всерьёз переживал, что госпожа Нокуро является шпионкой Центра и как минимум собирается шантажировать его самого, а значит, и лейтенанта Цуруми. Если бы на месте Кикуты был, например, мерзкий Усами, они бы точно уже катались по земле в попытках задушить друг друга – этот крысёныш с замашками маньяка не упустил бы возможности сально пошутить. Цуруми через какое-то время ошарашил его новостью о том, что у его никчёмного отца есть законный сын, который тоже пошёл по военной стезе, и совсем скоро Огате предстоит с ним встретиться. Это всё сломало. Огата забыл обо всём, так сильно было впечатление от встречи с братом. Высокий, статный и ясноглазый, это был и не человек вовсе, а девичья мечта из детских сказок и ангел из западных верований. Усами злобно хохотал над ним уже в открытую, а младший лейтенант Цуруми снисходительно наблюдал за его ступором и внутренней, никому не видимой истерикой, подталкивая его в нужном направлении. Однако сводный брат не хотел двигаться в этом самом нужном направлении, разрушая Огату изнутри. Он сам для себя решил, что ничуть не хуже, чем это дитя, выросшее в любви и взаимном уважении родителей. Юсаку буквально светился изнутри, когда рассказывал о своей матери и всячески расспрашивал снайпера седьмой дивизии о его родительнице, не осознавая, что сводит старшего брата с ума. Однажды они с младшим лейтенантом Цуруми и Усами присутствовали от военной части на каком-то сборище богачей, оформленном в западном стиле. Девушки здесь щеголяли в европейских платьях, играла живая музыка и подавались блюда высокой западной кухни, типа тарталеток и тортов с взбитым кремом, честно говоря, Огата был не уверен. Ему удалось попробовать нечто белое и круглое, нанизанное на шпажку с крохотным томатом, предварительно окунув это нечто в какой-то травянисто-ореховый соус и выпить стакан холодного лимонада, любезно предложенным им с Усами младшим лейтенантом. Это было вкусно и весьма необычно, но Огата гнал все мысли прочь, будучи теперь вечно настороже. Среди прочих гостей (в частности, например, они встретили господина Арисаку, который захватил ум снайпера ровно до того момента, пока он не открыл рот и не оказался настоящей родственной душой их лейтенанта) была здесь и чета Нокуро. Господин был одет по последней моде и щеголял в бархатном цилиндре, периодически нервным жестом подкручивая усы и оправляя свой пиджак. Госпожа Нокуро нашлась вместе с той самой Каеко-сан, о которой столько было сказано. Она, однако, увидев, что замужняя сестра ведёт её к военным, скорчила недовольное лицо (совсем как на фотокарточке!) и почти бегом удалилась в противоположную сторону, буквально падая в компанию тамошних дам. Ей, кажется, не слишком-то импонировали военные. – Как приятно видеть вас здесь, господа военные! – поздоровалась подошедшая госпожа Нокуро. Она подалась вперёд к ним, и её западное платье каскадом зашуршало вслед маленьким шагам. Госпожа Нокуро была одета в модное струящееся сиреневое платье, с небольшими украшениями на рукавах и лифе. Последний открывал достаточно, чтобы запомниться, но не слишком, не будучи вульгарным или слишком заезженным. Огата проследил, как плавно ткань приподнималась при каждом глубоком вздохе госпожи, нежно подчеркивая её грудь и прекрасный цвет кожи. Чуть выше блестело колье с одним сиренево-синим камнем, украшенное серебристой вязью и изысканной змеёй обвивающее её хрупкую шею, такую же кремово-чистую, как и грудь. Волосы госпожи Нокуро были плотно уложены в высокую европейскую причёску, изобилуя тонкими шпильками без громоздких набалдашников, тоже по иностранной моде, однако с её естественными кудрями. Самым прекрасным, разумеется, было лицо этой странной, но удивительно приятной женщины. Огата понял, что не только он один считал её приятной, по тому, как разозлённо рядом клацнул зубами Усами – их дражайший младший лейтенант Цуруми как завороженный, во все глаза смотрел на молодую госпожу, не обращая никакого внимания на своих подчинённых. Этого Усами, конечно, простить ей не мог. Её пушистые ресницы трепетали при каждом движении глубоких глаз, мягкие линии бровей придавали ей почти восторженный вид, чуть подкрашенные губы нежным изгибом подчёркивали её радость и молодость, а прекрасный лёгкий румянец на кремовых щеках только добавлял ей очарования. Её довольно простая, почти заурядная внешность самым невозможным способом преобразилась, сделав её центром сегодняшнего мероприятия. В этот конкретный момент Нокуро Чиё была прекраснее всех в этом мире. – Ваше великолепие ослепило меня, чудесная Венера! – воскликнул младший лейтенант Цуруми и с чувством приложился к маленькой изящной ладони. Молодая госпожа чуть вздрогнула, не ожидая такой прыти от старшего военного, улыбка её стала почти куцей. Это искренне позабавило Огату. – Наш добрый друг Йосито-кун не говорил нам, что Вы такая красавица. – Простите, младший лейтенант! – тут же резанул по ушам знакомый голос господина Нокуро. – Мы хотели поздороваться с вами раньше, но господин Оритаро увлёк нас. Это моя жена; милая, поздоровайся с младшим лейтенантом Цуруми. Та осторожно убрала руку прямо из-под носа Цуруми и тут же с хрустом раскрыла припасённый веер, традиционный, японский, с изящными журавлями, и заслонилась им, будто выставив ширму перед собой. Огата с трудом подавил некстати рвущийся смешок: а Нокуро не так проста, как кажется! Очень интересно было и то, что их лейтенант, кажется, впервые кому-то не понравился. Кроме вышестоящих начальников, разумеется, хотя, например, контр-адмиралу Който он очень даже нравился. – Муж много о вас рассказывал, господин Цуруми. – Я счастлив это слышать, о, Мадонна! – почти подобострастно склонился к ней лейтенант, немало удивляя всех, кто стоял рядом. Огата мог воочию наблюдать, как без всякого кипятка и лихорадки у Усами поднимается температура – тот буквально закипал от злости. Здесь весьма не хватало Кикуты или Цукишимы, которые практически в любой ситуации оставались нечеловечески спокойны и стоически переносили все подвыверты судьбы. Усами был, как обычно, жалок и смешон. Однако странными были не почти театральные жесты командира седьмой дивизии, а его заинтересованность женщиной. Обычно Цуруми не интересовал никто и ничто, не относящийся к армии и всему сопутствующему (а там практически не было женщин). В то же время он с удовлетворением отметил, как занервничала госпожа Нокуро, стремясь убежать от пристального внимания военного. Её испугал вид младшего лейтенанта и его театральная, слишком экспрессивная жестикуляция и активность. За спиной Огата заметил какое-то движение и к своему раздражению и тщательно скрытому страху едва не испустил дух: сзади показался некто, очень похожий на его сводного брата. Вот уж с кем-кем, а с Юсаку рядовой был не готов сейчас встретиться. Он, честно говоря, никогда не был к этому готов. Ситуацию снова повернула в свою сторону уже тысячу раз упомянутая госпожа Нокуро: – О, боги, а это Вы! – она схватила его за безвольную руку и сжала холодной ладонью его пальцы что есть сил, будто только заметив среди прочих гостей. – Я рада Вас видеть, как у Вас дела? – Хорошо. Вы сегодня замечательно выглядите, – чуть приподнял уголки губ Огата; люди обычно улыбались, когда говорили друг другу какие-то льстивые вещи, хотя комплименты в сторону госпожи Нокуро были сегодня как никогда уместны. Она благодарно улыбнулась ему в ответ, и Огата почувствовал странное удовлетворение. – Всё ли в порядке у госпожи? Глаза Чиё загорелись: – Да! А Вы не заметили девушки в зелёном шёлковом платье с палантином, что шла вместе со мной? – Никак нет, госпожа, – разумеется, он заметил. – Очень жаль, – без всякого сожаления протянула Нокуро, – это была моя сестра Каеко-сан! Вам стоит обязательно познакомиться с ней! Она просто душка, хотя вначале может показаться совсем не так! А уж какая красавица, на зависть всем офицерским жёнам! – Я верю, что сестра госпожи ровно такая, как Вы её описываете, – ровно отозвался Огата. – Я смотрю, вы хорошо ладите, – Цуруми вклинился в их диалог, положив свою ладонь поверх их рук. – Прекрасная Елена, давно Вы знаете рядового Огату? У младшего лейтенанта был талант портить уже сложившуюся благоприятную атмосферу и мешать начинающему снайперу сливаться с местностью, скрываясь в том числе от внимательного взора сводного брата, который ещё ни разу не упустил возможность пообщаться со старшим, недавно обретённым братом. А ещё эти его прозвища и отсылки на культуру других стран… Пьяный Цукишима, единожды встреченный Огатой в таком состоянии, назвал их лидера «выскочкой с аристократической выправкой», а самому снайперу сказал, что от его взгляда молоко киснет. Именно эти слова пришли Огате сейчас на ум и были как никогда к месту. Он очень надеялся, что, когда они квартируются где-либо на учениях и у младшего лейтенанта есть возможность отведать молока у местных, оно обязательно скисает. – Он бывал у нас с мужем дома, – услышал Огата голос Чиё. Та сдвинулась чуть ближе к супругу, который уже разговаривал с неожиданно появившимся другом, кажется, тем самым Оритаро. – Господин военный весьма хороший собеседник. – О, миледи, не представляете, как я рад это слышать! – вновь подтянулся к ней Цуруми, встав почти вплотную и пугая её. – Огата-кун такой скромный и тихий человек, я рад, что вы нашли общий язык! Дальше всё закрутилось даже быстрее, чем было обычно в седьмой дивизии: младшего лейтенанта отвлёк подошедший господин Арисака, за ними тут же увязались Нокуро и Усами, госпожа, оставшаяся вновь один на один с Огатой, даже пригласила его потанцевать, что выбило его из колеи больше прежнего, а ещё объявившийся Юсаку, вдруг всё-таки заинтересовавшийся этой половиной зала. Снайпер называл это не бегством, снайпер называл это тактическим отступлением со словами для Усами «я в уборную». Через ещё какое-то непродолжительное время командир поручил им выбить ещё денег из господина Нокуро, поэтому было решено вновь идти к ним с «посольством» от младшего лейтенанта Цуруми. Огата даже умудрился заболеть в это время, однако всё-таки вновь оказался в доме Нокуро. Они пересекались с госпожой ещё несколько раз, однако это были непродолжительные встречи. На этот раз с ним были Кикута и Ятори, прапорщик из дружественного им дивизиона, вдвоем взявшие в оборот такого же раздражающего господина Нокуро, а ему по наущению Кикуты оставили госпожу Нокуро, которая также была дома, у себя в комнатах. Как сказал ему сержант ранее, информации о женщине не было никакой – обычная девица, чья мать приходилась сестрой очень богатой женщине, что была матерью Каеко Каено, той самой двоюродной незамужней сестры госпожи Нокуро. Не было никаких оснований считать её шпионкой или хотя бы как-то связанной с военными и их деятельностью. Простая и весьма скромная биография: если бы не замужество, не господин Нокуро, можно считать, что её и не было вовсе на свете. Когда он вошёл к ней, в её глазах отразилось нечто, что люди обычно звали восторгом. Ей, кажется, было приятно его общество, раз она так обрадовалась. Или это снова была какая-то игра? – Доброго дня, – просто сказал ей Огата. – И Вам не хворать, господин военный, – улыбнулась она, традиционно разливая чай по пиалочкам. Сегодня на ней было красное кимоно с золотыми журавлями, невероятно эффектное и дорогое, что было заметно по качеству тяжёлой атласной ткани. Да уж, июль отчего-то был достаточно прохладным, чего обычно в этих краях не случалось, и это после изнурительной майской жары! – У Вас волосы растрепались и воротничок замялся, мне позвать служанку, чтобы она Вам помогла? Огата не успел опомниться, как госпожа Нокуро уже позвонила в колокольчик, не дождавшись его ответа. Пока они ждали слугу, снайпер успел рассмотреть на ней жемчужные серьги и золотые шпильки в волосах с тончайшим узором из журавлиных крыльев. Как будто она только вернулась с какой-то церемонии, хотя, быть может, это была просто одна из причуд богатых людей, он слышал о таком и теперь мог даже лицезреть эту причуду воочию. – Расскажите мне, как Вы? Я давно Вас не видела, хотя к нам приходили разные военные. – Мы с Вами не друзья, – отрезал он, мгновенно почувствовав тот самый заступ воображаемой красной линии. В её глазах на этих словах что-то промелькнуло и тут же пропало, будто наваждение. Огата моргнул, решив внимательнее следить за каждым её движением. – Как Вам угодно. Они сидели в неожиданно неуютном молчании. Служанка, которая явилась по зову хозяйки и увидела её, нахмурившуюся, тут же вышла обратно. Огата с удивлением думал о том, как госпожа Нокуро стала такой «высокопоставленной» шпионкой, если практически внаглую решила собирать данные о нём, расспрашивая его о подробностях. В Центре работало необразованное дурачьё, если эта женщина всё-таки была их агентом. На столе сегодня было сашими из нескольких видов рыбы, салат из хризантем и моти, судя по запаху, с клубничной начинкой. Чай соломенно-жёлтый, похожий на сенча, каким однажды угощали его на празднике в офицерском доме. Хозяйка за противоположной стороной стола – словно красивая картинка на страницах популярного журнала, неестественно застывшая, с приклеенной улыбкой. За её спиной всё так же располагался небольшой шкафчик и разноцветная ширма, с невероятно красивым морским узором, расшитая серебряной нитью. Нечто похожее хранилось в их доме, бабушка забрала такую ширму из Асакусы, и это, кажется, была самая дорогая вещь, что у них была. – Это ничего, – вдруг подала голос хозяйка, – я бы всё-таки хотела узнать Вас получше! Даже если Вы не хотите быть мне другом, я всё равно рада Вас угощать, – и раскинула руки в приглашающем жесте. Огата не стал отказываться от еды, тем более, ничего кроме мисо супа со вчерашнего вечера он не ел. К тому же, сашими и салат были прекрасными, свежими и качественными – в казармах такое не поешь. А затем чуть с досады не сплюнул на пол, когда заметил, что госпожа улыбается, глядя на него. Она, видимо, заметив выражение лица, поспешила объясниться, ничуть не стесняясь: – Хороший аппетит гостя – лучший комплимент любой хозяйке. На ещё более мрачный взгляд военного она только тихо хихикнула, а затем постаралась принять самое благовидное положение, состроив серьёзное лицо и выпрямив спину, как и полагалось хорошей хозяйке. Огата продолжал трапезничать. На глаза ему снова попалась та самая фотокарточка Каеко-сан, горделивая и даже озлобленная, торжествующая в своем превосходстве и надменной красоте, с ярко накрашенными губами, что было видно даже по черно-белым цветам фотокарточки. – Она одинока, не так ли? – спросил Огата. Хозяйка тут же оживилась, даже не спрашивая, о чём именно говорит солдат, который совсем недавно обидел её своими словами. – Да-да! А что, господин военный, Вам она пришлась по душе? Другие дамы ужасно завидуют тому, что Каеко-сан сможет выйти замуж по любви – родители души не чают в ней, потому дозволили ей самостоятельно выбрать жениха и не препятствовать, даже если партия покажется им совсем не подходящей. Ну, скажите же, Каеко-сан просто красавица! – Я не об этом, – спокойно покачал головой Огата, а затем нарочно перевел взгляд на глядевшую на него во все глаза госпожу Нокуро. Соблазн вывести из себя эту странную женщину перевесил всё остальное. Что готова она вынести с такой же милой улыбочкой на лице? – Она и впрямь хороша собой, но удивительно другое. Вы ведь сёстры? Отчего же тогда ваша красивая сестра не вышла замуж, а Вы уже сколько? Полгода официально жена господина Нокуро? Как же так вышло? Насколько мне известно, обычно самых красивых разбирают с самого начала с руками и ногами. Какое же удовольствие доставило ему та буря эмоций хозяйки, проступающая на её лице, после того как она осознала, что он ей сказал. Признаться честно, ему очень, очень, очень нравилось выводить людей из себя. Приятное удовлетворение разлилось где-то изнутри, будто он съел что-то невероятно вкусное и тёплое, нежное, тающее во рту и оставляющее деликатное, долгое послевкусие. Таким показались ему вздёрнутые девичьи брови, открывшийся в гневе рот, распахнутые до невозможности глаза и занесенная над головой тонкая ладонь, которой молодая госпожа, перегнувшись через стол, собиралась отвесить ему хорошую пощёчину или затрещину. Огата ожидал, что она не сдержит себя, слишком уж простым и между тем взрывным казался её характер, однако она неожиданно утихомирилась. Прикрыла глаза, осела обратно, будто не подскакивала на месте как ужаленная, сложила руки перед собой, как и полагается хорошей жене и доброй хозяйке. – Неужели не злитесь на меня? – вкрадчиво спросил у неё Огата, самостоятельно придвинувшись к ней поближе, дабы всё-таки довершить начатое, а именно вывести её из себя. Чиё распахнула глаза, большие и светлые, с поволокой, и елейно, слишком доброжелательно ему улыбнулась, да так, что у бравого снайпера невольно сжалось где-то в желудке от её чересчур спокойного тона: – Отнюдь. Просто представила, как сломал бы тебе шею мой благоверный. Лицо её на этих словах вновь удивительно преобразилось, словно действительно такое зрелище могло усладить её взор и успокоить мятежную, растревоженную душу, чуть было не запятнанную позором. Но гнев ей было не скрыть, ведь эта воспитанная госпожа обратилась к нему на «ты». – Благоверный? Ваш муженёк? – Огате даже с его больным воображением было тяжело представить, как этот тюфяк и лизоблюд вступается за свою любимую, бросаясь в ожесточенное противостояние с солдатом. Этот балабол мог разве что раскричаться, как маленькая девочка, угрожая настучать отцу или какому-нибудь важному благодетелю, который бы его защитил. А что уж там с его любимой, это дело десятое. Хотя, разумеется, нельзя списывать со счетов и возможное помешательство молодой госпожи на своём муже. Быть может, она видит его отважным ронином без страха и упрёка? Но госпожа Нокуро снова его удивила: – Нет, не он. Мой возлюбленный. – Разве Ваш муж не равно тому же, что и понятие «Ваш возлюбленный»? – Не совсем так. Огата почувствовал благодатную тему для расспросов, тем более она его ужасно волновала, вызывала в нём живейшее любопытство, почти что исследовательскую дрожь. А уж сложная смесь эмоций на лице хозяйки только подтверждала его догадку – эта женщина любила кого-то другого, не своего законного мужа. Это был его шанс. Он напустил на себя равнодушный, холодный, практически озлобленный вид. – И Вы смеете ещё что-то говорить мне о любви? Госпожа Нокуро, впрочем, выдержала его жесткость и откровенную попытку ужалить побольнее: – Господин военный не понимает, о чём идёт речь. Что ж, я вижу, что всё-таки заинтересовала Вас, поэтому расскажу. Кажется, мой муж и Ваш товарищ ещё не скоро вернутся. Рассказ свой хозяйка начала с мягкой улыбки и нежного перебирания роскошной ткани расшитого правого рукава своего шикарного кимоно. – Когда-то давно, когда я ещё жила в крохотной деревушке на берегу моря, у меня было ремесло. Я плела из соломы корзины и шляпы, а затем ходила их продавать. Однажды, когда я уже была молодой девицей, ко мне пристали местные мальчишки, целой толпой, кто постарше, а кто помладше. Они увидели в моих волосах водоросль, поэтому стали дразнить меня «чёртовой водорослью», да так злобно, будто я и не человек вовсе, а ёкай какой. Им показалось это до ужаса забавным, ведь мои волосы тоже завивались. Ходили за мной по торговой площади, затем дошли и до моего дома, а после не давали мне и шагу ступить в нашей деревне. Всё кричали и кричали, пугали мою матушку до слёз, а папенька мой в ту пору болел, сделать ничего не мог. Я была одна как перст в своей семье и в своей же деревне, братьев у меня не было, как не было и защитников. Односельчанам не за что было меня любить – когда-то мои родители были довольно богаты и даже задирали нос, поэтому никому не было дела до этих «детских шалостей». Вам, господин военный, быть может, и смешно слышать о таком, ведь Вы не женского пола, но это ужасно расстраивало меня. Госпожа Нокуро перевела дыхание, остановив свой рассказ и потянувшись за оставленной чашкой чая. Огата внимательно следил за ней, сидя ближе прежнего и видя, как подрагивают её тонкие пальцы, обхватывая белый фарфор. Эта молодая женщина была совсем не права насчёт того, что ему было смешно или непонятно слышать о таком, поскольку он не был «женского пола», как она изволила выразиться. Всё детство он видел искажённое болью и одновременно счастьем лицо матери, в те редкие моменты, когда она обращала на него всё своё внимание. Самым главным в своём сыне она считала глаза. Чёрные и большие, похожие на чернильные пятна, в которых не разглядеть зрачка, чётко очерченные и с ярко выраженным опущенным вниз уголком, они были точной копией глаз генерала Ханазавы. Огата их терпеть не мог. Его матушка одновременно боготворила и ненавидела их – то прижимала его маленькую голову к себе, пытаясь разглядеть в глубине его глаз взор своего возлюбленного, то рыдала и выкрикивала несвязанные слова, тыча в его сторону. Иногда она могла разрыдаться со словами: «они меня погубили», пытаясь пальцами добраться до его глазных яблок, пугая маленького сына ещё больше. Единственное, что в этом всём было хорошего, так это его острое, удивительно хорошее, снайперское зрение, позволяющее ему попадать в мишень не глядя с расстояния двух тё . Однажды увиденный им портрет генерала Ханазавы с точно такими же глазами, которые были на его лице, никогда не оставлял его в покое. Мать, обвиняющая его в погибели из-за отцовских глаз, также никуда не делась из его больного, воспалённого подсознания. Быть может, госпоже Нокуро было так же тошно слушать про свои волосы? – Но нашёлся однажды человек, который защитил меня. Моё сердце и душа моя, с которым я буду рядом всегда, мой Хадзиме, – Чиё положила ладонь на место, где предположительно было её сердце, чуть опустив голову, в жесте невероятной покорности и тихой благости, – он был известным хулиганом в нашей деревушке. Его отец был убийцей и все это знали. Самым главным его грехом было убийство собственной жены, во всяком случае, так говорили все наши соседи. – А может то были досужие сплетни? – не смог не вставить своё слово Огата. Уж кому-кому, а ему было известно всё и даже больше про сплетни и их последствия. Госпожа Нокуро покачала головой. – Я и сама не уверена, что он убил свою жену, но то, что он был убийцей и сидел в тюрьме – это правда. Его выпустили за большой выкуп, к нам приезжал однажды какой-то тюремщик, мол, с проверкой: не совершил ли этот убийца ещё каких дел. Однако его сын ведь не был виноват в том, кем был его родитель? – неожиданно настойчивый тон хозяйки заставил Огату вновь пристально посмотреть на неё. – Люди говорили, что у него дурная кровь… Что за чепуха! Ведь и у простых крестьян рождаются гении, каким был господин Хокусай! «Красная Фудзи» – гениальная работа, одно из прекраснейших полотен нашего искусства, гордость нашей нации! Почему же мой возлюбленный был уродом лишь из-за своего происхождения?! Разве не должна я, та, что звали Игогусой, быть дряхлой старой девой, что может лишь разориться и ждать благодати со стороны, только лишь по праву моего рода?! Огата поглядел на неё с оторопью, заметив, как вся она переменилась. Неужели она и впрямь так считает? Не могла же она знать, что происходит в его голове. Значит ли это, что она бы и его сочла за равного, если бы он стал другом её семьи? Даже несмотря на своё происхождение? Что-то липкое и глубоко запрятанное сжалось внутри молодого военного, захватив его разум, поселив в нём вечный раздор и крохотный огонёк надежды. От размышлений его отвлёк шумный вздох, больше похожий на с трудом скрываемый всхлип. Огата с изумлённо заметил, что эта тема действительно захватила молодую госпожу: глаза блестели непролитыми слезами, щёки раскраснелись, а прерывистое дыхание выдавало в ней жуткое волнение. Она вдруг резко запрокинула голову и сжала губы в тонкую полоску, не обращая внимания на своего гостя. Затем тряхнула головой, да так, что ленты и кандзаши не выдержали и копна чёрных как смоль, густых волос водопадом стекла по её плечам. «И впрямь кудрявые, как эгогуса» – про себя заметил Огата, недоумевая, как не увидел этого раньше. Такие волосы были большой редкостью и чаще встречались у иностранцев, нежели у каких-то японок из рыбацких деревушек. Кажется, её локоны были покрыты каким-то специальным средством, чтобы уменьшить количество кудрей, но кончики завивались особенно сильно, перепутываясь меж собой. Она выглядела ещё моложе с распущенными волосами и заплаканным лицом. Огате вдруг стало не по себе. Он не умел утешать других людей и уж тем более молодых женщин, да и вдруг прямо сейчас Кикута закончит с этим балаболом, а он, балабол, конечно, придурок, но придурок со связами. Что бы подумал сам Огата, если бы застал свою гипотетическую жену в слезах и с растрёпанными волосами, оставленную наедине с непонятным солдатом? Поправочка: непонятным солдатом подлого происхождения, которого ненавидят все товарищи. Он бы выстрелил из своей арисаки в упор, не раздумывая ни секунды. – Я никогда этого не понимала, – наконец продолжила свой рассказал Чиё, утирая лицо рукой, делая вид, будто покрылась испариной, стараясь придать себе непринуждённый вид. Огата и сам так делал, будучи ещё совсем мальчишкой: – Мне было неважно, кто его отец и в каком поколении он потомок такого-то такого-то. Это полная чушь! Ему тоже было всегда плевать, кто я по происхождению и что скажут соседи или родители. Он любил мои волосы, эти проклятые кудри, похожие на морскую тину, на эти ужасные водоросли. Для меня не было, нет и не будет человека благороднее, чем он. Ах, господин военный, если бы все мужчины были такими!.. – Так отчего же Вы не вышли за него замуж, если у вас была такая любовь? – Началась китайско-японская война, – спокойно сказала хозяйка, – и его забрали на фронт. Ему было всего девятнадцать, когда я последний раз получила от него письмо. Однажды ко мне в лавку пришёл его отец, хотя он обычно никогда не покидал своего дома в дневное время. Он сказал, что ночью почувствовал, что его сына больше нет на свете. Если госпоже Нокуро было тогда столько же, сколько и её возлюбленному, то сейчас ей было где-то двадцать пять… Удивительно, что она казалась Огате ровесницей. Точно ли ей было столько же? А если на пару лет младше? Однако молодая женщина продолжила, несмотря на то, что военный вновь ушёл в свои мысли: – Я очень испугалась: этот человек всегда доставлял проблемы, как своей семье, так и нашему селению. Мне кажется, все в нашей деревне знали, кто он такой, и потому были так же плохо настроены к Хадзиме. Кроме того, он бил Хадзиме с самого детства, так что никакой веры этому человеку не было. В конце концов, через месяц всё было кончено – он показал мне похоронку, пришедшую на имя Хадзиме. А, вот и причина. Как прозаично. – Я хотела утопиться, – тут же оглушила его та, что звалась Игогусой. Лицо её теперь напоминало фарфоровую маску. – Родители заперли меня под замок, а затем приставили ко мне няньку – я отказывалась от еды и пыталась сбежать через окно, всё хотела сброситься в море. Мне незачем было жить, ведь Хадзиме был для меня всем. Проклятая война забрала его у меня – я даже не знаю, как он погиб. В стане ли врага или среди своих? Вспоминал ли он дом перед этим? Смогли ли его похоронить? Его отец так фальшиво изображал скорбь, когда сообщил мне об этом. Простите мне мою злобу, господин военный, это не слишком-то достойно, но этот подонок готов был танцевать от радости, так счастливо горели его глаза. Глаза самой Чиё в этот момент казались больными, воспалёнными, страдающими. Хотя она говорила чётко и ясно, но иногда буквально выталкивала слова из себя, будто это было настолько омерзительно, что она едва держала лицо. Если это продолжало волновать её спустя столько времени, то немудрено, отчего тогда родители заперли её дома. Надо же, какие заботливые. Кажется, она и впрямь чуть не тронулась умом из-за этого Хадзиме, каким бы человеком он ни был. – Я так любила его, что думала, что точно умру. Мне везде мерещился его голос, я видела его рядом, когда изредка выходила из дома, даже в плеске волн я слышала его ласковый шёпот и это «Игогуса» … Прыгнула в конце концов, но меня вытащили. А Хадзиме заслуживал покоя и уважения к своей доброй памяти. Я всё это понимаю, но тогда мне казалось, что таким способом он зовёт меня к себе, туда. Когда я уже переехала в Токио, ко мне явился командир его полка и сказал, что Хадзиме был прекрасным военным, сильным и смелым, и сражался за нашу страну до последнего вздоха. Всё, что я тогда смогла сделать – отдать его командиру прядь своих волос, дабы он отвёз их к месту захоронения Хадзиме. Мне хотелось, чтобы хотя бы эта прядь была рядом с ним, напоминая ему обо мне и наших счастливых днях вместе. Она посмотрела застывшему Огате прямо в лицо и из уголка её глаза выкатилась крупная слеза. Она повисла на самом краю щеки и плавно упала на воротник кимоно, впитываясь в нежную шёлковую ткань. – Любовь существует, господин военный, что бы Вы там себе не думали. Я уважаю своего мужа, он хороший человек, но никто и никогда не сравнится с моим Хадзиме, лучшим из всех живших и живущих людей, – глаза госпожи Нокуро затуманились, а влажные ресницы опустились, скрывая её горький взгляд. – К сожалению, тогда родители решили меня «спасать»: я приглянулась сыну господина Нокуро, Йосито, и вот я здесь. Я не понимала, что со мной происходит, вернее, не хотела понимать. Моя жизнь, моё счастье, моя любовь – всё это осталось вместе с Хадзиме на фронтах китайско-японской войны. Мне бы очень хотелось сделать счастливым своего мужа, ведь он не бросил меня, когда пригляделся и понял, кого взял в жёны. Я была тогда словно одержимой: рыдала по ночам, ничего не ела, не могла заснуть, а если никто не мог меня удержать, то выходила на улицу и ходила кругами, пытаясь найти своего Хадзиме. Муж нашёл для меня хорошего доктора и мне стало лучше. Но даже теперь я всё ещё люблю Хадзиме. Никто и ничто мне не заменит Хадзиме, и я уверена, что он тоже любил меня до последнего вздоха. Так что, господин военный, знайте, знайте хорошенько, что любовь существует. – А сестра? – хрипло спросил Огата. – Вы любите сестру? – Каеко-сан? – удивлённо посмотрела на него госпожа Нокуро. – Конечно, разумеется, я люблю её. – Несмотря на то, что она красивее и моложе Вас? И несмотря на то, что она сможет выйти замуж по любви? – слова эти были грубыми и жестокими, но Огата не смог бы найти ситуации лучше, чтобы сказать их госпоже. Вопреки сказанному, на лице у Чиё расцвела тёплая, нежная улыбка и Огата почувствовал, будто его ударили под дых. – Я буду любить Каеко-сан, даже если она перестанет быть первой красавицей Токио. А ещё если я стану уродиной и позором всей нации, или если Каеко-сан поссорится со мной или я поссорюсь с ней. Возможно, что мы не найдём с её будущим мужем общий язык или кто-то из нас не поладит с его роднёй. Я люблю её не за что-то, а потому что она – Каеко-сан, моя прекрасная, дорогая сестра. Понимаете, что бы ни случилось, какой бы она ни оказалась и какой бы ни оказалась я, всё равно буду её любить. Это был такой детский, неправдоподобный ответ, что злость вскипела в начинающем снайпере, переливаясь через край. – А если… если выяснится… представьте на секунду, да, вот, к примеру, – голос Огаты, до этого уверенный и спокойный, теперь будто распадался на волокна, глох и сипел как у больного лёгочной инфекцией: – Представьте, что она окажется убийцей. Будете ли Вы как прежде любить свою сестру? Госпожа Нокуро несмело подняла на него свои глаза, будто не понимая, что он говорит. Снайпер хотел было повторить свой вопрос или замолчать вовсе, будучи в полной уверенности, что эта женщина вряд ли ответит, но вся она будто подобралась, словно хотела сорваться с места и прыгнуть. – Мне будет безумно жаль её. Убийство – тяжкий грех. Я не знаю, как моя милая Каеко-сан будет жить с таким грузом. Это было совсем не то, что хотел услышать Огата. Его нутро сжималось с каждым новым словом, лёгкое головокружение и пульсация в висках начинали душить его, ком подкатывался к горлу. Какого чёрта? Это всё, что она могла ему ответить? – Я говорю о Вас! Как Вы можете любить её после этого? Чиё снова улыбнулась самым краешком губ, как будто он спросил её о чём-то приятном: – Милый господин военный, она – моя сестра. Даже если она зарубит саму Аматерасу, значит, на то были веские причины. Разумеется, я не хотела бы, чтобы Каеко-сан пришлось кого бы то ни было убивать, но если уж случилось, то что тут скажешь? В одном я уверена – Каеко-сан никогда не поднимет руки первой, и уж точно не тронет никого из близких, что бы ни случилось. Пока он обдумывал её ответ, скрипя своими перемешанными в кашу мозгами, она снова заговорила: – А у Вас, господин солдат? Есть ли у Вас брат или сестра? Огата молчал. В его голове роились и множились тысячи тысяч мыслей. – Если бы у меня был брат, он был бы уже мёртв. – А если бы была сестра? – пытливо заглянула ему в глаза госпожа Нокуро, не смущаясь страшного ответа. Снайпер, надеясь отвратить хозяйку от себя, нарочито грубо ответил ей: – Мой отец не настолько любил мою мать, чтобы сделать мне ещё и сестру. Госпожа, как он и подумал, смутилась такой неприкрытой бестактности и нахальства, растерянно хлопая глазами и ничего ему не говоря. В конце концов, они теперь сидели молча, не глядя друг на друга, погружённые в собственные мысли. Благовония продолжали источать запах горького жасмина, а чай практически остыл, позабытый заговорившимися гостями. Огата с недовольством думал о том, что ему нельзя больше встречаться с этой женщиной. Каждый раз его тянуло сделать что-то необдуманное, глупое, поддаться эмоциям, которые через край бьют у его собеседницы, как, например, сегодня. История её давешнего возлюбленного была рассказана с таким надрывом, такой бесцеремонной искренностью, что обычно тихий и сдержанный, циничный снайпер не смог удержаться, чтобы не выдать себя и своего любопытства. Госпожа напротив него сидела загруженная, с поникшей головой, будто он ударил её наотмашь, с оттягом, чтобы её хорошенькая, кудрявая головушка мотнулась на хрупкой шее, словно безвольный бутон пиона, который потом безжалостно и бессмысленно распотрошат. Её красное, очень красивое кимоно теперь казалось не совсем уместным, словно она собиралась на свадьбу, а попала на похороны. Но Огата не мог не спросить. Не после того, как в его жизни появился Юсаку, а младший лейтенант Цуруми продолжал шептать ему свои указания, пользуясь его почти болезненной слабостью в общении с людьми. Выходит, кроме его сводного братца были и другие люди, как эта женщина, которые верили в какую-то любовь и, должно быть, сталкивались с ней? Младший лейтенант тоже пытался рассказывать ему сказки про любовь, но всё было не то. Наконец, кто подсказал Юсаку эту идею? Зачем ему было с ним общаться, дружить, любить, считать его братом? Зачем этому благородному оленю, пылкому юноше с взором горящим, с ним возиться? Показать, как он богат, как он счастлив, как вложился в его воспитание отец, когда-то легко бросив их с матушкой? За что матушке он так понравился? Зачем она его выбрала? Если Юсаку воспитывал генерал Ханазава, то ведь он должен быть на него похож? Неужели он такой же мягкий и добрый, даже мутный, как бутылочное стекло, блеющий свои просьбы и легко краснеющий от любой непотребности? Да уж, а гулять с его матушкой Ханазаве это не помешало, зато его законный сын – воплощённое совершенство. Ему нужно было уходить в монахи, глядишь и воздвиг бы новую секту, и стал бы лучшим её проповедником, её ласковым лицом и карающей дланью. Матушка всегда ему говорила подавать комусо , даже звала их на ночлег, когда им самим было нечего есть и негде спать – в ту пору их дом сгорел. Для чего сейчас он вспоминал её тёплые руки и нежную улыбку, лишь изредка пугающую его своей одержимостью? Зачем пытался воскресить в памяти лишь те мгновения, когда она была с ним жестока или обижала его? Огата чувствовал себя фарфоровой статуэткой на пыльной полке, которой отбили голову со всего маха да так и оставили – настолько он путался в собственных мыслях и показаниях, прозябая в них, пытаясь не то утонуть, не то задохнуться. – Прошу, возьмите, – вытянула его из мыслей тихая просьба его собеседницы. Перед ним была её ладонь, на которой покоилась половинка клубничного моти, очевидно, для него: – Вы не пробовали. – Спасибо, – отречённо произнёс он и обхватил её кисть с внешней стороны, приподнимая наверх, к своему лицу, не замечая замешательства хозяйки. Ничего не говоря, прямо с подающей чистой ладони ртом, как животное, взял этот кусочек сладкого рисового теста с переспевшей клубникой и проглотил одним слитным движением, успев лишь почувствовать кисло-горькой привкус ягодного сока и сухость оболочки. Госпожа слабо дёрнулась, но кисти не убрала. Разделила-таки с ним своё несчастное, истерзанное сердце. Умытая розовой водой и чуть испачканная рисовой мукой, мягкостью она напомнила руки его милой матушки, словно то немногое, что было хорошего в его скудном детстве. Осознание этого буквально выбило все оставшиеся мысли из больной головы Огаты, запутавшегося и мучавшегося собственными теориями. Новая волна горечи, противной желчи подкатилась к его горлу, давя на корень языка, смешиваясь с соком переспевшей клубники. Для чего его распроклятая детская ручонка разжалась, высыпав отраву в еду? Для чего он послушался разговоров бабушки и деда, для чего принял на веру жалостливые причитания соседки? Но они ведь говорили: «Этот только на похороны и приедет, чтоб ему пусто было». Ещё шептались: «Бедный, бедный мальчик. Отец его не иначе как прогневал Каннон-сама, теперь только на поминках и свидятся». И говорили, много ещё говорили, что папа придёт лишь к его матушке на похороны, да только там и появится. У его бедной матушки был прекрасный голос, в особенности, когда она пела, играя себе на сямисэне. Под пальцами снова была её мягкая кожа, лёгкий аромат пудры и крема, нежный овал серьёзного, но доброго лица с короной чернильно-чёрных волос. Когда её хоронили, не переставали играть юные майко, которые недавно вернулись из Мито. Огата как сейчас слышал надрывные, дёрганые переливы несчастного кото, который буквально драли нерадивые ученицы, не смолкая ни на мгновение. С тех времён музыку кото он терпеть не мог. Неужели Юсаку и впрямь желал быть ему другом и добрым братом? Нет, это приказ либо генерала Ханазавы, либо младшего лейтенанта Цуруми. Огата начинал верить болтовне Усами, который с пеной у рта доказывал, что всем здесь может заправлять только их уважаемый младший лейтенант и даже жизни всех собравшихся принадлежат не императору, не богам и даже не Матери Японии, а лично господину Цуруми. Огата не любил его слушать: тот вечно затирал ему о любви, о возможности достичь всего в этом мире и превзойти презренного генерала Ханазаву, который смалодушничал и бросил его мать. Опять всё к этому вернулось, Огата начинал замечать определённые причинно-следственные связи. Что было бы, не брось генерал его бедную матушку? Может быть, не заболела бы она, тронувшись рассудком? Не сгубил бы он простую гейшу из Асакусы, которая посмела не вовремя понести от него? Не отказался бы от него, от такого же своего сына, что и Юсаку? Может, хотя бы приехал на похороны его бедной матушки, взглянуть на её белоснежное лицо в последний раз, пока его не скрыли погребальным саваном? Его пробрала крупная дрожь – бритой макушки что-то коснулось. Подняв глаза, он увидел тоненькую ручку госпожи, которая сверху вниз смотрела на него из-под полуприкрытых век. Лицо её снова заалело, умытое новыми слезами, ресницы слиплись, а губы она кусала так, будто ей было нестерпимо больно. – Я так мечтала, чтобы мне сказали: «Это всё сон, милая, тебе всё привиделось. Вот он, твой Хадзиме, вернулся, наконец, и на веки вечные будет с тобой». А на деле только гнусная рожа его отца, да причитания матушки, что я разгневала богов, раз теперь они сводят меня с ума. Что бы с тобой ни случилось, – зашептала вдруг она, совсем придвинувшись, поглаживая его, как неразумного младенца, по склонённой голове, – ты не виноват. Не кори себя, не наказывай – в том нет твоей вины. Он не видел, что всё это время сидел сгорбившись, пригибаясь всё ниже и ниже, задавленный и всеми покинутый. Не видел и как прошептал несколько слов, и как едва не завалился назад, а затем застыл, будто соляной столб, с широко раскрытыми глазами, сухими, но лучше бы из них выходило новое море. Не заметил снайпер и как госпожа Нокуро принялась звать его, а когда он едва выплыл из оцепенения, спросила у него про матушку, о которой он бормотал. Услышала пару кратких слов о случившемся, прикрыв рот руками. Страшные муки последних мгновений жизни его матери снова стояли перед глазами, выжженные на обеих сторонах глазных яблок. Сладкая улыбка на ледяном лице лейтенанта Цуруми, шепчущего о желании самого Огаты убить сводного брата, о необходимости таких действий – всё ради того, чтобы генерал Ханазава заметил его, признал, убрал мешающую взору пелену. Это зрелище тоже не сходило с периферии, будто застряв, залипнув на одном месте, приклеившись к нему, если угодно. Чиё оплакивала его, вдруг понял Огата, тяжело дышащий, почти на грани собственного сознания, в подступающей истерике. Её приятное лицо разрезали слёзные дорожки, лёгкая рука продолжала с величайшей осторожностью, будто он был из хрусталя, гладить его по голове, пытаясь пригладить волосы, которые были слишком коротки, чтобы в таком нуждаться. Она всё про него знала. Выражение её глаз, усугубляющее непроходимый комок у горла и неровные стуки сердца только подтверждали то, с каким великим страданием она пыталась облегчить его муки. Это было действительно чувство вины, которое незримо преследовало его с тех самых пор, когда он понял, что натворил. Понял, что матушка больше никогда не приласкает его и не приготовит любимое блюдо, что бабушка с дедушкой никогда его больше не отчитают и не будут вести этих странных, пространных разговоров. Отчего его должен полюбить бросивший ещё до рождения отец? Только за неимением других вариантов, если Юсаку погибнет? А в чём виноват этот светлый дуралей, выращенный другой любящей женщиной, чтобы Огата всё-таки решил его прикончить? Этот огромный ребёнок уж точно был не в курсе всех тех мыслей, безумными полчищами саранчи скачущих внутри больного сознания начинающего снайпера. Даже младший лейтенант Цуруми, не говоря уже о других членах седьмой дивизии, не был в состоянии понять, что творится у него в голове. Ближе всех подобралась только эта странная женщина, оплакивающая его будто не рождённого, а потому безгрешного младенца. Она точно повредилась рассудком, краем сознания решил Огата для себя, вытирая сухие глаза. Иначе как бы она смогла дойти до его сути? Разгадать его дилемму, бессловесно рассказать ему о чувстве вины, которое довлеет над ним уже больше десятилетия. В глазах госпожи Чиё печаль и нежная грусть его матушки, совсем как в детстве. Без издёвки и ухмылки, искренне, по-настоящему. Во всяком случае, он отчаянно, до дрожи во всегда спокойных, крепких ладонях хотел в это верить. Он начинает говорить, и голос у него хриплый и глухой, как после болезни или очень долгого, вынужденного молчания: – Вы, госпожа, тоже не виноваты. Ни в случившемся с вашим возлюбленным, ни сейчас. Мне жаль. Огата хотел бы сказать больше, да слова больше не идут. Ему кажется, что, если он смягчится хоть на пол-йоты, его попросту разорвёт. Будто какая невидимая сила подхватит его фарфоровое тело с уже отбитой головой и скинет прямо на камни, с какого-нибудь высокого утёса, чтобы шансов точно не было. Разбитый блёклый фарфор, разве не чудесно? Сослуживцы снова бы зло рассмеялись, изгаляясь друг перед другом: кто лучше и язвительнее пошутит? А кто скажет это так, чтобы не понял даже господин Ханазава, наивный, как телёнок? Десятка йен тому, кто выплюнет это в лицо самому Огате перед лейтенантом Цуруми! Госпожа ничего не сказала ему, только кивнула и улыбнулась вымученной, но благодарной улыбкой, стёрла шёлковым платком слёзы и вдруг показалась старше, серьёзнее – от переживаний, скорее всего. Она задержала свою хрупкую ладонь на его затылке, чуть притягивая к себе, и Огата поддался её настойчивому движению. Госпожа Нокуро смотрела глаза в глаза, скользя взглядом по его лицу, словно стремясь запомнить его, отложить, отпечатать для себя в памяти. – Поверь в других, как поверил в меня, – умоляюще попросила она, заглядывая в его чёрные, смятённые, мечущиеся глаза. – Поверь и возрадуйся! – В них нельзя верить, – решительно отрезал он. – Ты тоже не верь. Только в некоторых можно верить, иначе сердца не хватит. Хозяйка торопливо ему кивнула, поспешно соглашаясь, а затем помогла сесть ровно и прямо, будто и не было этой сцены, наполненной страданиями и больной, убийственной виной. Огата подчинился её настойчивым, осторожным рукам, которые приглаживают его форму, оправляют воротник и сбившийся ремень, а затем снова проводят по коротко стриженной голове. Это руки благословляющей матери, руки убитой им матери; руки убийственно-больной любимой, всеми покинутой; руки любящей, верной сестры и хорошей жены; руки единственной дочери. Огата наклоняется к ней одной только макушкой, позволяя задержать тонкую кисть в восхваляющем, практически святом жесте на своей грешной голове. Он, как и хозяйка, уже почувствовал, коль скоро они будут разлучены, поэтому последние мгновения этой встречи замирают, повисают между пространством и временем. – Ты должен быть счастлив, – снова хватает его за плечи госпожа Нокуро, а затем быстро вкладывает в его нагрудный карман свою заколку, быстро шепнув «на память»: – потому что ты этого заслуживаешь. Счастья. – Как и Вы, госпожа, – покладисто, но уверенно, увлечённо отвечает он, вызывая улыбку на её лице. – Спасибо за угощения. Как только он выговаривает последнюю фразу, дверь распахивается, и сержант Кикута знакомым жестом прерывает их диалог. Огата первый раз не рад его видеть. С этого времени всё кажется ему пустым. Размышления лейтенанта Цуруми теперь не более чем смехотворные фантазии какого-то чрезвычайно уверенного в себе тройного агента; истерики и натянутая дружелюбность Усами вызывают в нём брезгливую жалость, впрочем, почти как раньше; Кикута и Цукишима кажутся ещё более уставшими, но на редкость адекватными, пускай и со своими маленькими странностями. Младший лейтенант иной раз ласково, топорно-нежно обхватывает его узкие плечи и шепчет прямо в кору головного мозга, насколько необходимо расправиться со сводным братом, а затем, если это не поможет, и с генералом Ханазавой. Огата улыбается ему в ответ, да ярче прежнего, чувствуя, как дёргается от этого обычно собранный младший лейтенант. Он теперь не перечит ему и не предлагает новых вариантов, не отвечает и на гадости Усами и на шуточки сослуживцев, одаривает лишь всех таким выражением лица, которое в русском языке, сложносоставном, но необходимом, зовётся «лукавым». Он понимает, что просто ничего не сделает. Он не убьёт Юсаку, потому что ему этого совершенно не хочется; не наведается к генералу Ханазаве, потому что не чувствует в этом нужды; не будет устраивать прилюдных сцен, лишь бы только доставить удовольствие Цуруми. Он, может быть, грязной крови, сын дикой кошки из Асакусы, безотцовщина и настоящая дрянь, зато свободная, себе на уме, почти счастливая в своём горьком, подлинном одиночестве. Младший лейтенант через какое-то время начинает догадываться, что его план не работает. Огата не подходит к отпрыску Ханазава, не дерётся с Усами, не становится только злее и злее от насмешек и злобы других прикормленных сослуживцев. Наоборот, снайпер продолжая упрямо упражняться в стрельбе, которая выходит у него лучше всего на свете, иногда ходить в баню вместе с Цукишимой и с ним же и Кикутой заниматься русским языком, слушать пустую болтовню Ятори, поскольку тот ужасно скучает по своей семье и любит делиться подробностями писем своей жены и сестёр. Сначала Цуруми молчит, не предпринимая никаких действий, а затем действует с помощью своих подручных. Это не даёт никаких результатов. Когда Юсаку возвращается из госпиталя, в котором он находился больше месяца из-за подхваченной южной лихорадки, он первым делом идёт навестить своего сводного брата. – Дорогой брат, я так рад тебя видеть! Как ты тут? Остальные не донимали тебя расспросами? Огата в несвойственной себе прежнему манере поворачивается на каблуках, чуть запрокидывая голову, оказываясь лицом к лицу со сводным братом, лицо которого становится всё более и более растерянным. Худое, измождённое болезнью лицо любимого сына. И Огата улыбается ему c пугающей откровенностью. Он пообещал госпоже Нокуро, разделив с ней страдания, что будет честен и найдёт своё счастье. – Добрый мой Юсаку, мне лестно, что в первую очередь ты вспомнил обо мне. Руководство, как обычно, дичает, а рядовые седьмого дивизиона продолжают припоминать мне профессию моей матушки, однако вчера в честь дня рождения нашей дивизии подавали набэ из иса-эби и это было прекрасно. Мне стоит справиться о тебе, добрый мой Юсаку: как твоё здоровье? Как ты добрался до расположения? Замешательство его сводного братца так глубоко, что он тупо открывает и закрывает рот, хлопая своими очаровательными оленьими глазками и забывая делать вдохи и выдохи. На секунду мятежное сердце снайпера охватывает тянущая тоска, при одной только мысли, что всё желание почти навязчивого общения будущего знаменосца было продиктовано лишь младшим лейтенантом или даже его отцом. А может, у «его доброго Юсаку» есть и обратная сторона: желание поглумиться над незаконнорождённым, над грязным ублюдком. Но поднимая руку, дабы поправить фуражку, Огата задевает нагрудный карман и чувствует лёгкое покалывание в области сердца, где покоится заколка госпожи Нокуро, которую он позабыл вытащить. В сознании тут же всплывают её напутствия, умоляющий взгляд и уверенные, не вяжущиеся с дрожащими ладонями интонации. Пока он пытался сосредоточиться и отбросить все сомнения, разъедающие душу и разочарования, касающиеся чистоплотности мотивов его назойливого по обычаю родственника, Юсаку схватил его за поднятую руку. – Дорогой брат, я рад… так рад! – аккуратно, но крепко сжимает его пальцы своей крепкой ладонью. – Мне стало лучше, но что важнее: как долго солдаты продолжают оскорблять тебя? Скажи мне фамилии, и я подам рапорт о дисциплинарном взыскании! Так продолжаться просто не может! Они должны понести заслуженное наказание, и я давно об этом говорю. Куда только смотрят наши командиры?! И Огате стыдно признаваться, как ему приятна эта непосредственная забота сводного брата. Юсаку, наивная душонка, даже раскраснелся весь, хотя мгновение назад стоял ни жив, ни мёртв, кажется, слишком ошеломлённый разительными переменами в поведении и даже в банальном обращении Огаты. – Не стоит, – просто отвечает он, – при случае я и сам сообщу в часть об их поведении. Выходит, если он продолжает так реагировать и говорить такие слова, это его подлинное к нему отношение? Не издёвка? Не отвратительная жалость? Не гадкое желание посмотреть, полюбоваться на его низость? – Позволь мне обнять тебя, дорогой брат, – и, как обычно, не дожидаясь его разрешения или ответа, Юсаку шагает к нему и обхватывает руками, будто они и впрямь настоящие братья. – Я ужасно рад видеть тебя и общаться с тобой. В самый первый раз Огата не против, отвечая на братские объятия, сжимая руки на спине Юсаку в ответном жесте. Тот с радостью прижимает его к себе, и заколка, на которую теперь надавливает будущий знаменосец, вновь напоминает ему о той правде, что с таким отчаянием пыталась донести до него госпожа Нокуро. Также без колебаний, на радость счастливому Юсаку он соглашается на воскресный поход в ресторан в увольнительную и даже на театральное представление, куда он также достал два билета. Брат обнимает его одной рукой за плечи, игнорируя всех остальных, слушая его неторопливую речь и с величайшим вниманием, достойным императора, расспрашивая его обо всём, что слышит. Самым главным оказалось то, что это не прекратилось ни через день, ни через два. Юсаку и впрямь считал его своим братом, общался с ним открыто и без увиливаний, всегда отвечая честно и, что удивляло Огату больше всего, всегда был рад с ним общаться. Ни одна грязная сплетня о его старшем брате не смогла отвратить его от общения с Огатой, ни одно предупреждение Цуруми ли, а тем паче сержанта Кикуты и прочих военных никак не влияло на его мнение. Этим он напоминал Огате госпожу Нокуро, о которой иногда вспоминал и задумывался, как у неё дела. Младший лейтенант Цуруми потерял к нему тот уровень доверия (хотя и продолжал обучать русскому языку), поэтому в доме господ Нокуро он больше не бывал. Юсаку упрашивал его отправится вместе с ним в отпуск на родину, обещая познакомить со своими немногочисленными друзьями и представить его всё-таки отцу. Но Огата, уверовав в наставления госпожи Нокуро, не собирался когда-либо встречаться со своим отцом, а уж тем более вносить какой бы то ни было разлад в его дружное семейство, поэтому отправился в отпуск в Ибараки, успев получить несколько писем от беспокойного брата. Это ли не сон? Не прекрасный морок? Господин Ханазава, которому нет дела ни до кого, кроме него; искренне интересующийся его делами, заботящийся о нём, проводящий с ним своё время, не чурающийся его в присутствии других, посвящающий его в собственные чаяния и тайны, делящийся своим настоящим, не придуманным мнением, переживающий и отчаянный. Огата старался отвечать тем же, пугаясь сам себя, когда произносил больше трёх сложносочинённых предложений за раз. С Юсаку он разговаривал больше и чаще, чем суммарно за всю свою пока ещё недолгую жизнь, от того и боялся, что скажет нечто такое, за что точно получит промеж глаз и поцелует со скрипом закрывшуюся дверь. Но Юсаку был, кажется, рад абсолютно всему, чтобы он не ляпнул. Тот, к слову сказать, оказался не таким уж глупцом и наивным дурачком – то, что Огата принимал за слабость, было вымуштрованной вежливостью и добродетелью, и, разумеется, особым складом характера, смешанной с почти вредной для него добротой. Юсаку пунцовел, но от своих идей не отказывался, впрочем, не осуждая и особенности общения Огаты. Таков теперь новый порядок, установленный в их отношениях. Кроме того, Огата пытался соответствовать своему миролюбивому и открытому брату, стремясь не чураться братских проявлений любви и внимания к себе. Уже на войне, прикрывая спину Юсаку, который не стал знаменосцем (с его подачи! это была главная и самая важная победа в жизни Огаты!), однако занимал должность старшины, Огата стал свидетелем первой и последней неконтролируемой истерики Цукишимы, который вот-вот должен был в приступе животного гнева снести голову их красавца-лейтенанта с воистину императорскими планами. Шальной взрыв этого не позволил, едва не разорвав бедолагу на пополам и всё-таки разобравшись с башкой младшего лейтенанта. Будучи в приятельских отношениях с Цукишимой, они с Юсаку навестили его в госпитале (по инициативе Юсаку, разумеется, тем паче, что тот тоже получил контузию и имел право на отдых) и застали его в столь растрёпанных чувствах, что даже вечно болтливый братец не мог подобрать слов. Цукишиму же наоборот, казалось, прорвало. Он решил вспомнить, отчего накинулся на их младшего лейтенанта и сквозь страдания и действия болеутоляющего поведал об этом братьям. Исхудавший, но всё такой же высокий, как пожарная каланча, и статный, как криптомерия, Юсаку слушал едва ли не со слезами на глазах, позволяя младшему по званию сжимать свою руку, когда ему становилось невыносимо больно или совсем плохело. А вот Огата, хоть и испытывающий нечто вроде уважения к младшему сержанту, слушал в пол-уха, но заслышав знакомое слово, насторожился. Цукишима всё продолжал рассказывать о своей любимой и о тюрьме, но вскоре затих, окончательно измотавшись и отрубившись ближе к концу рассказа. Пока Юсаку на скорую руку писал дисциплинарный донос на младшего лейтенанта, жестоко эксплуатировавшего их товарища, Огата обратил внимание на бирку на тумбочке, где обозначились имя и фамилия, звание и принадлежность к полку Цукишимы. Так всегда сортировали раненных в военно-полевых госпиталях. Цукишиму собирались отправить в госпиталь в Японии, поскольку ранение оказалось серьёзным, да и процесс восстановления должен был занять достаточно долгое время. Огата, сложивший для себя два и два, и ещё не поведавший обо всём брату, первый раз что-то у него попросил. – Каеко-сан? Ах, Хякуноске, зачем тебе эта леди сейчас? – раскраснелся как маков цвет Юсаку, не зная, куда деть свои глаза. Тот случай Огата не мог вспоминать без смеха, однако был вынужден сдержаться: – Если ты поддерживаешь с ней связь, то будь добр, позволь мне написать ей пару строк. – Но зачем? – несказанно удивился Юсаку. Впрочем, в его тоне и удивлении не было неприязни или ревности, поэтому он заочно был готов сделать всё, о чём бы ни попросил дражайший старший брат. Ответ от Каеко-сан пришёл ещё до того, как Цукишиму переправили на острова. Удивление Огаты было таким неподдельным, что Юсаку сделал неслыханное – взял письмо из его ослабевших рук и прочитал его самостоятельно. – Мне действительно жаль госпожу Нокуро, остаться вдовой в такое время…однако, в самом деле, какое дело это имеет к тебе, дорогой брат? – крайнюю степень растерянности в Юсаку всегда выдавал его сбившийся тон – вот, опять он назвал Огату формальным обращением. – Ты вообще слушал Цукишиму? Помнишь, в его истории была возлюбленная, с которой что-то так или иначе сделал Цуруми? Юсаку кивнул. – Это она. Та самая возлюбленная. И пока Юсаку пытался переварить услышанное и осмыслить его, Огата быстрой рукой писал прошение о переводе Цукишимы в госпиталь в Токио, непременно рядом с Асакусой, где продолжала жить госпожа Нокуро. Обхватив послушную руку брата, Огата поставил ей же подпись Юсаку и фирменную печать, а затем скоро завернул прошение в красный конверт и позвал дневального, дабы сразу же отправить его. Письма и прошения Юсаку имели даже больший вес, чем прошения того же младшего лейтенанта, хотя бы потому, что руководству стала известна целая серия его махинаций и провокаций, а также некая связь с русской разведкой, отчего в последствии Цуруми был заключён под стражу, лишён всех званий и предан суду. Пока его брат отходил от шока, Огата под белы рученьки потащил его к Цукишиме, который уже мог кое-как вставать, но ещё не мог садиться. – То есть, ты хочешь сказать, что на самом деле, Цуруми разыграл смерть Цукишимы перед госпожой Нокуро, а перед Цукишимой – смерть госпожи, а затем планировал продолжать морочить им головы, но несколько лет назад Кикута-сан оставил тебя вместе с ней из-за мигрени, поэтому ты пересекался с госпожой Нокуро почти год и даже думал, что она агент Цуруми, пока она не открыла тебе глаза и не рассказала про своего погибшего возлюбленного, которым оказался наш Цукишима-сан? Огата с готовностью кивнул, расплываясь в той самой «лукавой» улыбкой. – А ещё там были какие-то промышленники, разработчик Арисака, некое золото айнов и связь с русской разведкой. Цукишима встретил их почти угрюмо, но как только братья попросили написать его любимые хайку для дела, то несколько отошёл и уже не так хмурился, дрожащей рукой вырисовывая кандзи «луна». Юсаку, разгадавший хитрый замысел своего обычно флегматичного и циничного брата, готов был задушить его в объятиях за невероятный альтруизм, который кипел в его молодой душе: шутка ли, свести двух влюблённых, которые уверены, что жить им больше незачем? Огата пунцовел кончиками ушей, не в силах выносить тихие комплименты и радостные смешки от Юсаку, который терпеливо дожидался, пока Цукишима закончит своё «В небе такая луна…» и уже представлял, как расскажет об этом всем, кому только можно. Цукишима с усилием дописывал трёхстишье, добавив какое-то ещё к уже написанному, Огата сочинял текст для Каеко-сан, которая получит эти изыски их товарища и должна будет передать их госпоже Нокуро, а также удивлялся про себя, почему никогда не спрашивал, как, собственно, зовут Цукишиму? Если бы он знал, что он – тот самый Хадзиме, по которому пролила столько слёз бедная госпожа Чиё, то ещё тогда, квартируясь в Токио, силком бы притащил их друг к другу. Правда, тогда ещё был жив господин Нокуро, но рано, как говорится, не поздно. Впрочем, в те годы Огата был совсем другим человеком (и человеком ли?). Его добрый Юсаку, уморившийся за день, да ещё и недавно отошедший от ранения, уже дремал на его плече, обхватив его левую половину своими руками так крепко, как не каждый солдат прижимал к себе винтовку в окопе. Огата, быстро стрельнув глазами в сторону Цукишимы и убедившись, что тот увлечённо перечитывает получившиеся строки, быстро снял с брата фуражку и погладил по бритой голове, совсем как госпожа Нокуро его, тем холодным судьбоносным вечером несколько лет назад, радуясь душевному теплу и равновесию. Лёгкий летний ветер, неожиданно наполненный запахом свежей зелени и полевых цветов, ворвался в их палату и тут же окутал всех присутствующих, напоминая солдатам о начавшемся июне. Близился рассвет.