То сон лишь только

Боролся с миром, не встречал я поражений. Рассудка не теряя, шёл я сквозь шторма. Полюбил внезапно — нет уж размышлений, По-прежнему в уме я иль сошел с ума. Ее обветренные губы влекут, на расстоянии ладони они — подайся вперед и коснись своими. Жаркие и опасные, как сама Эвтида, балансирующая на волоске от смерти. Песком осыпается к ногам выверенное годами службы амплуа невозмутимого эпистата. Отступает Амен, ощущая, как кожу языки страсти облизывают, опаляя непреодолимым желанием овладеть непокорной прямо здесь, в ее девичьей обители. — Твоя ложь станет твоей погибелью. А ты, Эвтида, станешь моей. Эпистат знает, кто рыскал в комнате, видит насквозь маленькую лживую воровку, но ее приоткрытые губы — запрет, взглянуть в глаза невыносимо, нестерпимо даже дышать с ней одним воздухом, пропитанным теми же маслами, которые вечерами она втирает в свою шелковую — Амен помнит, какая она на ощупь — кожу. — Смеешь обвинять во лжи, господин, так сперва отыщи доказательства. Как же прелестно загораются злостью ее карамельные глаза, щурятся и темнеют, словно у дикой пантеры, заводят и без того взвинченного до предела эпистата. Скалится Амен, скрывает за злостью неподобающие мысли и намерения, оставляя их в стиснутых до побелевших костяшек кулаках. — Ты уже натравила на себя всех моих псов, непокорная, — угроза с нездоровым удовольствием перекатывается на языке, — будь готова признать вину. Уходит, скрываясь ночным покровом, оставляет рядом с Эвтидой аромат выжатого граната и свои мысли о ней. Не знает девочка, не догадывается, какие образы мелькают перед светлыми глазами, когда тяжелые ступни эпистата ворошат шершавый песок на дорожке меж их домами. Тишина в поселении. Только пустынный ветер ласкает кожу на оголенных плечах Амена да белесые пряди в стороны разбрасывает, остужая на полградуса. Дверь запирается, а спина расслабляется, касаясь расправленной постели. Утомил минувший день эпистата, разлился непрошеными мыслями в раскаленном сознании. Вместо поисков вора, всё оливковое тело Эвтиды под веками рисуется, без шелковых тряпок и украшений лишних; кофейные очи вспыхивают пламенем страстным, а улыбка такая покорная-покорная, смущенная, что все внутри сжимается. Не замечает мужчина, как сон пеленой накрывает, но и во сне ему покоя нет. Поводок на шее все туже дикарка Эва затягивает, во снах являясь. — С первого дня знал, что шезму, — тянет Амен самодовольно, а самого пот ледяной прошибает от мысли, что интуиция сыграла с ним злую шутку на этот раз, — что во сне моем забыла, непокорная? И здесь покоя от тебя нет. Подходит ближе девушка, обдает дурманом розалии и ухмыляется, дерзко так, что пальцы сами в кулак скручиваются. — Грезишь обо мне, эпистат, — подмечает лукаво воровка, смело вздернув свой острый носик, — легче в магии обвинить, чем признать, что увлечен? Правда глаза колет, а у Амена они светлые-светлые, будто только что выжженное стекло. Злится — на себя, на разум свой шаловливый — а сам руками вперед тянется, сжимает хрупкие смуглые плечи, пальцами кожу продавливая, слово вымолвить силится, но в горле сухо, и звуки стрянут. — Что такое, господин? — надутые губки Эвтиды приводят в ярость, ирония в ее голосе бьет под дых, — Не можешь найти себе оправдания? — Его искать ты будешь, когда привяжу к бревну и в Нил сброшу, — шипит сквозь зубы сжатые, пыжится, напугать пытаясь, однако девушка лишь ярче смеется своими большими глазами. — Не жаль тебе крокодилам отдавать меня? — Только на их корм и годишься. Ластится ближе Эва, невзирая на чистую злобу, испытывает мужчину, ладони свои к его торсу оголенному прижимает. — Я много на что гожусь, — прохладные пальчики пресс оглаживают, и у Амена дыхание на губах замирает, — Доказать тебе это, господин? И всего слово сказать бы, отказать… Вот только не противится чарам ее верховный эпистат, тяжелыми руками своими на плечи надавливает, вынуждая на колени пред собой опуститься. — И что же ты задумала, девочка? — глядит сверху вниз с интересом, а у шезму от взгляда этого жаркого щеки нежеланным румянцем покрываются. — Показать, какой покорной я могу иногда быть. Белые брови приподнимаются от удивления, хочет возразить эпистат, но слова проглатывает, когда Эвтида к низу живота его поцелуем припадает. Обречен — мелькает в сознании приговор уныло, ведь прикосновение губ девичьих рассудка лишает мгновенно. Оторвать от себя. Отшвырнуть. Очнуться. …но неподвижно стоит мужчина, не в силах прервать мучительно медленные ласки, млеет от узоров, которые язык Эвтиды вырисовывает на его бледной коже. Следующий шаг не предугадан. Изумляется Амен, видя, как белоснежными зубками впивается девушка в резинку его ночных брюк и тянет одежды вниз, спускает по бедрам, не задействуя руки. — Я не разрешал тебе это делать. — Но ты ведь хочешь, — и это не вопрос. Если белая ткань широких штанов удобно скрывала резко нахлынувшее возбуждение, то сейчас эпистат был полностью обнажен и открыт перед девушкой. И пусть на коленях стоит Эвтида, покоренным себя чувствует именно Амен. Рваный вздох срывается с сухих губ, когда ладошка девушки беззастенчиво обхватывает его отвердевший член, движется неторопливо, размазывая по всей длине липкую смазку. Тонкие пальцы поблескивают от влаги, смыкаются кольцом вокруг, а грудь у девушки так и вздымается ритмично в такт шумному дыханию эпистата. Хочется взвыть от досады, когда движения вмиг прерываются. Не успевает Амен остановить себя, мысли в голове путаются от происходящего, хватает он запястье тонкое Эвы, на место возвращая. — Продолжай, — приказывает хрипло, взглядом по лицу шезму мазнув торопливо, — Иначе я продолжу сам, и тебе не понравится то, что я сделаю. Горят глаза у девушки жаждой неподдельной. Не спорит Эвтида, не прекословит, только руку свою губами заменяет. Не может Амен больше стона сдержать, опирается спиной на стену шершавую, а пальцами в длинных черных прядях девичьих волос путается, помогает нужный ритм задавать. — Подними глаза, — и не ослушаться, — Сейчас ты именно там, где должна быть. Передо мной на коленях. Старается Эвтида. До крошечных слезинок в уголках глаз, и почему-то очень нравятся эпистату эти подмеченные детали. Забывается, что все это лишь сон смутный, слишком реальным и желанным он кажется, что просыпаться уже и не хочется вовсе. Плывет перед глазами мужчины, когда он в последний раз бедрами вперед толкается и выходит, изливаясь прямо поверх этих покрасневших щек и припухших губ. Не против Эвтида, влажным взором Амена окидывает, а сама языком медленно по нижней губе ведет, собирая соленую влагу. Эпистат за движением следит очарованно, уже и спорить не выйдет — увлечен и обречен, на поводке у Эвтиды он хитрой. Слова подбирает, не молчать же, истукану подобно. — Непутевая ты шезму, — голос у него теперь расслабленный и довольный, — Могла бы выведать чего через сон, а ты вон что сотворила. Уголок губ у нее в улыбке подрагивает, пока ладошки на место брюки эпистата возвращают, нежно кожу поглаживая попутно. — Не проникала в сон я ваш, господин, — воркует Эва чуть тише и поцелуй на белой полоске волос в низу живот оставляет, — Ваша фантазия меня нарисовала. А потому прощай, Амен, спи сладко. Кидается возразить и поспорить, да нет никого уже кругом него. В пустых углах обители ветер пыль гоняет, а за окнами уж рассвет заходится алыми лучами. Сон то был иль не сон… Опускается на постель свою остывшую эпистат, горько и погано на душе отчего-то, так и хочется Эву к груди прижать, да и заснуть так, вот только нет рядом ее вовсе. Настигает усталость, весом своим веки прикрывая бледные, проваливается в тревожный сон Амен и весь остаток ночи по пескам Эвтиду отыскать силится, да без толку. На утро бодрости не чувствует, к порогу девушки несется, голову сломя, и колотит в дверь ее исступленно. — Эпистат, — кивает коротко вчерашняя воровка, руки на груди сложив, — Чем обязана? Взгляд ее пылает чувством триумфа, а Амен, взъерошенный и разгоряченный, воздух ртом хватает, слов нужных все никак не находя. — Сон мой на что потревожила? — Это вы сами ко мне вчера с обвинениями ввалились, — начала защищаться Эвтида, — Неужто приснилась я Вам, господин? Вопрос подобный кислород из легких выбивает. Уходит Амен удрученно, так и не найдя в голове своей достойного ответа. Только смех Эвтиды еще долгие часы в подсознании укором отдается. Жалким себя заставляет чувствовать. Вероятно, и правда с ума по ней сходит эпистат. Вот только найдет ли он силы себе в этом признаться?