Глава 2. Как земля уходит из-под ног, и что происходит полгода спустя.

Подтягиваться - удивительно трудное дело. На Ён никак не могла понять, как мальчикам подросткам давалось это так легко с довольно раннего возраста. Болталась на перекладине, делая рывки вверх. Локти слегка сгибались, но дальше дело не шло. Конечно, мужчины более склонны к набору мышечной массы, но это упражнение просто невыносимо. За полгода подготовительный центр солдат острова умудрился вытянуть её физическую подготовку на самый высокий уровень, из всех которые она когда-либо имела. Сейчас можно было бы порадоваться, только вот до этих тренировок все было намного хуже, и теперь по закалке она больше напоминала слабоватого шестнадцатилетнего юношу. – Шим, это просто позорище. Сколько раз я говорил, что макушкой надо тянуться вверх? Выталкивать тело? Так и будешь подтягиваться от низких перекладин как школьница? Слезай, чтобы глаза мои тебя не видели. Слова тренера не сильно помогали. Вернее, не помогали вообще. Но этот был лучше, чем второй. Тот носил с собой деревянную палку и любил хорошенько вмазать ею, по его мнению, отлынивающим от тренировки. Ну или просто замахнулся через весь корт. – Так, сегодня бегаем. Шим На Ён, тебе персонально планка после. Какой там у тебя месяц занятий, говоришь? – тренер заглянул в журнал, нахмурил темные густые брови, силясь рассмотреть записи при таком ярком освещении. – О! Как раз первое августа. Шестой месяц. Значит, сколько там секунд выходит? – Девятьсот сорок. – Верно. Работай. Нет, не верно. Каждый месяц занятий время, отведенное на планку, увеличивалось вдвое. Начиная с марта, было шестьдесят секунд. Значит, в августе должно быть тысячу девятьсот двадцать, но На Ён не была уверена, что ее кровеносная система выдержит тридцать две минуты мучений еще и под сегодняшним солнцем. А тренер особо не пересчитывал. Хотя определять планку геометрической прогрессией – что-то за гранью ее понимания. «Вот черт, надо было на двадцать меньше назвать, все равно бы считать не стал. Девятьсот сорок даже не делится на шестьдесят.» Бег ей давался более-менее легко. Она научилась правильно дышать, да и скопление других людей вокруг нее помогало не зацикливаться слишком сильно на гудящих от напряжения ногах. Жара душила нещадно. Пот стекал по спине, рукам, ногам, даже, казалось, по коже головы. Стоя десятую минуту в планке на локтях, девушка заерзала и повернула голову в сторону сидящего в теньке тренера. Его кислотная ярко-желтая футболка резала глаза «Смотрит, козел. И ведь засекает наверняка. Считать не умеет, зато с секундомером сидит». Поерзала еще раз, пытаясь размять затекшие стопы. Они скользили по поверхности корта, и от этого становилось еще сложнее. Мышцы пресса горели, и она чувствовала, как маленькие песчинки впиваются ей в локти. Ну не мог же ей Господь Бог уготовить такую глупую смерть? Когда солнце припекло темные волосы головы исключительно сильно, Шим почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота, и красноватый песок под ее ногами стал странно закручиваться по часовой. – Его сместили на очереди в донорстве. Поэтому деньги на операцию мы уже не сможем перечислить. Девушка почувствовала, как под ногами образовывается трещина. Этот глухой звук отразился где-то в барабанных перепонках. – Неделю назад он был первым. Никто не мог его сдвинуть, он подходил по всем параметрам. – Вот именно. Неделю назад. Трещина стала шире. И почему воздух в том темном кабинете был таким спертым? – Мне нужно его увидеть. Когда можно вернуться в город? Голова в маске квадрата была неподвижна, и Шим казалось, что видит пылинки, оседающие на черном пластике. Она подняла бровь: – Сегодня еще ходит катер? Не молчите, пожалуйста. Еще несколько мучительных секунд менеджер молчал. Потом прозвучали слова, которые определенно точно преследовали На Ён в каждом третьем сне за последние полгода как минимум. Она составляла статистику. – Юн Ки Бом скончался в больнице сегодня утром. Мои соболезнования. Попасть в город можно по воскресеньям, так как это единственный выходной день, катер отбывает в шесть утра, будьте готовы, не забудьте пропуск и… Шин чувствовала, как под ногами окончательно разверзлась бездна, хоть и продолжала стоять на плиточном полу. Гул из нее окончательно поглотил уши. Полдня. Она опоздала на полдня. Не помнила, как доползла до кровати в сжатой комнате. Тогда она, и так крохотная, казалось сжатой до размера спичечного коробка. Хотелось плакать, но в горле застрял скулеж, и На Ён зажимала рот, иначе соседи по коридору бы точно услышали. Не помнила, как пережила ту ночь, потому что глаза казались полностью высохшими от беспрерывного втыкания в низкий потолок. Чуть позже прохладный утренний ветер обдувал их, и тогда они начинали слезиться. Но это были совсем не те слезы. Девушка чувствовала себя чудовищем из-за неспособности плакать по единственному другу. Еще чуть позже она стояла в морге, представившись его сестрой. Документы детдомовских детей не сильно проверяют.  Смотрела в исхудавшее бледное лицо с длинными ресницами. Нежное и юношеское. Красивое. Он был младше ее на год. Блондинистые крашеные волосы казались выцветшими, хотя на ее памяти они отливали белым золотом. – У нас остались личные вещи. Вы что-то заберете? – Да. Можно вас попросить? Я возьму ту баночку с перекисью? Пожалуйста. Я заплачу. Когда На Ён оказалась в его квартире все рухнуло. Рыдания полились из ее груди с такой силой, что она даже не помнила, плакала ли так за всю свою жизнь. Наверное, нет. Может быть в семь лет, когда упала с велосипеда и разодрала руки и ноги в кровь, а старшие девочки обсмеяли. Или, когда воспитательница прогнала больного старого кота, которого они с Ки нашли недалеко от приюта и притащили на порог. Он проковылял через весь двор, лег и больше не вставал. Тогда казалось, что жизнь закончена. Но закончилась она теперь. Все здесь пахло ее Ки. Хлебом с маслом и медом, заваренной дешевой лапшой, старыми кедами. Его имя так удачно сокращалось в ее устах, что не было необходимости проговаривать полное. Оно означало что-то вроде «ключ к чему-то». Она каким-то образом доползла до дивана, где они смотрели старый телевизор ночами. Он долго на него копил. Где все еще валялось его худи. На Ён завернулась в него, и ей казалось, что мир за окном исчез. Все бессмысленно. Это система, в которой переменных больше, чем уравнений. Невозможно. Когда им удалось стать на очередь в донорство и дождаться своей позиции, На Ён была уверена, что удача на их стороне. Пошла на игры почти с азартом, с уверенностью. Она, привыкшая полагаться только на логику, уверовала в чистую судьбу. И та ударила слишком больно. Шим смотрела, как пол тысячи человек погибло, но не увидела, как умирал самый родной. И мысль о том, что он заснул навсегда в одиночестве заставила взвыть опять. Наверное, в ней должна была взыграть ярость, ненависть на весь мир, или какие там чувства обычно описывают люди. Но стало все безразлично. Как и то, что под кожу ее предплечья был вживлен крохотный чип, отслеживающий местоположение. Как и то, что ее убьют, если она не прибудет на причал в двенадцать часов ночи. Шим На Ён забылась во сне. Чтобы позже очутиться на твердой койке свой персональной комнаты солдата на проклятом острове. В чужом бежевом худи. Потом, сидя у зеркала, она осветлила переднюю прядь смоляных волос перекисью. Потратила всю банку, и теперь на правой части головы была белая полоса. Напоминание о Ки. Не сильно широкая. И не такая красивая, как у него. На гладком лакированном столе остался не сводящийся развод. – Эй, ты живая? – на ее лицо упали капли воды. – Либо твой тренер старый придурок, либо ты все такая же немощная, какой была полгода назад. Командующий офицер возвышался над ней с бутылкой воды, и Шим почувствовала, насколько сухо в горле. – Вставай. Приведи себя в порядок. Начальник хочет тебя видеть. От последних слов вставать перехотелось. Было только желание действительно прикинуться мертвой. – Я смотрю ты еще и глухая, – тон мужчин повысился на несколько уровней и На Ён уже вскарабкивалась в полный рост. – Почему господин хочет меня видеть? – Я господину не личный дневник. Двигайся чуть живее. Смотреть тошно. Когда она, уже умытая, петляла за мужчиной по коридорам, ей думалось о том, что лучше бы Фронтмену сказать ей что-то стоящее ее внимания. Потому что все это: изнурительны тренировки, восьмичасовой сон в маленькой душной комнатушке, рис на каждый ужин, обучение стрельбе – полная скука. Наполненная ночными кошмарами. Потому что то, чем была ее жизнь последние полгода – абсолютное ничего.

***

Кабинет встретил ее стерильной тишиной. Прохладой и приглушенным светом. На Ён захотелось распластаться на гладком полу и забыться, отходя от ослепительного солнца на улице. Прижаться щекой к темно-серому полу и не вставать ближайшие сутки. Двери за ней захлопнулись с легким металлическим звуком: офицер покинул помещение. Из-за непривыкшего зрения она никак не могла проморгаться, жмурилась и терла глаза, стараясь осмотреться. «Начальник, похоже, не только тиран. Еще и вампир». Невозможность увидеть потенциальную угрозу начинала знатно нервировать. Фронтмена боялись его подчиненные. Она слышала разные шепотки в коридорах. У На Ён же была дополнительная причина его «недолюбливать» в высшей степени этого слова – его игры с обычными людьми. – Номер 111. На Ён крупно вздрогнула. Собственный вес будто удвоился и пригвоздил ее к полу. Перед ней из тьмы возник тяжелый письменный стол, и прямо за ним - черная маска ведущего. Оказалось, он просто все это время не включал настольную лампу. Теперь же, ее свет отражался от острых краев, рисовал лишние тени, и та казалось инопланетной, высеченной из густой тьмы. Девушка не видела ведущего полгода, но ничего не поменялось. Мужчина даже не снял капюшон. – Есть разговор.