…

       …       Конверт из плотной бумаги, испещренный четким, чуть угловатым почерком и запечатанный сургучом цвета старого вина, лежал на серебряном подносе среди прочей утренней почты.              Указанный на конверте адрес гласил: Мисс Гермионе Джин Грейнджер.              Гермиона узнала этот почерк мгновенно. Легкая волна тепла разлилась по ее щекам, прежде чем она успела взять письмо в руки.       Она отломила печать, стараясь не повредить бумагу, и развернула лист, задержав дыхание от строчек в письме. Ее любимый еженедельный ритуал за последние месяцы.                     Гейдельберг, 10 июля 1818                     Дорогая Мисс Грейнджер,              Надеюсь, это письмо застанет Вас в добром здравии и в привычной атмосфере английской учености, которой так не хватает в этих краях, несмотря на все их достоинства. Мой путь лежал через Париж, где я провел несколько недель, наблюдая за новейшими (и, должен признать, порой весьма спорными) хирургическими практиками в Отель-Дьё. Теперь же я обосновался в Гейдельберге — городке очаровательном, утопающем в зелени холмов и дышащем духом старины, чей университет славится своим медицинским факультетом. Здесь я погружен в изучение акушерского дела и методов профилактики родильной горячки — предмета, вызывающего жаркие споры среди здешних светил.              Учеба интенсивна и требует всей сосредоточенности, но даже среди анатомических атласов и латинских трактатов мысли неизбежно возвращаются к дому. К спорам, что затягивались далеко за полночь в Вашей библиотеке. К тому острому, как скальпель, уму, который не позволял мне успокоиться на поверхностном ответе. Поверьте, Мисс Грейнджер, как не хватает здесь Ваших язвительных замечаний по поводу самоуверенности некоторых здешних профессоров! Они, безусловно, мастера своего дела, но их уверенность в непогрешимости своих методов порой граничит с догматизмом, против которого Ваша натура восставала бы с присущей Вам страстью.              Наблюдая за местными дамами высшего света — изящными, безупречно воспитанными, но чей кругозор редко простирается дальше фасона нового платья или удачного замужества — я невольно представлял, какое смятение внесла бы в их ряды Ваша персона. Ваша способность не только безукоризненно стоять в гостиной (хотя и это Вы делаете с особым, только Вам присущим достоинством), но и рассуждать о философии Просвещения, новейших открытиях в естественных науках или политических перипетиях континента, вызвала бы, полагаю, либо восхищение, либо полную растерянность. Возможно, и то, и другое. Мысль о том, что Вы могли бы учить их — не просто танцевать менуэт или вальс, но и постигать основы математики или истории — заставляет меня улыбнуться. Какой переворот в умах Вы могли бы совершить, продвигая свет разума среди этих изысканно воспитанных домашних цветов.              Континент интересен, безусловно. Тут я встречаю новые знания, новые лица и новые перспективы. Но даже среди этого обилия впечатлений я ловлю себя на мысли о знакомом пейзаже за окном Вашей гостиной, о стуке дождя по крыше поместья Грейнджеров, о беседах, где каждая фраза была вызовом и откровением одновременно. Европа обогащает ум, но душа, кажется, остается привязанной к родным берегам сильнее, чем я предполагал.              Пишите, прошу Вас. Вести из дома — особенно от Вас — станут лучшим лекарством от тоски по здравому смыслу и острому слову. Как поживают Ваши родители? Удается ли Вам находить достойных собеседников в моё отсутствие? Или Лондон и Суррей погрузились в интеллектуальную спячку после моего отъезда?              Остаюсь искренне Ваш,              Теодор Нотт                            Пальцы Гермионы сжимали тонкую бумагу письма. Она перечитала послание Теодора не один раз. Каждое слово о его занятиях, о профессорской самоуверенности, о ее гипотетическом влиянии на немецких дам — все это отзывалось в ней теплой, смутной дрожью. Особенно ее взволновала фраза: «Душа, кажется, остается привязанной к родным берегам сильнее, чем я предполагал.»              Она отложила письмо, и ее взгляд упал на аккуратно перевязанную лентой пачку на углу стола. Это были его старые письма. Все, что приходили от Теодора Нотта за эти долгие месяцы его отсутствия. Письма из Рима, Парижа, Страсбурга, а теперь и Гейдельберга. Каждое — свидетельство их странной, глубокой связи, построенной на детской дружбе, остроте ума, взаимном уважении и чему-то большему, что Гермиона боялась назвать даже в самых потаенных уголках своего сердца, бережно храня свою тайну.              Гермиона развязала ленту, и ее пальцы скользнули по шероховатой бумаге разных оттенков. Она вынула письмо из Парижа, где он впервые описывал шум и суету Отель-Дьё. Потом — из Страсбурга, где его поразила готическая громада собора. Она перечитывала знакомые строки, и на губах девушки играла едва заметная улыбка. Как она скучала по этим спорам! По его сдержанной, но такой живой реакции на ее аргументы.              Он писал о науке, о городе, о людях, но между строк — особенно в последних письмах — она ловила нечто иное. Намек на то, что их беседы значили для него больше, чем просто интеллектуальное упражнение. На то, что ее отсутствие ощутимо. Надежда, теплая и трепетная, как июльская бабочка, била крыльями у нее внутри. Что если она нравится Теодору не только как друг детства или человек для дискуссий?              Гермиона подошла к окну, распахнутому настежь. Запах скошенной травы, жужжание пчел в розарии — все говорило о полноте лета. Об оставшемся времени до их встречи. Он скоро вернется. Мысль заставило ее сердце учащенно забиться. Каким он будет? Привезет ли что-то, кроме знаний? И главное — что скажет, когда они останутся наедине, без посредничества чернил и бумаги?              Гермиона вернулась к столу, отодвинула пачку старых писем и достала лист чистой бумаги. Окунула перо в чернильницу и замерла. Что написать в своем письме? Как передать все, что кипело у нее внутри — и умный интерес к его занятиям, и легкую иронию, и эту неловкую радость от его слов о доме, о ней?              Первые строчки дались ей легко:                     Поместье Грейнджеров, 14 июля 1818                     Дорогой Мистер Нотт,              Ваше письмо из Гейдельберга было желанной отдушиной посреди утомительного июльского зноя, окутавшего Суррей.              Она описала последние сельские новости — незначительные, но создающие ощущение жизни дома. Расспросила о его исследованиях родильной горячки, искренне заинтересованная, добавив колкость:              Ваше наблюдение о догматизме профессуры неудивительно. Как поговаривал мистер Снейп, упорство в заблуждении — частый спутник учености, лишенной смирения. Будьте добры, привезите с континента хоть крупицу этого смирения для наших местных светил!              Потом Гермиона задумалась. Как откликнуться на его слова о ней? О ее гипотетическом влиянии на местных дам? О тоске по их спорам? Перо зависло над бумагой. Она хотела написать:       И мне не хватает ваших аргументов, даже самых безнадежно ошибочных.       Но это показалось ей слишком личным и резким. Гермиона зачеркнула начало фразы и попробовала снова:       Ваши описания немецких дам заставили меня усомниться в моей способности произвести переворот где-либо, кроме собственной библиотеки.              Она вздохнула, смяла черновик и взяла новый лист. Нужен баланс. Дружелюбие, но без излишней откровенности. И намек. Всего лишь намек на то, что его слова о доме не остались незамеченными. Она переписала свое раннее письмо и продолжила свой ответ:              …Что касается смятения, которое я могла бы внести в ряды немецких аристократок, то, боюсь, мои таланты ограничиваются лишь умением доводить до белого каления одного-единственного джентльмена из соседнего поместья своими вопросами «почему?» и «на каком основании?». И в этом, признаюсь, без вашего присутствия бывает скучновато.              Она позволила себе маленькую улыбку. Это было правдой. Без его упрямства и неожиданных взглядов на вещи даже самые интересные книги казались преснее. Она продолжила мысль на бумаге дальше — просьба писать, вопросы о его здоровье и планах. И вот, последние строки. Гермиона долго смотрела на бумагу, перо в ее руке дрогнуло. Осторожность боролась с искренним порывом. Наконец, она вывела:              Новости о ваших открытиях всегда интересны, но ничто не сравнится с живым обсуждением. А потому, помимо дальнейших вестей из ваших странствий, я с куда большим нетерпением жду вашего скорейшего возвращения домой.              «Скорейшего возвращения домой». Не «в Англию», не «в поместье Ноттов», а Домой. Это было максимально смело, на что она могла решиться. Надежда, вложенная в эти слова, заставила ее щеки слегка вспыхнуть. Она быстро подписалась в конце письма, стараясь не размазать еще не высохшие чернила:       Искренне Ваша,       Гермиона Джин Грейнджер              Письмо было готово. Она перечитала его еще раз, проверяя каждую фразу, каждый намек. Казалось, баланс соблюден. И этот крошечный лучик надежды, спрятанный в пожелании скорейшего возвращения. Достаточно ли ясно, что она жаждет его возвращения? Не слишком ли вызывающе? Гермиона аккуратно сложила лист, вложила его в конверт и запечатала сургучом с монограммой «ГДГ». Завтра оно отправится с утренней почтой.              Скорейшего возвращения домой.              Мысль о том, что он прочтет это, вызвала новую волну тепла, смешанную с легкой тревогой. Что он подумает? Что почувствует?       Лето обещало встречи. И Гермиона Грейнджер, умная, гордая, тайно влюбленная, ждала своего лета с Теодором Ноттом. Ждала, еще не зная, что вместо тепла его возвращение принесет ледяной шторм.                                           …                                   Знойное августовское солнце безжалостно палило, а внутри кареты, несмотря на опущенные шторки, воздух был густым и спертым. Гермиона Грейнджер сидела напротив родителей, ее пальцы бессознательно сминали складки нового платья из нежно-голубого муслина — наряд, выбранный матерью специально для сегодняшней прогулки у озера. Но мысли Гермионы были далеко от светских условностей и озерной прохлады.              Двадцать второе июля. Дата на последнем письме Теодора Нотта зажглась в ее памяти. Десять дней полного молчания. Ни строчки, ни намека на причину затишья. Молчание, нарушаемая лишь стуком копыт и скрипом кареты, казалось Гермионе зловещей. Неужели заболел? А может, он слишком погрузился в свои медицинские исследования? Или намеренно перестал писать ей? Ее сердце сжалось от новой, колючей мысли, что возможно Теодор нашел себе кого-то в Европе и решил позабыть о ней.              — Гермиона, солнце мое, — мягкий голос миссис Грейнджер, полный тепла и легкого беспокойства, заставил дочь вздрогнуть. Маргарет Грейнджер наклонилась вперед, ее глаза, столь же карие, как у самой Гермионы, внимательно изучали лицо дочери. — Что это за морщинки на лбу? И эти пальчики… — Миссис Грейнджер нежно взяла руку Гермионы, заставив ее разжать кулак, сжимавший ткань. — Ты же сейчас превратишь это прекрасное платье в жалкое тряпье, а оно сидит на тебе так безупречно. — Она поправила непослушный локон, выбившийся из аккуратной прически Гермионы. — Ты сегодня просто сияешь, моя дорогая. Самая умная, самая красивая наша жемчужина.              Мистер Грейнджер, до этого мирно наблюдавший за мелькающими за окном дубами, оторвался от пейзажа. Его взгляд, всегда спокойный и немного рассеянный, моментально смягчился, глядя на любимую жену и дочь.       — Твоя матушка, как всегда, права, — произнес глава семейства, его голос был глуховатым, но теплым. — Вчера на приеме у лорда Дамблдора я ловил на тебе восхищенные взгляды. Даже старик Слизнорт, известный своей скупостью на комплименты, пробормотал что-то о «редкой сочетаемости ума и изящества». — Мистер Грейнджер позволил себе довольную улыбку, гордясь своей дочерью. — Хотя, должен признать, — он слегка нахмурился, имитируя серьезность, — Ты мастерски уклонилась от самого пристального внимания. Миссис Скитер, кажется, так и не смогла вставить тебя в свою ежевечернюю сводку «На ком стоит без промедления жениться лордам в этом сезоне». И слава Богу, обойдемся без толпы жаждущих стариков и несерьезных молодых людей. — Добавил он с искоркой в глазах.              Гермиона почувствовала, как тепло родительской любви и гордости на мгновение разгоняет холодок тревоги внутри. Она улыбнулась отцу, стараясь соответствовать его легкому тону.              — Вините в этом Джинни Уизли, папа, — ответила Гермиона, и в ее голосе зазвучала искренняя радость за подругу. — Она официально удостоилась титула «Бриллианта Сезона»! И это абсолютно заслуженно, никто бы не смог затмить ее в этом сезоне. — Гермиона живо представила Джинни вчера вечером: огненные локоны, сверкающие глаза, тот самый заразительный смех, который заставлял улыбаться даже самых чопорных дам. Ее непринужденное обаяние было поистине неотразимым в обществе девушек, которые переживали за свои улыбки и манеры. — Я невероятно счастлива за нее. И… Признаюсь честно Вам, — Гермиона опустила голос, будто делясь сокровенным секретом, — Я безмерно довольна, что мой дебютный Сезон проходит без столь ослепительного, но поистине удушающего титула. Спокойствие, возможность дышать полной грудью, наблюдать за всем этим… — Гермиона жестом обозначила мир за окном кареты, — Куда ценнее для меня, чем любая бриллиантовая диадема.              Ей не требовались толпы поклонников. Гермиона Грейнджер, их единственная и обожаемая дочь, всей душой ждала возвращения одного единственного человека. И гнетущая тишина последних десяти дней терзала ее гораздо сильнее, чем любая светская буря.              Карета остановилась у парадного входа поместья Гринграссов. Шум встретил их как стена: смех, оживленные разговоры, струны небольшого оркестра, игравшего где-то в тени деревьев, и всепроникающий гул изысканной толпы. Воздух был густ от запаха дорогих духов, пудры, нагретого солнцем камня и аромата роз, витавшего над безупречными множественными клумбами. Гермиона Грейнджер взяла руку отца, позволив ему помочь ей сойти с их фамильной кареты. Ее глаза скользнули по элегантным группам гостей, рассеянно ища знакомые лица, но мысль упрямо возвращалась к одному: Десять дней. Что с ним случилось?              Именно тогда ее взгляд упал на калитку, ведущую в знаменитый закрытый сад Гринграссов — место, куда отступали для приватных бесед или романтических свиданий. У калитки, спиной к шумной террасе, стояла Джинни Уизли.              Вид подруги заставил Гермиону на мгновение позабыть о своих тревогах, но не из-за осознания странности ситуации, а просто потому, что Джинни была здесь. Однако картина представала необычная. Джинни, сиявшая вчера «Бриллиантом Сезона» в безупречном наряде и прическе, сейчас выглядела несколько взволнованной. Ее платье нежно-розового муслина было слегка помято на боку, будто ее настойчиво прижимали к чему-то. Несколько огненно-рыжих прядей вырвались из сложной прически и беспорядочными завитками обрамляли ее лицо, покрывшееся ярким румянцем. Джинни яростно поправляла складки юбки, ее дыхание было чуть учащенным, а глаза, широко распахнутые, блестели с непривычной влажностью. Она выглядела так, словно только что вырвалась из страстных объятий или пережила сильное волнение.              Но Гермиона Грейнджер, поглощенная собственными мыслями о Теодоре и его молчании, не заметила ни помятого платья, ни выбившихся прядей, ни яркого румянца. Она увидела лишь знакомый силуэт подруги и луч света в своем сумрачном настроении.              — Джинни! — окликнула Гермиона, подбегая к подруге, ее голос прозвучал с искренним теплом и облегчением. — Поздравляю тебя со статусом Бриллианта Сезона! Это просто потрясающе и совершенно заслуженно! — Гермиона улыбнулась, искренне радуясь за Джинни, ее собственная тревога на миг отступила перед счастьем подруги.              Джинни резко обернулась на голос Гермионы. В ее глазах мелькнуло что-то похожее на испуг и смущение. Она буквально подскочила, словно застигнутая врасплох на месте преступления.              — О, Гермиона! — выдохнула Джинни, ее рука инстинктивно взметнулась к волосам, безуспешно пытаясь вправить непокорные рыжие пряди обратно в прическу. Натянутая улыбка растянула ее губы, которые были немного пухлее, чем обычно, словно она совсем недавно целовалась. — Спасибо! Это… Это было так неожиданно! — Джинни нервно провела ладонями по юбке, стараясь разгладить мятые складки. Ее взгляд скользнул мимо Гермионы, словно проверяя, не наблюдает ли за ними кто-то еще. — А я тут просто… Вышла подышать, да. Здесь так душно от толпы. — Она сделала преувеличенно глубокий вдох, пытаясь стабилизировать дыхание.              Гермиона, все еще улыбаясь, лишь кивнула подруге. Объяснение показалось ей естественным — на террасе и правда было многолюдно и жарко. Она не уловила нотку паники в голосе Джинни, не связала ее растрепанный вид с возможной тайной встречей с каким-то ухажером. Ее собственная душа была слишком занята другим отсутствующим человеком.              — Пойдем прогуляемся к озеру? — предложила Гермиона, жестом указывая на тенистую аллею, ведущую вниз к воде. — Мне нужно поговорить… — В голосе Гермионы снова прозвучала тень тревоги, которую не могла рассеять даже радость за Джинни.              Джинни Уизли с видимым облегчением ухватилась за это предложение.              — Да, конечно, пойдем! — Она снова провела рукой по волосам и поспешно взяла Гермиону под руку, почти уводя ее прочь от калитки закрытого сада, откуда она так взволнованно вышла. Ее шаги были чуть быстрыми, словно она хотела поскорее увезти Гермиону подальше от этого места. Гермиона же, погруженная в свои мысли о молчании Теодора, шла рядом, лишь смутно замечая, что рука Джинни в ее локте слегка дрожит.              Джинни продолжила быстро вести Гермиону по широкой мраморной террасе, миновав шумные группы гостей. Они прошли через распахнутые французские двери в прохладный полумрак главного зала поместья Гринграссов. Гермиона на миг отвлеклась от своих мыслей, впечатленная роскошью. Высокие потолки, украшенные лепниной в виде виноградных лоз и нимф, отражались в полированном паркете цвета темного меда. Стены были обиты шелком глубокого изумрудного оттенка, на котором золотом выделялись портреты предков Гринграссов в пышных париках и камзолах. Воздух был пропитан ароматом воска, увядающих роз в огромных вазах из фарфора и легкой нотой дорогого табака.              Повсюду сновали гости: дамы в воздушных платьях пастельных тонов, их шелк и муслин шелестели при каждом движении; кавалеры во фраках строгого кроя, белоснежных жилетах и высоких воротничках, создававших впечатление чопорной элегантности.       Гермиона мельком заметила Дафну Гринграсс — безупречную, как фарфоровая кукла, в платье небесно-голубого оттенка, холодно-вежливо беседующую с кем-то из старых аристократов. Ее сестра, Астория, казалась более хрупкой, в платье цвета бледной сирени, ее большие глаза смотрели задумчиво и чуть печально. Лаванда Браун щебетала, размахивая веером в оттенке фуксии, а сестры-близнецы Патил, Падма и Парвати, в изысканных сари, переосмысленных в духе регентской моды, притягивали восхищенные и любопытные взгляды.       Это был мир блистательных масок и безупречных манер.              Джинни, все еще слегка запыхавшаяся, но старающаяся казаться спокойной, вывела Гермиону через противоположные двери на широкую каменную лестницу, спускавшуюся к озеру. Тени старых платанов, выстроившихся вдоль аллеи, приятно холодили кожу после духоты зала. Шум гостей в мгновение сменился шелестом листвы, пением птиц и отдаленным плеском воды. Воздух здесь был свежее, пахло водой из озера, нагретыми солнцем камнями и скошенной травой где-то вдалеке.              — Ну, — выдохнула Джинни, наконец немного расслабив хватку на руке Гермионы, когда они углубились в аллею, — Ты хотела поговорить? Что-то случилось? Ты сегодня какая-то напряженная… — Джинни искоса посмотрела на подругу, ее собственное волнение от недавней встречи в саду слегка утихло, уступив место беспокойству за Гермиону.              Гермиона досадно поджала губы, глядя на серебристую гладь озера, видневшегося в просветах деревьев.              — Это насчёт Теодора, — призналась Гермиона, голос ее звучал приглушенно. — Последнее письмо от него — двадцать второго июля. Больше ничего, ни единой строчки за десять дней. — Она обернулась к Джинни, в ее карих глазах читалась неподдельная тревога. — Это же не похоже на него, правда? Он всегда был пунктуален в переписке. Даже из самого дальнего угла Европы находил способ отправить весточку. Неужели заболел? Или… — Гермиона замолчала, не решаясь выговорить худшее.              Джинни нахмурилась, стараясь мыслить рационально, отгоняя тень собственной вины. Она-то знала, что Тео уже в Суррее, но не могла рассказать подруге по просьбе своего тайного ухажера.       — Болезнь маловероятно, он же изучает медицину, наверняка знает, как уберечься, — рассудила Джинни, тщательно подбирая слова в надежде успокоить лучшую подругу. — Возможно, просто задержался где-то без хорошей почтовой конторы? Или так погрузился в работу, что подзабыл о календаре? — Она старалась звучать убедительно. — Он же писал, что вернется в августе? Значит, ждать осталось недолго. Пару дней, не больше. Может, он уже в пути и письмо просто не успело дойти? — Джинни попыталась улыбнуться ободряюще, но улыбка получилась немного натянутой. Она знала, что Теодор Нотт здесь, но не знала, почему ей нужно молчать об этом. И это ее беспокоило почти так же, как Гермиону.              — В пути… — повторила Гермиона без особой веры. Она хотела рассказать Джинни о том письме, где она написала «скорейшего возвращения домой», и о своих надеждах, вложенных в эти слова. Но что-то удерживало ее от этого.              Именно в этот момент их догнала и обогнала небольшая, оживленная группа девушек, направлявшихся к озеру чуть быстрее них. Гермиона сразу же узнала Дафну Гринграсс, ее сестру Асторию, выглядевшую чуть более оживленной на свежем воздухе, Лаванду Браун, у которой розовое платье и веер были видны издалека, и сестер Патил, Падму и Парвати, чьи яркие наряды выделялись на фоне зелени. Девушки были увлечены разговором и, по-видимому, не заметили Джинни и Гермиону, шедших чуть позади в тени деревьев. Их голоса, звонкие и не слишком сдержанные, долетали четко до двух девушек.              — …абсолютно достоверно! — несся уверенный голос Лаванды. — Моя кузина из Лондона писала, что видела его собственными глазами! Вчера вечером, у Паркинсонов!              — Не может быть! — воскликнула Парвати Патил, прикрыв рот веером. — Теодор Нотт? Но он же только-только вернулся из Европы!              — Именно так! — подхватила Дафна Гринграсс, ее голос звучал с безупречной вежливостью, но в нем явно сквозило любопытство. — Первым делом по прибытии — не к соседям Грейнджерам, с которыми все его связывают, а прямиком в поместье Паркинсонов. И не просто с визитом вежливости, судя по всему.              — Говорят, — вступила Падма, ее тон был более сдержанным, но не менее заинтересованным, — Что он провел там почти весь вечер. И ходили слухи… — она понизила голос, но Гермиона все равно расслышала, — …что он сделал предложение Пэнси. Прямо вчера после возвращения с Европы!              — Какой подлый поступок! — воскликнула Лаванда, но в ее голосе слышалось больше возбуждения от новой сплетни, чем осуждения. — Ведь все знали о его дружбе с Гермионой Грейнджер! Все ждали, что по возвращении он отправится именно к ней на смотрины! А он — бац! — и к Пэнси Паркинсон! Это же верх бесцеремонности!              — Или расчетливости, — холодно добавила Дафна. — Состояние Паркинсонов куда солиднее, чем у Грейнджеров. И связи в политике обширнее. Паркинсоны — это прагматичный выбор, что уж там.              Девушки, увлеченные сплетней, прошли дальше, их голоса постепенно затихли, растворившись в шелесте листвы и плеске озера. Но их слова, острые и ядовитые, повисли в воздухе между Джинни и Гермионой.              Гермиона замерла на месте. Весь цвет — румянец от волнения, надежды, даже тревоги — разом сбежал с ее лица, оставив мертвенную, восковую бледность. Ее глаза, широко распахнутые, уставились в пустоту перед собой, больше не видя ни озера, ни деревьев. Пальцы бессознательно впились в муслин платья так, что костяшки побелели. В её ушах звенело.              Первый визит — к Паркинсонам… Предложение Пэнси… Расчетливость… Прагматичный выбор…              Каждое слово — как удар хлыста по обнаженной надежде.              «Скорейшего возвращения домой…» — эхо ее собственных, таких наивных слов жгло изнутри стыдом и болью. Десять дней молчания обрели чудовищную логику.              — Гермиона… — голос Джинни дрожал, она осторожно коснулась руки подруги. — Пожалуйста, не верь этому вздору! Это просто злые языки, ты же знаешь! Если бы Теодор… Если бы что-то подобное случилось, ты бы узнала первой! Он бы не…              Гермиона резко отдернула руку. Движение было отрывистым, почти грубым. Она медленно, с трудом перевела взгляд на Джинни. В ее карих глазах не было слез — лишь пустота и глубокая, пронзительная боль, сменившаяся гневом. Гневом на Теодора, на глупых девушек, на себя за то, что позволила надеяться.              — Что я узнала бы первой? — спросила Гермиона тихо, но голос ее звучал хрипло и чуждо. — О его визите к Паркинсон? О том, что он вернулся и даже не подумал дать о себе знать? О том, что его возвращение домой началось с дома ее отца? — Гермиона сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была реальной, отвлекающей. — Нет, Джинни, пожалуйста, ничего не говори.              Джинни сразу же умолкла, сжав досадно губы. Уизли видела, как ее подруга буквально сжимается в себе, замораживая чувства под ледяной маской достоинства. Гермиона сделала глубокий, неровный вдох, и максимально выпрямила плечи. Бледность все еще покрывала ее лицо, но взгляд стал резче, сосредоточеннее. Гермиона хмуро окинула взглядом террасу, где клубились гости, и озерную аллею, по которой они шли.              — Сплетни очень скоро поползут в каждой беседе, — тихо произнесла Гермиона. — О том, как мисс Грейнджер была отвергнута в пользу мисс Паркинсон. О том, как она жалеет себя. Этого не будет! Никакой жалости и слез на людях. Пусть думают, что так и должно быть, что мне все равно.              Гермиона поправила складки своего нежно-голубого муслинового платья, смахнув несуществующую пылинку. Движения были отточенными, можно сказать, механическими. Маска светской учтивости опустилась на ее лицо, сглаживая острые углы боли и гнева. Лишь тень в глазах и чрезмерная бледность выдавали внутреннюю бурю.              — Идем. — Коротко бросила она Джинни, направляясь дальше по аллее к озеру. Ее походка была ровной, но слишком напряженной в плечах.              Джинни поспешила за ней, сердце сжималось от беспомощности и досады. Она видела, как Гермиона сжимает себя в кулак, как ее гордость превращается в броню. И она точно знала, как эта броня хрупка, и гнев, насильно загнанный внутрь, может вырваться самым непредсказуемым и разрушительным образом.              Если она решит зарезать Теодора Нотта на балу вилкой для устриц, я прикрою ее, — с мрачной решимостью подумала Джинни, готовая на все ради подруги.              Они вышли на открытую площадку у самой воды. Солнечный свет слепил после тени аллеи. Группы гостей рассредоточились по берегу, наслаждаясь прохладой и видами на красивые пейзажи перед ними. И именно тогда Гермиона снова замерла, словно статуя. Ее взгляд, скользивший по толпе без интереса, наткнулся на троих молодых людей, стоявших чуть в стороне у огромного платана.              Гермиона заметила, что Теодор выглядел слегка уставшим после путешествия, его обычно аккуратные каштановые волосы были чуть растрепанны ветерком с озера. Он что-то оживленно обсуждал с Драко, жестикулируя. Драко слушал с привычной насмешливой ухмылкой, а Блейз наблюдал за происходящим с ленивым интересом, потягивая бокал вина.              Увидев их, Джинни чуть слышно ахнула и задумчиво поджала губы. Это был худший момент для первой встречи. Гермиона в таком состоянии и Нотт, ничего не подозревающий о том, что слышала Гермиона от других. Джинни мысленно приготовилась ко всему — от полного игнорирования до публичного скандала.              Молодые люди также заметили девушек. Теодор прервался на полуслове, взгляд мгновенно нашел Гермиону. На его лице отразилось сначала удивление, а затем — теплое, искреннее облегчение и радость, та самая, которую Гермиона ждала все эти долгие месяцы его отсутствия. Теодор улыбнулся ей той самой озорной, знакомой улыбкой, из-за которой у нее всегда подкашивались ноги. Он сделал шаг вперед, явно намереваясь подойти, поприветствовать.              Драко, уловив движение Теодора, скользнул взглядом по Джинни. Его серые глаза блеснули скрытым азартом. Он едва заметно, так, чтобы увидела только она, подмигнул. И тут же его взгляд на мгновение задержался на ее шее, чуть ниже аккуратно уложенных, но все же выбившихся рыжих прядей. Там, под кружевным воротничком платья, скрывались следы его недавних поцелуев в тени закрытого сада.       Джинни почувствовала, как предательский румянец заливает ее щеки. Она резко отвернулась, делая вид, что поправляет перчатку, чтобы скрыть и подмигивание, и вспыхнувшее смущение, и невольную улыбку, дрогнувшую на её губах.              Гермиона же видела только Теодора. Видела его радостное оживление, его шаг навстречу. И этот шаг стал последней каплей для ее показного равнодушия к сплетням. Вся, с таким трудом возведенная ею, крепость спокойствия затрещала по швам. Холодная ярость, смешанная с невыносимой болью предательства, хлынула через край, угрожая вырваться наружу в любой момент.              Не дожидаясь, пока Теодор приблизится хотя бы на несколько метров, Гермиона резко развернулась. Она схватила Джинни за руку выше локтя, так крепко, что та вскрикнула от неожиданности и боли.              — Идем, — прошипела Гермиона сквозь стиснутые зубы, ее голос был низким и опасным, не терпящим возражения. Без оглядки, почти потащив за собой ошеломленную Джинни, она резко свернула с основной аллеи, уводя подругу вглубь сада, подальше от озера, от гостей, и главное — от Теодора Нотта.              Теодор замер на полпути, его улыбка медленно сползла с лица, сменившись полным, оглушающим недоумением и обидой. Он видел лишь ее бледное, каменное лицо, мелькнувшее в последний миг, и этот резкий, почти враждебный уход. Что он сделал не так? Почему Гермиона смотрела на него, как на что-то отвратительное?              — Что… Что это было? — пробормотал он, глядя вслед быстро удаляющимся фигурам девушек, пока они не скрылись за поворотом аллеи.              Драко чуть усмехнулся, наблюдая за растерянностью друга.              — Похоже, мисс Грейнджер не в восторге от твоего возвращения, Нотт, — заметил он с притворной невинностью, но в его глазах искрился явный интерес к разыгравшейся драме. — Или, быть может, она просто не оценила твоего промедления с визитом? — Он кивнул в сторону, где только что были девушки, и его взгляд снова на миг задержался на смущенной, отводящей глаза Джинни, прежде чем та скрылась из виду.              Блейз Забини лишь поднял бровь, наслаждаясь зрелищем. Теодор же продолжал смотреть на пустую аллею, чувствуя, как недоумение сменяется глухой, непонятной тревогой.       Его возвращение после длительного отъезда в Европу обернулось не триумфом, а бездушным приемом от самого дорогого человека. И он не имел ни малейшего понятия, почему.                                    …                                   Послеполуденное солнце клонилось к западу, отбрасывая длинные тени от высоких дубов, обрамлявших дорожку, которая вела к дверям поместья Грейнджеров. Воздух был тих, нарушаемый лишь щебетом птиц да отдаленным скрипом телеги где-то в полях.       Гермиона шла по этой дорожке, возвращаясь с небольшой прогулки. Мысли ее были мрачны и тяжелы, как свинцовые тучи, нависшие над ее сердцем со дня озера. Она старалась держать голову высоко, но плечи слегка выдавали усталость от постоянного напряжения.              На противоположной стороне узкой проезжей дороги, отделявшей владения Грейнджеров от обширных земель Ноттов, Теодор Нотт как раз выходил из конюшни, снимая перчатки после тренировки с молодым жеребцом. Он отряхнул пыль с рукавов темно-зеленого сюртука и собирался направиться к своему дому, когда движение на дорожке привлекло его внимание.              Теодор узнал ее мгновенно. Стройная фигура в простом, но элегантном платье бледно-лилового оттенка, знакомый решительный шаг, пышные каштановые волосы, собранные в аккуратную, но не лишенную изыска прическу. Неделя беспокойства и недоумения после ее холодного приема у озера сменилась волной облегчения и надежды.       Вот он шанс. Возможно, тогда, на людях, ей было просто неловко? Или он что-то не так сделал? Сейчас он сможет все выяснить.              Не раздумывая ни секунды, Теодор перешел дорогу, его шаги стали быстрее, боясь упустить возможность разговора. Он вышел на дорожку Грейнджеров как раз в тот момент, когда Гермиона приближалась к калитке своего сада.              — Мисс Грейнджер! — окликнул он ее, стараясь вложить в голос теплоту и обычную для них непринужденность.              Гермиона остановилась как вкопанная. Она не видела его приближения, погруженная в свои мрачные мысли. Голос Теодора прозвучал для нее как удар грома среди ясного дня. Грейнджер медленно обернулась, и он увидел ее лицо. Бледное, как в тот день у озера, но теперь с резко очерченными линиями скул и подбородка, словно она плохо спала и ела последние дни. В ее карих глазах не было ни тени былого тепла или оживления, только ледяная, непроницаемая стена. Гермиона не улыбнулась и не сделала ни малейшего движения навстречу.              Теодор подошел ближе, на почтительную дистанцию, но достаточно, чтобы видеть ее лицо. Его собственная улыбка, робкая и надеющаяся, замерла на губах под воздействием этого осуждающего взгляда. Радость встречи сменилась тревожным холодком.              — Я… Рад видеть вас, Гермиона, — начал он, чуть сбивчиво, используя ее имя в надежде пробить эту стену холода. — Возвращаетесь с прогулки? Погода сегодня особенно хороша, солнце не так палит…              Он замолчал, а Гермиона не ответила. Она лишь смотрела на него тем же пустым, отстраненным взглядом, будто он был не соседом и другом детства, а незнакомцем, пытающимся привлечь внимание юной дамы. Ее пальцы нервно сжали складки платья. Она не поправила прическу, как делала обычно при их встречах, и не ответила на приветствие. Просто стояла, превратившись в статую холодной вежливости и молчаливого осуждения.              Теодор почувствовал, как его уверенность тает. Он ожидал упреков, вопросов, даже гнева — но не этого мертвого, показного равнодушия.       Что между ними произошло? Непонимание и досада смешались в нем с тревогой. Он стоял перед ней, пытаясь найти ключ к замку, навешенному на ее душу, и не находил ни единой зацепки.              Его собственная неуверенность росла с каждой секундой. Теодор сделал еще один осторожный шаг вперед, сократив дистанцию, но не настолько, чтобы нарушить приличия.              — Дни стоят прекрасные, не правда ли? — Снова начал он, выбирая самое безопасное и банальное, стараясь вывести девушку на диалог. — Солнце не такое палящее, как в июле. Уже даже появляется осенний оттенок в воздухе. — Он надеялся, что упоминание смены сезона, их общего любимого времени года, хоть как-то отзовется в ней.              Гермиона медленно перевела на него взгляд. Казалось, она увидела его впервые за весь разговор. Ее глаза, которые всегда были живыми и проницательными, сейчас казались пустыми и холодными. Она слегка наклонила голову, жест вежливый, но абсолютно лишенный тепла.              — Действительно, — произнесла она. Всего одно слово за весь диалог, который был больше похож на монолог Теодора. Ее голос был ровным, низким и без интонаций. Как будто комментировала цвет камня на дорожке.              Теодор почувствовал, как что-то сжимается у него внутри. Это было хуже, чем крик. Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась напряженной.              — Я видел, ваш садовник подрезает розы у оранжереи. Кусты выглядят, как всегда, просто великолепно! Моя гувернантка Хоупи всегда завидовала вашей коллекции чайных гибридов. — Он кивнул в сторону сада Грейнджеров, пытаясь зацепиться за что-то общее, знакомое, связанное с домом, с их прошлыми разговорами.              Гермиона скользнула взглядом по указанному направлению, затем медленно вернула его к Теодору. Ее лицо оставалось непроницаемой маской.              — Спасибо, — ответила она. Снова одно слово. Ни подтверждения, ни отрицания, ни продолжения разговора. Просто барьер из вежливости и безразличности.              Недоумение Теодора все больше перерастало в тревогу. Он хорошо знал Гермиону Грейнджер за все годы знакомства. Знал ее пылкий нрав, ее острый ум, ее неспособность молчать, когда что-то ее волновало или возмущало. Но сейчас эта молчаливая, ледяная статуя была чуждой, даже пугающей.       Буквально в дороге он перечитывал ее последние письма, где она писала о скуке без их споров и заканчивала пожеланием возвращения домой после длительной поездки. Слова дышали теплом, пусть и сдержанным, и ожиданием его прибытия. Как за несколько дней это ожидание могло превратиться в такое равнодушие? В полное, демонстративное безразличие? Теодор чувствовал себя так, будто споткнулся и упал в пропасть, не понимая, где потерял почву под ногами.              — Я… — он запнулся, отчаянно ища тему, которая могла бы пробить эту броню. — Я привез кое-что из Гейдельберга. Трактат по акушерству, о котором мы спорили в письмах. Думал, вам будет интересно… — Он умолк, увидев, как в ее глазах мелькнуло что-то — не интерес, а скорее быстро погасшая искра чего-то острого, мгновенно задавленная холодом. Она снова не ответила. Вообще. Просто стояла и смотрела на него, ожидая, видимо, когда же он закончит и уйдет.              Теодор растерянно провел рукой по волосам, сбивая и без того не идеальную после верховой езды прическу.       Он вообще ничего не мог понять в ее перемене отношения к нему.       Гермиона вела себя так, будто он был ей не просто безразличен, а враждебен и чужд. И это было невыносимо. Она была для него другом, с которым он делился самыми смелыми мыслями, спорил до хрипоты, переписывался все эти месяцы, а она смотрела на него, как на надоедливого просителя у ворот. Тревога смешалась с обидой и глухим, необъяснимым страхом. Что он мог сделать за эти месяцы отсутствия, чтобы заслужить такое?              Тишина, повисшая после его слов о трактате, была гнетущей. Теодор чувствовал, как его нервы натягиваются, как струны. Непонимание буквально душило его. Он не мог просто стоять здесь, под этим давящим взглядом, и молчать, нужно было хоть что-то сказать и попытаться успокоить девушку.              — Гермиона, — начал он снова, голос его звучал чуть хрипло от напряжения. Он отказался от формальностей, надеясь, что имя прорвет лед равнодушия. — Я понимаю, что мое появление могло показаться внезапным. И что я не написал перед самым возвращением. — Он сделал паузу, ища слова, которые не раскроют всей правды, но хоть немного снимут напряжение. — У меня возникли… Неотложные дела в Лондоне. Весьма срочные и деликатные. Они потребовали немедленного отъезда из Европы и всего моего внимания по приезде в Англию. Я… Я хотел сделать сюрприз и приехать раньше ожидаемого срока. — Он попытался улыбнуться, но улыбка получилась вымученной. — Кажется, сюрприз вышел не совсем удачным, да?              Слово «сюрприз» стало для Гермионы Грейнджер спичкой, брошенной в бочку с порохом.              Гермиона вздрогнула, а мертвенная бледность ее лица мгновенно сменилась ярким, гневным румянцем, залившим щеки и шею. Глаза, до этого пустые и холодные, вспыхнули таким яростным, обжигающим огнем, что Теодор невольно отступил на шаг. Он видел этот огонь в их спорах, но никогда — направленным на него с такой личной ненавистью. Ее губы дрогнули, сжались в тонкую белую линию. Казалось, она вот-вот взорвется, выплеснет всю ту ярость и боль, которые копились все эти дни.              Теодор замер, ошеломленный силой этой реакции. Что?! Какое слово, какая фраза вызвала этот взрыв? «Срочные дела»? «Сюрприз»? Его объяснение, казалось бы, безобидное, лишь подлило масла в огонь.              Но прежде чем Гермиона успела открыть рот и выпустить шквал обвинений, ее взгляд резко метнулся за спину Теодора. На дороге, ведущей к их поместьям, появилась открытая коляска, запряженная знакомыми людьми. В ней сидели леди Гринграсс и ее две вечно любопытные дочери. Их взгляды уже с интересом устремились на пару, стоявшую у калитки Грейнджеров — соседа Нотта и дочь Грейнджеров, явно в разгаре какого-то напряженного разговора. Идеальная пища для сплетен.              Гермиона резко выпрямилась. Гневный румянец не спал, но в ее глазах появилась стальная решимость. Она не даст им пищу для пересудов. Не позволит, чтобы ее видели в состоянии ссоры или — что еще хуже — безжалостно отвергнутой девушки.              Гермиона сделала шаг назад, к калитке ее поместья. Ее движения были резкими, но исполненными ледяного достоинства.              — Ваши дела, Мистер Нотт, — произнесла она громко, отчетливо, чтобы могли услышать приближающиеся дамы, — Это исключительно ваша забота. Меня они никак не касаются. Желаю вам приятного дня.              Не дав ему ни секунды на ответ, не дождавшись реверанса от леди Гринграсс, чья коляска практически поравнялась с ними, Гермиона резко развернулась, толкнула калитку и почти вбежала на территорию своего поместья. Ее фигура в лиловом платье быстро удалялась по дорожке к дому, прямая и негибкая, как штык.              Теодор остался стоять у калитки, оглушенный ее словами. Он рефлекторно поклонился перед каретой леди Гринграсс, которая замедлила ход, явно надеясь на продолжение сцены. Он видел лишь спину Гермионы, скрывающуюся за поворотом. Слышал ее холодные , отрезающие слова: «Меня они не касаются». Чувствовал на себе любопытные, оценивающие взгляды сестер Гринграсс.              Неприятное тепло стыда и растерянности разлилось по его лицу. Его «скорейшее возвращение домой» обернулось чем-то враждебным и непонятным. И хуже всего было полное отсутствие ключа к разгадке. Почему она смотрела на него, как на злейшего врага? Почему упоминание о делах в Лондоне вызвало такую ярость?              Теодор стоял, глядя на пустую дорожку, и чувствовал себя так, будто мир вокруг него внезапно перевернулся, а он остался стоять на голове, не зная, как встать на ноги. Тревога сменилась глубокой, гнетущей досадой и предчувствием настоящей беды.                                           …                     Бальный зал Малфоев сиял, и его хрустальные люстры, отражаясь в высоких зеркалах, заливали пространство теплым, мерцающим светом. Воздух был густ от аромата дорогих духов, воска для паркета и сладкого вина. Шелк и муслин платьев сливались в калейдоскоп пастельных и драгоценных оттенков, перемежаясь строгими линиями черных фраков. Звуки оркестра — струнные и флейты — плыли над голосами гостей, создавая иллюзию изысканной гармонии.              Теодор Нотт стоял у одной из массивных колонн, поддерживавших сводчатый потолок. Он был безупречен во фраке цвета ночи и белоснежном жилете, но выражение его лица резко контрастировало с праздничной атмосферой. Взгляд, темный и сосредоточенный, был прикован к центру зала. Там, в потоке танцующих пар, вальсировала его Гермиона.              Она была ослепительна. Платье глубокого золотого оттенка, словно сотканное из самого солнца, подчеркивало ее стройную фигуру и оттеняло теплые каштановые волосы, уложенные в изящную прическу с свободно ниспадающими локонами. Казалось, будто она светилась изнутри, но Теодор видел не только это. Он видел безупречную маску светской учтивости на ее лице, легкую, чуть отстраненную улыбку, направленную куда-то в пространство над плечом партнера. И видел того самого партнера.              Кормак Маклагген, высокий, грубовато-красивый, с самоуверенной ухмылкой, владел ею в вальсе с преувеличенной галантностью, которая граничила с собственничеством. Его рука лежала на ее талии чуть ниже, чем того требовали приличия, а взгляд скользил по ее декольте с нескрываемым восхищением. Гермиона терпела это, оставаясь безупречно вежливой, но в уголках ее губ Теодору чудилось напряжение, а в глубине карих глаз — все та же ледяная стена.              — Нотт, — раздался рядом знакомый, слегка насмешливый голос. Малфой подошел, держа в руке бокал шампанского. Его серебристо-серый взгляд скользнул по лицу друга, затем последовал за его взглядом к танцующей паре. — И что сия жемчужина делает в лапах этого неуклюжего медведя? — Драко сделал глоток, его тон был легок, но в глазах мелькнуло искреннее недоумение. — Я полагал, первый танец по праву принадлежит тебе. Или ты решил уступить приоритет Маклаггену из великодушия? — добавил он с тонкой иронией.              Теодор не сразу ответил. Он следил, как Маклагген кружил Гермиону, как ее золотое платье вспыхивало в свете люстр, а лицо оставалось непроницаемым. Горечь подступила к горлу, а зависть наполнила собой всю грудную клетку.              — Великодушие здесь ни при чем, — пробормотал он наконец, отрывая взгляд от пары и обращаясь к Драко. Голос его звучал глухо, сдавленно. — Мисс Грейнджер избегает моего общества настойчиво и довольно демонстративно с момента моего возвращения. — Он сжал кулак, спрятанный в кармане брюк. — Не дает заговорить с ней, а если и получается, то отвечает односложно или не отвечает вовсе. Смотрит сквозь меня, как на пустое место. Реагирует на меня так, будто я оскорбил ее самым чудовищным образом. — В его глазах читалась неподдельная растерянность и боль.              Драко поднял бровь, изобразив удивление. Но в глубине его серых глаз мелькнуло понимание и знание — то самое, что он получил от Джинни в лихорадочных шепотах во время их тайных встреч. Он знал о сплетнях про Пэнси, знал, почему Гермиона ведет себя так. Но сказать Теодору — значило признаться в своих собственных секретах с Джинни Уизли, а этого Драко пока позволить себе не мог.              — Странно, — произнес Драко с нарочитой небрежностью, отхлебывая шампанское. — Буквально перед твоим приездом она писала тебе такие… Воодушевленные письма. По крайней мере, так мне показалось, когда ты радостно цитировал их в карете. — Он сделал паузу, наблюдая, как Теодор снова смотрит на Гермиону, чей танец с Маклаггеном подходил к концу. — Что же могло так резко изменить ее расположение духа? Неужели твой сюрприз с ранним возвращением оказался столь неудачен?              — Я не знаю, Драко, — ответил Теодор с горечью, отводя взгляд от Гермионы, которая, освободившись от объятий Маклаггена, делала безупречный реверанс, не глядя на своего кавалера. — Я не знаю, а она не говорит. Она просто отгородилась от моего общества. И я не могу пробиться сквозь эту стену. — Он провел рукой по лицу, усталость и досада читались в каждом его движении.              Драко Малфой слегка поджал губы, его взгляд на мгновение задержался на Джинни, стоявшей неподалеку и украдкой наблюдавшей за ними. Он видел тревогу в ее глазах, обращенную к Гермионе. Знание правды и невозможность ею поделиться тяготили его, но оставить друга в таком состоянии тоже было не в его правилах.              — Стена, говоришь? — Драко поставил бокал на поднос проходящего лакея. В его глазах появился знакомый Теодору огонек азарта и решимости. — Что ж, стены существуют для того, чтобы их преодолевать. Ну, или обходить. — Он повернулся к Теодору, его тон стал деловитым, почти командным. — Оставь это мне, Нотт. Я помогу тебе поговорить с ней. Сегодня же!              Теодор посмотрел на него с тенью надежды, смешанной с недоверием. Он не понимал, что задумал Малфой, но альтернатива — вечно стоять у колонны, наблюдая, как Гермиона танцует с такими, как Маклагген, — была невыносима. Поэтому он молча кивнул.              Танец Гермионы и Маклаггена завершился. Кормак, явно недовольный краткостью вальса, но вынужденный соблюдать приличия, проводил Гермиону к краю зала, где ее уже ждала Джинни. Рыжеволосая девушка тут же взяла подругу под руку, что-то быстро и тревожно шепча ей на ухо. Гермиона лишь слегка покачала головой, ее лицо весь вечер было в безупречной, отстраненной маске, хотя Теодору показалось, что плечи ее напряглись еще сильнее после шепота подруги.              — Видишь? — Драко кивнул в сторону девушек. Его серые глаза метнули быстрый, оценивающий взгляд по залу. — Сейчас это твой шанс, пока этот болван Маклагген не нашел способа прилипнуть к ней снова. Я отвлеку рыжую на себя, уведу ее в танец. А ты… — Драко сделал легкий жест в сторону Гермионы, — Подойдешь и пригласишь мисс Грейнджер. Вежливо, настойчиво и на глазах у всех. Отказаться от танца с соседом и старым другом под предлогом усталости после одного вальса будет верхом неучтивости, даже в ее нынешнем положении.              Теодор смотрел на Джинни, которая в оберегающем жесте прижимала руку Гермионы, словно была ее щитом. Идея была рискованной, ведь Гермиона могла найти способ отказать, спровоцировав сцену, на которую она, впрочем, до сих пор не решалась. Но альтернативы не было.              — Берешь на себя Джиневру Уизли… — Теодор медленно перевел взгляд на Драко, и в его глазах мелькнуло нечто острое, почти насмешливое, но без злобы. — Довольно смелое решение, Малфой. Учитывая, что ты обычно предпочитаешь держаться от нее на расстоянии пушечного выстрела. Или… — он слегка наклонил голову, понизив голос так, чтобы слышал только Драко, — Учет каких-то особых обстоятельств заставляет тебя менять привычную тактику ваших взаимоотношений?              Драко замер на долю секунды. Его безупречное выражение лица не дрогнуло, но в серых глазах вспыхнуло мгновенное, хорошо скрываемое удивление, смешанное с настороженностью. Теодор знал, ну, или догадывался о тайных встречах в саду, о поцелуях, украдкой украшавших шею Джинни. Секрет, который Драко так тщательно оберегал, оказался не столь уж и секретен для ближайшего друга.              — Обстоятельства, — ответил Драко ровным тоном, встречая взгляд Теодора без тени смущения, но с предупреждающей искоркой в глазах, — Бывают разными, Нотт. Иногда они требуют тактических маневров. Ради высшей цели. — Он слегка приподнял подбородок. — А сегодняшняя высшая цель — дать тебе шанс выяснить, что черт возьми не так с мисс Грейнджер. Так что не порть момент глупыми намеками и действуй, пока я занимаюсь рыжей помехой.              Драко не стал отрицать или оправдываться. Просто констатировал факт и перевел разговор обратно к делу. Этот спокойный, почти циничный прием признания без признания был чисто по-малфойски. Теодор почувствовал странное облегчение. По крайней мере, в этом хаосе непонимания с Гермионой у него был союзник, мотивированный не только дружбой, но и собственными, весьма пикантными интересами.              — Высшая цель, — повторил Теодор с тенью улыбки, которая не дотянулась до глаз. — Ладно, Малфой, занимайся своей помехой. А я займусь моей стеной. — Он глубоко вдохнул, собираясь с духом, и выпрямился, глядя на золотистое сияние Гермионы через толпу гостей. Страх перед ее отказом смешивался с отчаянной надеждой. Этот танец был его, возможно, единственным шансом.              Драко Малфой не заставил себя долго ждать. С безупречной грацией, которая была его визитной карточкой, он пересек зал, минуя группы гостей. Его серебристо-серый взгляд был прикован к Джинни Уизли, стоявшей рядом с Гермионой.              — Мисс Уизли, — его голос, обычно несущий оттенок легкой насмешки, сейчас звучал ровно и вежливо, но в нем звучала новая, твердая нота. Он остановился перед ними и выполнил безупречный, чуть более глубокий, чем требовалось, поклон. — Не сочтете ли вы за честь подарить мне этот танец?              На мгновение воцарилась тишина в их маленьком кругу. Дамы Гринграсс и Браун, стоявшие неподалеку, замерли с приоткрытыми ртами. Приглашение Драко Малфоя — наследника одного из самых влиятельных и снобистских родов — к Джинни Уизли, пусть и «Бриллианту Сезона», но из семьи с куда более скромным положением и репутацией «новых» в высшем свете, было вопиющим событием. Джинни сама, казалось, перестала дышать от его слов. Ее глаза, широко распахнутые, встретились с взглядом Драко. В них мелькнул шок, затем — ослепительная, чистая радость, которую она не смогла скрыть, а также глубокая тревога. Он делает это публично?              Гермиона, стоявшая рядом, почувствовала, как рука Джинни слегка дрогнула на ее локте. Грейнджер сама была слишком погружена в свою боль, чтобы полностью осознать значимость момента, но даже ее безразличие ко всему торжеству на миг отступило перед удивлением. Драко Малфой приглашает её Джинни на танец?              — Я… — начала Джинни, голос ее слегка дрожал от переполнявших чувств. Она оглянулась на Гермиону, ее взгляд выражал немой вопрос и беспокойство.              — Иди, — тихо, но отчетливо произнесла Гермиона. Она аккуратно высвободила свою руку из-под руки Джинни. — Танцуй и не смей даже беспокоиться обо мне в такой момент.              Джинни закусила нижнюю губу, еще раз взглянув на Гермиону с безмолвным извинением и благодарностью, а затем повернулась к Драко. Ее лицо озарила сияющая, чуть нервная улыбка. Она сделала глубокий, элегантный реверанс.              — С удовольствием, Мистер Малфой.              Едва Драко протянул руку, чтобы принять ее, как Теодор Нотт появился перед Гермионой. Он был бледен, но держался с подчеркнутой собранностью. Его поклон был безупречен, глубок и полон старой, почтительной учтивости, которой не было в их последних напряженных встречах.              — Мисс Грейнджер, — его голос звучал низко, чуть хрипло от сдерживаемого волнения, но громко, чтобы слышали окружающие. — Осмелюсь ли я надеяться, что следующая кадриль принадлежит мне? Для меня это было бы величайшей честью.              Гермиона почувствовала, как все взгляды вокруг — леди Патил и Гринграсс, их дочерей, других соседних гостей — устремились на нее. Отказать сейчас, после того как она только что танцевала с Маклаггеном, означало бы совершить вопиющее нарушение приличий, выставить себя капризной и невоспитанной, и бросить тень на свою репутацию и репутацию семьи. Даже ее ледяная броня не была непробиваемой для такого скандала. Она видела, как Теодор смотрит на нее — с мольбой, с надеждой, с тем самым знакомым выражением, которое раньше заставляло ее сердце биться чаще, а теперь лишь усиливало боль от предательства.              Она замерла на долю секунды, ее лицо — маска из фарфора. После секунды молчания, она все-таки сделала неглубокий, но безупречный реверанс.              — Конечно, Мистер Нотт, — произнесла она ровным, лишенным интонаций голосом, глядя куда-то в область его плеча.              Она не протянула руку, ожидая его действий. Теодор осторожно, как будто боясь спугнуть, взял ее руку, лежавшую вдоль тела. Ее пальцы в тонкой перчатке были холодны и неподвижны, словно лед. Он почувствовал, как по его спине пробежал холодок, но твердо повел ее к центру зала, где уже выстраивались пары для кадрили.       Рядом с ними Драко вел Джинни, чье сияющее лицо было обращено к нему, а не к подруге. Гермиона шла рядом с Теодором, прямая и негибкая, ее золотое платье мерцало в свете люстр, но сама она казалась отстраненной от праздника, от музыки, от него.              Первые такты кадрили зазвучали, пары начали сложное движение. Драко вел Джинни с непринужденной грацией, его рука уверенно лежала на ее талии, пальцы ее руки покоились на его плече. Ее лицо сияло, но в глазах читались вопросы и тревога за Гермиону.              — Это было весьма неожиданно, — прошептала Джинни, когда они сблизились в одной из фигур. — Сделать это при всех… Твой отец…              — Мой отец, — перебил Драко ее тихо, но так, что каждое слово звучало отчетливо и весомо в такт музыке, — Очень будет недоволен этим. — Его серые глаза встретились с ее карими, в них не было ни страха, ни сомнения, только твердая решимость. — Возможно, он лишит меня наследства на пару месяцев. Или устроит сцену… — Драко слегка наклонил голову, их лица на миг оказались совсем близко. — Но я все равно расскажу ему о нас. Сразу же после бала.              Джинни чуть не споткнулась от неожиданности, но его рука крепко удержала ее. Она смотрела на него с широко раскрытыми глазами и не могла поверить в услышанное. Они столько месяцев скрывали свои отношения из-за его семьи, и теперь он готов к любой их реакции, только чтобы быть с ней.              — Драко… — она прошептала, не в силах вымолвить больше.              — И завтра утром, — продолжил он, его голос звучал как клятва, произнесенная под звуки оркестра, — Я приду к твоим родителям в поместье Уизли и буду просить их благословения на наш союз. Официально.              Он сказал это так просто, без пафоса, но каждое слово падало, как тяжелый камень в тихую воду ее души. Джинни почувствовала, как земля уходит из-под ног, но на этот раз — от счастья. Он не просто признавался в чувствах украдкой. Драко Малфой брал на себя ответственность перед своим грозным отцом, перед ее семьей и всем светом. Джинни Уизли не могла даже вспомнить какое-то событие, которое перекрыло бы уровень счастья в ее душе, какой был на данный момент. Она точно не спит? Вдруг, это все было просто прекрасным сном, от которого она скоро пробудится?              — Ты уверен? — выдохнула она, ее пальцы невольно сжали ткань его фрака на плече.              Драко Малфой позволил себе редкую, искреннюю, чуть кривую улыбку, которая преобразила его обычно холодноватое лицо.              — Ни в чем не был уверен так сильно, Джиневра. Ни в чем и никогда.              Они разошлись по фигуре, но связь между ними, невидимая и прочная, была теперь публичной тайной, готовой вот-вот стать явью. Джинни плыла в танце, ее сердце пело, но часть ее мыслей все еще была с подругой, чей танец с Теодором проходил в нескольких шагах, словно в совершенно иной реальности.              Все пары в зале двигались в сложном рисунке: сходились, расходились, менялись партнерами, снова возвращались. Но для Теодора Нотта существовала только одна пара. Его рука лежала на талии Гермионы, отделенная от тепла ее тела лишь тонким слоем золотого шелка. Он чувствовал напряжение ее мышц и неприступную твердость осанки.              Они выполнили первые фигуры почти в полном молчании, если не считать необходимых формальных реплик. Гермиона отвечала односложно, ее взгляд упорно скользил мимо его плеча, по залу, по хрустальным люстрам — куда угодно, только не на него.              — Вы выглядите ослепительно сегодня, мисс Грейнджер, — наконец проговорил Теодор, когда музыка позволила им сблизиться на мгновение. Его голос был тихим, предназначенным только для нее, но в нем звучала искренняя, глубокая нежность, которую он уже не пытался скрывать. — Золото этого платья… — Теодор позволил своему взгляду скользнуть по переливающемуся шелку, — Оно словно создано только для ваших волос. Будто солнечный свет на каштановой роще осенью. — Он рискнул посмотреть ей в глаза, надеясь найти хоть искру отклика на его комплимент.              Но Гермиона не дрогнула, ее губы лишь чуть заметнее сжались в тонкую линию. Она плавно выполнила поворот, отводя взгляд в сторону, где Драко кружил сияющую Джинни. В ее движении не было ни смущения, ни гнева — только показное равнодушие. Оно резало Теодора острее любой насмешки.              Он почувствовал, как боль и непонимание сжимают горло. Рядом с ними пара леди Тонкс и сэра Люпина шепталась и смеялась, явно наслаждаясь моментом. Чуть дальше юная мисс Лавгуд весело болтала с партнером, ее лицо сияло. Даже обычно сдержанная Дафна Гринграсс, танцующая с Блейзом Забини, позволяла себе легкую улыбку. Весь зал дышал легкостью, флиртом, праздником. Они же с Гермионой двигались в своем собственном, изолированном коконе тишины и холода.              Он вспомнил все ее письма. Живые, полные острого ума, легкой иронии, а в последнем — о той самой трепетной надежды возвращения, что согревала его в дороге. Он вспомнил ее глаза в прошлом — теплые, карие, полные огня в споре, любопытства к миру, а иногда… Иногда того томного, глубокого взгляда, который заставлял его сердце биться чаще. Теперь же эти глаза были пусты, как будто свет в них погас. Или был направлен куда-то вовнутрь, в темную бездну обиды, до которой он не мог дотянуться.              Что я сделал? — вопрос бился в его висках в такт музыке. — Что могло заставить ее так возненавидеть меня?              — Гейдельберг… Университетская библиотека там просто невероятна, ты была бы в восторге, оказавшись там впервые. — Он хотел вернуть их в привычное русло — науку, споры, общий язык. Куда угодно, только чтоб Гермиона наконец растопила свой лед равнодушия.              Гермиона лишь слегка наклонила голову, жест вежливого, но абсолютно безучастного внимания. Ни искры интереса, ни тени прежнего азарта. Ее пальцы в его руке оставались пассивными, не отвечая на легкое, неосознанное давление его пальцев. Она была рядом, но одновременно так бесконечно далеко. Танец стал для Теодора пыткой — прекрасной, изысканной и невыносимой. Каждое прикосновение, каждый взгляд, который она отводила, каждый ее холодный, едва уловимый вдох — все напоминало ему о пропасти, возникшей между ними, о стене, которую он не мог преодолеть, как бы ни пытался все эти дни.              Теодор чувствовал ее всем существом — эту красоту, этот ум, эту силу, превращенную в ледяную крепость, — и непонимание сводило его с ума. Совсем не дружеская любовь, которую он осознал за месяцы разлуки и надеялся выразить, увядала под этим морозом, смешиваясь с отчаянием и обидой.              Музыка кадрили приближалась к завершению, её последние аккорды прозвучали торжественно. Пары замерли, кавалеры склонились в глубоких поклонах, дамы — в изящных реверансах. Теодор, чье лицо стало маской учтивой сдержанности, скрывающей бурю внутри, поднес руку Гермионы к своим губам. Его губы лишь чуть коснулись тыльной стороны ее перчатки — формальный жест, полный условной галантности.              Но прежде чем он успел выпрямиться, Гермиона резко, почти грубо, дернула руку назад, словно коснулась чего-то раскаленного. Ее движение было таким внезапным и резким, что несколько ближайших пар, включая Джинни и Драко, невольно обратили на это внимание.       На ее лице мелькнуло что-то неуловимое — отвращение? Паника? — но мгновенно сменилось все той же ледяной маской. Не сказав ни слова и не взглянув на него, Гермиона резко развернулась и, подбирая шлейф золотого платья, быстрыми, почти бегущими шагами направилась к открытым дверям, ведущим в сад поместья Малфоев.                                           …                                   Звуки бала — музыка, смех, шелест платьев — доносились из распахнутых дверей бального зала, но здесь, в прохладной тени сада поместья Малфоев, царила почти звенящая тишина, нарушаемая лишь трепетом листьев и собственным гулким стуком сердца Гермионы в ушах. Она бежала, не разбирая дороги, пока не уперлась в каменную балюстраду, окаймляющую темный пруд.              Здесь, в укромном уголке, заросшем душистыми розами и жасмином, она остановилась, судорожно втягивая воздух. Золотое платье, еще недавно сиявшее в свете люстр, теперь казалось ей тяжелым грузом, а прикосновение его губ к перчатке — клеймом. Она сорвала перчатку с той самой руки и швырнула ее на мшистые камни, словно пытаясь стереть ощущение. Слезы, с таким трудом сдерживаемые весь вечер, наконец прорвали ледяную плотину. Они текли по ее мертвенно-бледным щекам горячими, предательскими ручьями, оставляя темные дорожки на пудре.              Знакомые мужские шаги, быстрые и решительные, раздались на гравийной дорожке. Гермиона резко обернулась, инстинктивно прижавшись спиной к прохладному камню. Перед ней снова стоял Теодор Нотт. Его лицо было искажено смесью недоумения, тревоги и подавленной ярости, а дыхание сбилось от бега.              — Гермиона! — вырвалось у него, голос хриплый от напряжения. — Что это было? Ради всего святого, объясни! Почему ты смотришь на меня, как на прокаженного? Почему постоянно бежишь?              Гермиона смотрела на него сквозь пелену слез, и в ее карих глазах горел холодный, обжигающий гнев и невыносимая боль.              — Почему? — ее голос прозвучал тихо, он дрожал, выдавая внутреннюю бурю. — Вы смеете спрашивать меня почему, Мистер Нотт? После всего? После того, как вы… — Она сжала кулаки, ногти впились в ладони даже сквозь тонкую ткань второй перчатки. — Вы играли со мной все эти месяцы? Ваши письма… Это была лишь забава для вас?! Прелюдия к вашему… Вашему прагматичному выбору?              Теодор замер, его брови сдвинулись в глубокой, искренней растерянности. Он видел ее слезы, видел дрожь, сотрясавшую ее плечи под золотым шелком, и это зрелище било его сильнее любого упрека. Но смысл ее слов ускользал, словно песок между пальцев.              — Прагматичный выбор? О чем ты говоришь, Гермиона? — Он снова попытался приблизиться, его рука была протянута к ней, жестом мольбы и желания утешить. — Я не понимаю ни единого слова! Что я сделал? Назови это прямо!              — Не подходите! — Она резко отшатнулась, как от прикосновения раскаленного железа, спотыкаясь о край своего шлейфа. Ее руки инстинктивно обхватили собственные плечи — жест защиты, одиночества, попытка сдержать дрожь. Она закусила нижнюю губу так сильно, что на нежной коже выступила капелька крови, смешавшись со слезами. — Просто… Оставьте меня в покое. Пожалуйста, уйдите.              — Я не уйду, пока не пойму! — голос Теодора окреп, в нем зазвучала твердость, рожденная отчаянием. Он видел ее боль, настоящую, глубокую, и это сводило его с ума, потому что он не знал ее причины. — Говори! Обвиняй меня в чем угодно, но дай мне шанс ответить! Клянусь, я не знаю, о чем ты!              Ее взгляд, полный слез и ненависти, вонзился в него.              — О вашей помолвке, Мистер Нотт! — выпалила Гермиона, и слова прозвучали как удар грома в тишине сада. — О вашей стремительной помолвке с мисс Паркинсон! Разве не ее вы почтили своим первым визитом по возвращении в Англию? Разве не ее руку вы просили, пока я… Пока я наивно ждала вашего письма, вашего возвращения домой? — Она икнула от рыдания, но тут же подавила его, выпрямив спину с остатками гордости. — И теперь… Теперь вы здесь. Танцуете со мной и целуете мне руку, будто имеете на это какое-либо право. Не будет ли против ваша новоиспеченная невеста, что вы преследуете другую в саду? Или это тоже часть вашего… Вашего коварного плана?              Теодор Нотт замер, его глаза широко распахнулись. Сначала — полное, оглушающее непонимание. Потом — медленное, как восход солнца над развалинами, осознание. Паркинсон. Помолвка. Сплетни. Он вспомнил безрадостный прием у озера Гринграссов, ее демонстративное бегство при их встрече у калитки, ее избегание его при любых обстоятельствах и этот невыносимо холодный танец… Все обрело чудовищный, искаженный смысл.              Глухой, нервный смешок сорвался с его губ — реакция на абсурдность обвинения, смешанная с ужасом от того, во что это вылилось.              — Гермиона, это… Это не то, что ты думаешь! — Теодор снова шагнул к ней, его порыв был искренним, отчаянным. — Пэнси… Это не… Я должен объяснить! Позволь мне…              Но она уже не слушала. Вид его смеха — пусть и нервного, растерянного — стал для нее последней каплей. Он смеялся над ее болью? Над ее унижением? В ее глазах мелькнула паника, смешанная с окончательным разочарованием.              — Нет! — Она резко отпрянула от него в сторону. — Никаких объяснений! Я уже услышала достаточно сплетен. Видела достаточно вашей… Твоей игры! Оставь меня в покое, Теодор Нотт! Навсегда!              Не дав ему вымолвить ни слова, она резко развернулась и побежала прочь, вглубь темного сада, к боковому выходу с территории Малфоев, где ее, должно быть, уже ждала карета. Ее фигура в золотом растворилась в тени вековых дубов, оставив Теодора стоять в одиночестве у пруда, с комом невысказанных слов в горле и понимание ситуации, выворотившее все внутри.              Он опустился на холодный камень балюстрады, запустив дрожащие пальцы в собственные, уже безнадежно растрепанные волосы. Глухой стон вырвался из его груди.              Идиот. Полный, безнадежный идиот.              Как он мог не предвидеть? Как мог не подумать, что его поспешный, тайный визит к Пэнси, его внезапное молчание и ранний приезд — все это станет пищей для самых ядовитых сплетен? И что эти сплетни достигнут ее ушей раньше, чем он успеет хоть что-то объяснить? Он подставил себя, подставил Пэнси (хотя ее судьба, слава Богу, уже была решена в ее пользу), и самое страшное — разбил сердце единственной женщине, которая когда-либо имела для него значение.       Он представлял их воссоединение тысячу раз — теплым, полным понимания, возможно, даже признаний. А получилось… Это. Ледяная стена, слезы ненависти и обвинение в предательстве, в помолвке с другой.              — Черт возьми, Нотт, — раздался знакомый, слегка запыхавшийся голос из темноты. Драко Малфой вынырнул из-за куста роз, его безупречный фрак слегка помят, а в глазах светилось возбуждение от только что пережитого — объяснения с Джинни и решимости на завтрашний визит к Уизли. Он окинул друга оценивающим взглядом, заметив его сгорбленную позу и руки, сжимающие голову. — Выглядишь так, будто только что проиграл состояние в карты и последнюю рубашку. Ну что там с твоей стеной? Пробил или сам разбил лоб? И где она, кстати, мисс Грейнджер? Рыжая чуть не сожгла меня взглядом, когда я оставил ее у террасы — она рвалась сюда, к тебе, я еле удержал. Даже мои слова про намерение просить благословения завтра у ее родителей померкли после побега ее подруги с бала.              Теодор медленно поднял голову. В его глазах, еще секунду назад полных отчаяния, вдруг вспыхнул странный, неожиданный огонек. Лицо, искаженное мукой, начало мгновенно преображаться. Уголки губ дрогнули, затем поползли вверх, складываясь в широкую, почти безумную улыбку. Теодор вскочил на ноги.              — Малфой! — выдохнул он, и голос его звучал странно — хрипло, но с ликованием. — Ты сказал… Завтра? Ты идешь к Уизли? Просить благословения?              Драко нахмурился, сбитый с толку резкой сменой настроения друга.              — Да, — ответил он осторожно, отряхивая несуществующую пылинку с рукава. — Сразу после завтрака. Рискую головой от отца, но… Черт, это того стоит! Но при чем тут твоя…              Он не успел договорить. Теодор стремительно сомкнул дистанцию и схватил Драко в такие крепкие, порывистые объятия, что у того перехватило дыхание. Он похлопал Малфоя по спине с такой силой, что Драко едва не закашлялся.              — Блестяще! Просто блестяще, Драко! — Теодор отступил на шаг, все еще сияя той же необъяснимой улыбкой, его глаза горели решимостью, совершенно не вяжущейся с только что увиденным отчаянием. — Ты… Ты настоящий друг! Спасибо! Ты не представляешь, как это вовремя!              Драко Малфой стоял, абсолютно ошарашенный от действий Теодора. Он поправил смятый воротник рубашки, его серые глаза с недоумением скользили по лицу друга, пытаясь найти хоть намек на здравый смысл в этой внезапной, бурной благодарности. Он ожидал угрюмости, злости, может, даже пьяного отчаяния. Но явно не ликования.              — Нотт, — произнес он медленно, с неподдельным подозрением, — Ты уверен, что тебя не сбила карета по дороге в сад? Или, может быть, ты надышался этих роз? Ты выглядишь так, будто тебе объявили, что ты наследник короны. А не так, словно тебя только что отвергла дама, в которую ты, судя по всему, влюблен по уши. Что, черт возьми, происходит?              Но Теодор лишь рассмеялся — коротким, нервным, но искренним смехом. Он снова потрепал Драко по плечу, его взгляд уже блуждал куда-то вдаль.              — Все в порядке, Малфой, — сказал он загадочно, тень прежней боли еще мелькала в глубине глаз, но была сметена новой, мощной волной решимости. — Лучше не бывает. Просто… Вовремя. Очень вовремя. Иди к своей рыжей бестии. Завтра — важный день для всех.              Он кивнул Драко, еще раз сияя этой безумной улыбкой, и быстрым шагом направился не к дому Малфоев, а по темной аллее, ведущей к конюшням. Драко Малфой остался стоять у пруда, глядя вслед удаляющейся фигуре друга, все еще не понимая, что только что произошло. Он покачал головой, легкая усмешка тронула его губы.              — Совершенно точно сошел с ума, — пробормотал себе под нос, поправляя запонку. — Но, по крайней мере, в хорошем расположении духа. Надеюсь, это продлится до моего завтрашнего визита к Уизли. Мне и своих сюрпризов хватит.              Он глубоко вздохнул, в последний раз окинув взглядом темный сад, где разворачивались столь разные драмы этого вечера, и направился обратно к свету, музыке и сияющим глазам его будущей супруги.                                           …                     Солнечный свет, пробивавшийся сквозь высокие окна гостиной поместья Грейнджеров, казался Гермионе особенно назойливым в этот день. Он падал на изысканный фарфоровый сервиз с нежными цветами вишни, на серебряные ложки, на скатерть из тончайшего льна — и на самоуверенное лицо Кормака Маклаггена, расположившегося напротив нее в удобном кресле.              — …и скакуна этого, чистокровного арабца, заполучил почти за бесценок, — вещал Кормак, отхлебывая чай с таким видом, будто это был эликсир его собственного приготовления. Он поправил галстук цвета запекшейся крови. — Старик Фоули просто не понимал, что держит в своих владениях! А я понял сразу. Теперь это жемчужина моей конюшни, мисс Грейнджер. Победитель прошлогодних скачек, между прочим. Хотя, конечно, — он снисходительно усмехнулся, — Без искусного наездника даже лучший конь будет просто ничем.              Гермиона машинально кивнула, поднося к губам свою чашку. Аромат бергамота, обычно успокаивающий ее в тяжелые дни, сегодня казался приторным. Ее мысли были далеко от этих смотрин — в тенистом саду поместья Малфоев, где лунный свет выхватывал из тьмы растерянное лицо Теодора, его нервный смех в ответ на ее обвинения.               «Невеста».              Слово жгло изнутри, как раскаленный уголь. Как она могла быть такой слепой? Такой доверчивой? Горечь подступала к горлу, смешиваясь с отвращением к самой себе за эти предательские слезы в саду и за то, что сейчас она вынуждена терпеть общество Маклаггена.       Ей нужно было научиться жить без Теодора Нотта. Без его острого ума, без его споров, которые затягивались далеко за полночь, без того особенного света в его глазах, когда он смотрел на нее… Стоп. Она резко отпила чаю, почти обжигаясь. Нет больше этого света. Есть только без эмоциональная пустота и необходимость сохранить достоинство. Хотя бы перед родителями. Хотя бы перед этим хвастливым Маклаггеном.              — …и на охоте в Шотландии прошлой осенью, — продолжал между тем Кормак, явно довольный собственным красноречием и, как ему казалось, вниманием слушательницы, — Я взял оленя с таким размахом рогов, что даже лорд Блэк похвалил мою меткость! Прямо сказал: «Маклагген, вы — настоящий джентльмен-спортсмен!» Представьте себе эту честь!              Дверь в гостиную бесшумно приоткрылась. Вошла Элси, ее служанка, с почтительным, но слегка растерянным видом. Она сделала небольшой реверанс.              — Прошу прощения за беспокойство, сэр, мэм, мисс, — ее голос дрогнул в напряжении, сзади нее стояла мужская фигура. — Мистер и миссис Грейнджер, Мисс Гермиона… Прибыл… То есть, добавился на смотрины… Мистер Теодор Нотт.              Тишина, воцарившаяся в гостиной, была оглушительной. Чашка в руке Гермионы задрожала так сильно, что чай расплескался на блюдце, оставив темное пятно на белоснежной скатерти. Весь воздух словно вытянуло из комнаты. Она не дышала, уставившись на служанку широкими, полными шока и нарастающего гнева глазами.              Он сейчас здесь? После всего того, что сделал?!              Первыми пришли в себя мистер и миссис Грейнджер. На лицах родителей Гермионы расцвели теплые, искренние улыбки, почти умиления. Гермиона даже не была удивлена, ведь ее родители все годы словно были сами влюблены в Теодора Нотта с его галантностью и учтивостью к каждому в ее семье. За столько лет он им стал будто вторым ребенком до такой степени, что они готовы были в любой момент выделить ему отдельное крыло поместья, только чтоб Теодор почаще навещал их.              — Теодор! — воскликнула миссис Грейнджер, поспешно вставая с дивана. Ее карие глаза засияли от восторга. — Какая приятная неожиданность! Мы как раз чайку попиваем. Проходи, проходи, милый!              — Да, да, заходи, Теодор, — подхватил мистер Грейнджер, тоже поднимаясь с места, его обычно спокойное лицо озарилось радостью. — Добро пожаловать! Мы уже начали думать, что ты вовсе забыл дорогу к соседям после своих европейских странствий.              В дверях стоял он. Теодор Нотт. Он был слегка растрепан, как будто спешил, на щеке — едва заметная царапина (возможно, от ветки в саду Малфоев накануне?), но держался с подчеркнутой собранностью. Его глаза мгновенно нашли напряженную Гермиону, задержались на ее мертвенно-бледном лице, на ее глазах, полных немого обвинения и гнева. В его собственном взгляде читалась тревога, надежда и решимость.              Прежде чем он успел произнести приветствие, Гермиона вскочила на ноги. Ее голос прозвучал резко, перекрывая какие-либо любезные интонации и звеня от едва сдерживаемых эмоций.              — Нет! — Она почти крикнула, указывая рукой в сторону Теодора, словно отгоняя злого духа. Родители замерли, улыбки застыли на их лицах. Маклагген удивленно поднял брови от такого вопиющего поведения девушки. — Он не может быть здесь! — продолжила Гермиона, ее грудь высоко вздымалась от тяжелого дыхания. — У него… У него уже есть невеста! Пэнси Паркинсон! Он ведь обручен, ему здесь не место!              Слова повисли в воздухе. Мистер и миссис Грейнджер медленно переглянулись между собой. Неожиданно, на лице миссис Грейнджер появилось не осуждение, которого так ждала Гермиона, а сочувствие, перетекающим в некое понимание. Ее матушка мягко покачала головой.              — Пэнси Паркинсон, милая? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала нотка искреннего изумления. — Но… Разве ты не слышала? Весь Лондон только и говорит об этом. Мисс Паркинсон… Она тайно обвенчалась с мистером Гарри Поттером прошлой ночью! И тут же сбежала с ним из поместья родителей. Говорят, мистер Поттер увез ее куда-то на север, подальше от гнева отца. — Миссис Грейнджер взглянула на Теодора, и в ее взгляде мелькнула мягкость. — Так что, если мистер Нотт и был как-то замешан в этой истории… — она сделала многозначительную паузу, — то уж точно не в роли жениха, дорогая моя. Не в этой роли.              Гермиона мгновенно замерла с полуоткрытым ртом от шока. Она медленно перевела взгляд с матери на отца, ища подтверждения и от него. Мистер Грейнджер же серьезно кивнул.              — Да, Гермиона. Новость пришла с утренней почтой. Леди Лонгботтом писала твоей матери. Скандал грандиозный, но… Довольно романтичный, надо признать. Мистер Поттер, кажется, не из тех, кто отступает при трудностях.              Гермиона стояла, словно громом пораженная. Она смотрела то на родителей, то на Теодора, который не сводил с нее глаз, его лицо было напряженным, ожидающим ее реакции. Ее разум отказывался понимать. Пэнси сбежала? С Поттером? А Теодор… Он не жених? Но тогда… Зачем он приходил к Паркинсонам? Зачем молчал? Почему не объяснил ей ничего за все эти дни после возвращения домой? В голове крутились обрывки сплетен, его нервный смех, ее собственные горькие слезы.              Стыд, облегчение, новая волна гнева от непонимания — все смешалось в один клубок.              Маклагген, до этого наблюдавший сцену с нарочито отстраненным видом истинного джентльмена, слегка кашлянул.              — Кажется, здесь требуется личный разговор? — произнес он с напускным тактом, поднимаясь с кресла. — Я, пожалуй, не стану мешать…              Мистер и миссис Грейнджер мгновенно уловили спасительную возможность. Мистер Грейнджер твердо положил руку на плечо Кормаку.              — Совершенно верно, мистер Маклагген. Простите за этот… Семейный момент. Позвольте, мы покажем вам новую породу роз, которую Гермиона вывела в оранжерее. Потрясающий аромат! — Он уже вел слегка озадаченного Маклаггена к двери.              Миссис Грейнджер на мгновение задержалась, бросив многозначительный, полный надежды и предостережения взгляд на дочь и на Теодора.              — Мы… Оставим вас наедине поговорить, но ненадолго, — мягко сказала она и вышла, тихо прикрыв за собой дверь.              Тишина, наступившая после их ухода, была густой и звенящей. Гермиона стояла, не двигаясь и смотря в окно. Она чувствовала его присутствие, его взгляд, пристальный и ждущий. Он подошел ближе, осторожно, как к пугливому животному. Остановился в шаге от нее.              — Гермиона… — его голос был низким, хрипловатым от напряжения. — Пожалуйста, посмотри на меня.              Она медленно, с трудом повернула голову. Ее карие глаза, еще недавно полные льда, теперь сияли влагой непролитых слез и требовали ответов.              — Объясни, — прошептала она. — Объясни мне все с самого начала.              Теодор Нотт глубоко вдохнул.              — Пэнси пришла ко мне в Гейдельберг месяц назад. Она была в полном отчаянии. Ее отец узнал о ее чувствах к Гарри. — Теодор слегка поморщился, — Мистер Паркинсон был непреклонен. Он нашел ей жениха, тот был старым, богатым, влиятельным… И просто отвратительным. Свадьба должна была состояться через пару дней после моего планируемого возвращения. — Он сделал паузу, глядя ей прямо в глаза. — Она умоляла о помощи, просила отвлечь внимание отца и сыграть роль заинтересованного претендента, что позволило бы ей и Гарри подготовить побег от ничего не подозревающего отца. Я… — он сжал кулаки, — Я не мог отказать им. Она моя подруга раннего детства, да и Поттера я знаю неплохо. Я бросил все дела в Европе и приехал на две недели раньше. Пришел к Паркинсонам первым делом, как только ступил на английскую землю, чтобы не терять времени зря. Играл роль и старался выглядеть достаточно заинтересованным, чтобы отец Пэнси засомневался и отложил решение о браке со стариком. Я даже и подумать не мог, что до Суррея дойдет новость о моем визите в Лондоне! Но… — Он горько усмехнулся и опустил постыдно голову. — Сплетни оказались быстрее и страшнее. Я не учел, как это… Как это будет выглядеть со стороны. И как это ранит тебя. Прости меня! Прости за эту глупую, нелепую тайну… — Теодор умолк, не в силах продолжать это. Боль и раскаяние читались в каждой черте его лица.              Он шагнул еще ближе, сократив дистанцию до минимума. Его руки слегка приподнялись, словно желая обнять ее, но не смея.              — Я приходил к Паркинсонам только ради отсрочки ее свадьбы с нелюбимым человеком. Ради того, чтобы дать шанс двум влюбленным. Никакой помолвки не было. И не могло даже быть с кем-то другим. — Его голос стал тише, но тверже, проникновеннее. — Потому что все эти годы, Гермиона… Все письма из Европы, все споры, все мысли о доме… Это всегда было о тебе. Только о тебе. Ты захватила мой разум и сердце так давно, что я уже и не помню, когда это началось. Возможно, с той самой первой встречи, когда ты, вся осыпанная в веснушках и растрепанных кудряшках, засыпала меня вопросами о звёздах, а я, такой важный десятилетний дурак, пытался тебе отвечать, словно был экспертом в данной области. — В его глазах вспыхнула та самая искра, которую она боялась вспоминать, когда пыталась заставить свое девичье сердце возненавидеть его за предательство. — Я вижу свое будущее только с тобой, Гермиона. Только рядом с твоим острым умом, твоей язвительностью, твоей страстью к знаниям и твоим упрямством. — Он позволил себе слабую улыбку. — Если, конечно… — голос его дрогнул, — Если это взаимно? Или… — Теодор отвел взгляд, вдруг показавшись уязвимым самому себе, — Или мне стоит наконец перестать быть наивным дураком, верить в чудеса и оставить тебя в покое? Потому что видеть твою боль из-за моей глупости… Это просто невыносимо.              Она смотрела на него. На его лицо, измученное бессонницей и тревогой, но такое до боли родное. На его глаза, полные искренней боли, любви и надежды, что все ледяные стены внутри нее рухнули разом. Все обиды и недопонимания растворились перед этим признанием. Годы тайной любви, месяцы томного ожидания писем, дни глупой обиды — все это вылилось в один стремительный порыв.              Гермиона бросилась вперед. Ее руки обвили его шею, пальцы вцепились в ткань его сюртука. Она приподнялась на цыпочки и прижала свои губы к его губам. Это был не нежный, вопрошающий поцелуй. Это был поцелуй, в котором слились все невысказанные слова, вся боль, все облегчение и вся накопившаяся за долгие годы любовь.              Она отпрянула так же быстро, как и бросилась вперед. Глаза ее сияли слезами, но теперь это были слезы счастья, а щеки пылали румянцем. Теодор стоял ошеломленный, его губы еще хранили тепло ее прикосновения, глаза были широко распахнуты от неожиданности и восторга.              — Г-Гермиона?.. — он пробормотал, не веря случившемуся. Его руки нерешительно обвили ее талию. — Это… Это значит «да»? Ты…?              Гермиона смотрела на него, и на ее губах расцвела та самая, знакомая ему с детства, чуть насмешливая, бесконечно дорогая улыбка. Улыбка, в которой теперь не было ни капли льда, только тепло, облегчение и безмерная нежность.              — Это значит, что ты — идиот, Теодор Нотт, — прошептала она, и в ее голосе звенели слезы и смех. — Совершеннейший, безнадежный идиот.              Дверь в гостиную тихо приоткрылась. На пороге стояли мистер и миссис Грейнджер, а за их спинами — слегка недоумевающий Маклагген. Они замерли, увидев дочь в объятиях Теодора, их близость, ее сияющие, влажные глаза и его ошеломленное, счастливое лицо.              Теодор не отпустил Гермиону. Он лишь чуть развернулся, держа ее за талию, и встретил взгляд ее родителей. На его лице появилось выражение глубокого уважения, решимости и неподдельного счастья.              — Мистер Грейнджер, миссис Грейнджер, — его голос звучал четко и ясно, наполняя тишину комнаты. — Я всегда мечтал сказать вам это, хотя и представлял данную сцену при… Несколько иных обстоятельствах. — Он почувствовал, как Гермиона слегка сжала его предплечье. — Я прошу вашего благословения. Я хочу жениться на вашей дочери! С вашего позволения, конечно же.