Звезды, как знак прощения

      Сначала было дело о маньяке в полицейской форме, убивающем девушек в квартирах. Потом, во время этого дела, было ранение. Простреленное легкое. А потом многочасовая борьба за жизнь на операционном столе. Врачи в больнице тогда еще удивлялись, как успели довезти, как он выжил вообще с такой-то потерей крови. Сам Рома правда об этом узнал уже потом, со слов Стаса. Но это не столь важно сейчас. Потом, когда Шилов только-только отошел от наркоза, он сбежал. Сбежал из больницы, чтобы наказать преступника, убившего девушку, которую Роман любил, убившего также и с десяток других девушек. После – почти задержание, убийство Пайгалика Айдаром и…              – Всё, мужики, батарейки садятся. – Потеря сознания прямо там, на лестнице, в каком-то обшарпанном подъезде, почти на руках у своих лучших друзей, коллег, можно сказать, братьев. Отсюда и началась эта история.              Он чувствовал, как Жека и Стас мельтешат перед ним, как Стас держит его голову, как Жека пытается докричаться до него, но только первые секунд 5, может 10. Эти секунды длились для него, как вся жизнь, настолько замедлившимся казалось время. Он чувствовал, как боль волнами распространяется по всему телу, чувствовал, что центр этой невыносимой боли где-то в груди. Ему казалось, что в легких с неимоверной скоростью разрастается огромная черная дыра, которая засасывает его в темноту, которая медленно, но верно забирает из него жизнь. Самое противное для него было то, что сил сопротивляться ей не было, были противны собственная покорность и беспомощность. С каждой секундой Ромино сознание ускользало, заставляя друзей беспокоиться всё больше.              Стаса накрыла паника. Он не знал, что делать, не знал, видно ли его состояние, всё, что он мог, это держать трясущимися руками практически у себя на коленях своего умирающего лучшего друга. В том, что Рома может сейчас здесь умереть, Стас почему-то не сомневался, хотя в иных случаях всегда было наоборот, да и врач заверял, что опасности нет. Доказательством его мрачным мыслям вполне здраво служила кровь, проступившая через свитер, несмотря на бинты. Это значило, что тщательно наложенные аккуратные недавно швы разошлись. В свою очередь, это означало, что времени с каждой секундой всё меньше и меньше. Сквозь резко появившийся шум в ушах, Скрябин слышал, как то ли Паша Арнаутов, то ли Леня вызвал скорую, было непонятно, да и не особо важно. Джексон всё это время сидел рядом, пытался тормошить Ромку, звал его, а у Стаса дар речи пропал. Он не то что говорить, он вообще никаких звуков не мог произнести. Слишком страшно было потерять еще и Ромку. Слишком страшно. Голова Ромы уже как несколько минут лежала на его коленях, сам он сидел в неудобной позе в пыли, на полу старой обшарпанной и повидавшей многое парадной прямо под дверью квартиры Паши, Жека всё еще был также рядом, и все еще пытался дозваться до Ромы. С каждым разом всё тише и тише, словно теряя надежду. А крови становилось постепенно всё больше и больше, она словно совершенно не планировала останавливаться. А скорая всё не ехала. Всё больше и больше становился ком в горле, который при всем желании невозможно было сглотнуть. Скрябин поднял глаза на Джексона и понял: у того такая же проблема. Стас никогда не видел такого ярко выраженного страха в глазах друга. И, честно говоря, вовсе не хотел бы его видеть, если для этого нужно было пострадать Ромке. Их Ромке Шилову, везунчику, слишком часто попадавшему на дорогу, ведущую на свидание со смертью и так обычно ловко уворачивавшемуся от нее. Стас готов был молиться, лишь бы Шилов снова смог выкарабкаться.              Паша и Леня в это время, решив, что у Ромы достаточная опека, потихоньку занялись покойным маньяком и заодно Сашей, которую пришлось успокаивать. Помимо скорой, вызвали оперативную группу и стали ждать, сидя на лестничных ступенях.              Время, казалось, тянулось неумолимо долго. Всем находящимся в этом месте казалось, что прошло уже не меньше часа, однако здравый смысл подсказывал, что прошло только около пятнадцати минут. За эти чертовы пятнадцать минут чего только не надумали себе оперативники. Жека, кажется, постепенно терял и без того слабую и весьма наивную надежду услышать ответ от Ромы хоть когда-нибудь и теперь молча сидел, положив руку на плечо все это время безмолвно глядящего на Рому своими безумно печальными глазами Стаса. Крови становилось всё больше, она пропитала свитер уже насквозь, запачкала руки Стасу и немного Жеке, но мысли об этом как-то отходили на второй план. Сейчас главное было, чтобы Рома выжил. Сейчас плевать, сколько времени и сил уйдет на восстановление, плевать, сможет ли Шилов вернуться к работе, главное , чтобы он выжил. И Стас, и Джексон, и, наверняка, другие ребята из их отдела, да и из Арнаутовского всегда будут рядом, если самому Роме будет тяжело. Лишь бы выкарабкался сейчас из этой бездонной ямы, лишь бы вновь увернулся от треклятой старухи Смерти…              Скорая прибыла спустя ровно двадцать минут после вызова. Первым делом, конечно, отправили в больницу Шилова. Едва дышащего, с еле-еле прощупывающимся пульсом, с огромной потерей крови, но живого. Но после начался ад. Самый страшный день, а затем самая страшная ночь в жизни друзей Ромы. Самое страшное время ожидания, когда от тебя ничего не зависит и ты выступаешь лишь в роли наблюдателя. И если Джексон остался на месте разбираться с покойником вместе с Пашей и Леней, то Скрябин поехал с Шиловым в больницу.              В машине произошла остановка. То, чего Стас так боялся. В тот момент, когда прибор вдруг истошно запищал и показал ровную линию, Скрябин был готов упасть на колени, молить Бога, чтобы все это было неправдой, рыдать, но всё, что он мог – это тихо отпустить руку, которую держал до этого и неверящим, умоляющим взглядом смотреть на врачей и на прибор. Врачи в машине резко подорвались и, как казалось Стасу, очень долго пытались запустить сердце Шилова Романа Георгиевича вновь. На деле прошло не так много времени, прежде чем линия вновь начала искривляться, а звук стал прерывистым. Глаза Скрябина застилала пелена слез, он не видел практически ничего и будто забыл, что значит дышать. Он знал, что расслабляться еще рано, но он точно знал, что в данную секунду его друг всё ещё жив, а значит, надежда будет жить в нем до самой последней секунды.              Когда скорая доехала до больницы, как долго в целом продолжалась эта поездка от той чертовой парадной бог знает где до медицинского учреждения и как сам Стас добрался до зала ожидания, он не вспомнит, хоть на расстрел ведите. Всё, что Стас помнит, это мелькающие противно белые халаты перед глазами, сочувствующие взгляды проходящих мимо медсестёр и долгие, бесконечно долгие минуты, нет, часы ожидания. Несколько стаканчиков отвратного кофе из автомата, собственные трясущиеся руки, до сих пор не отмытые от крови и собственные слезы безысходности, страха, долгого, бесконечного напряжения и беспокойства.              Стас знал, что эта борьба будет сложной. Он знал, что эта борьба будет долгой. И он также прекрасно осознавал, что будет больно. Вне зависимости от конечного итога, будет больно какое-то время. Сидя на больничной лавке, согнувшись в три погибели и уже час или два бездумно пялясь на часы в конце коридора, Скрябин внезапно вспомнил, как в прошлом году винил Рому в смерти Сереги, хотя и искренне и отважно защищал того ото всех, кто хоть слово плохое сказал в его сторону. Вспомнил, как винил Ромку в том, что тот не предусмотрел возможности взрыва собственной машины, вспомнил, как смотрели друг на друга побитыми собаками, как крыша тогда уже совсем ехала от горя и потери, и сердце резко заныло в груди. Глаза в очередной раз за вечер наполнились глупыми слезами, а ком, так и не уходивший из горла, стал только больше и противнее, хотелось истерически смеяться и выстрелить самому себе в голову от стыда. Лишь сейчас, в больнице, где за дверью идет война за жизнь его лучшего друга, Скрябин осознал, сколь глупы были его обвинения. И он непременно собирался нормально извиниться, когда тот очнется, а не как тогда, когда сказал только, что крыша поехала уже.              А еще, сидя здесь, Скрябин вдруг понял, что в первый раз, когда Роме вытаскивали пулю из легкого, было необъяснимо легче сидеть в ожидании. Может, из-за того, что думали в этот момент параллельно о деле, незавершенном на тот момент, может из-за того, что курил всё то время, несмотря на запрет врачей, а может просто из-за того, что тогда был не один, еще, может, потому что тогда Стас не видел собственными глазами ровную линию на пульсоксиметре в машине скорой. А возможно, все это и вовсе бред, и мозг Стаса просто-напросто удалил ранящие воспоминания или чуть-чуть смягчил их, но сейчас явно есть о чем подумать. А еще в тот раз с Ромой осталась Наташа. В этот раз, Стас не позволит. Конечно, Роме в этот раз некуда бежать, ведь, отчасти, преступник наказан, ну, или, попросту мертв, но кто этого Шилова с шилом в одном месте знает. Нет, в этот раз Стас либо останется сам, либо отдаст инициативу разве что Джексону.              И вот, подобные бессмысленные, ни с чем не связанные потоки мыслей время от времени перебивавшиеся чем-то вроде: «А что, если он не сможет, что тогда?» – резко прерываемые: «Нет, это же Ромка, он точно сможет» – шли долгие два часа с момента начала операции. После приехали Жека, Наташа и, как ни странно, Катя Хмелева. Девочки первым делом, увидев Скрябина, отправили его отмываться от уже засохшей крови, скатывающимися шариками отваливающейся от рук, хотя бы в больничный туалет, не говоря уже о том, что изначально они и вовсе намеревались отправить того домой.              После сидели уже вчетвером, все с бледными лицами и испуганными глазами, храбриться было не перед кем. Изредка перекидывались какими-то поддерживающими фразами и риторическими на самом-то деле вопросами по типу:              – Он же выкарабкается?              – Конечно, это же Ромка! Мы еще повоюем!              Чуть улыбались в такие моменты, но улыбка столь же быстро, как и появлялась, сходила на нет. Так прошли еще полтора часа ожидания. И вот, пошел уже пятый час этой бесконечной борьбы. Пятый час безысходности, мнимого ожидания, надежды и веры в лучшее, несмотря ни на что. Наташа, наблюдавшая за ребятами последние полчаса, переводя взгляд с одного на другого и обратно, пару минут назад куда-то отошла, остальные сидели в безмолвии последние минут двадцать точно.              – Почему же так долго то? – со вздохом, тихо, будто бы самой себе, задала вопрос Хмелева, разрезав тишину больничного коридора. Стас не знал, сможет ли сейчас спокойно рассказать ребятам обо всем, но знал, что должен держаться.              – Врачи что-то в машине постоянно говорили о большой потере крови, об истощенности организма, о разошедшихся швах и что-то еще вроде о том, что кровь легкие начала заливать, что сосуды повреждены были еще тогда, в первый раз, а сейчас всё еще хуже… – так как Наташи рядом не было, а Катя и так знала многое, то Стас не боялся говорить то , что слышал, а вернее помнил из машины скорой. Со стороны послышалось два прерывистых одновременных вздоха и Стас сомневался, стоит ли продолжать, но:              – Мне кажется, или ты что-то еще недосказал – Но Жека точно знал, что что-то должно было быть и дальше, поэтому Скрябин рассказал до конца.              – В машине была остановка. – Стас закрыл лицо руками и попытался растереть его, чтобы унять непрошеные слезы, начавшие скапливаться в уголках его глаз – Это было невероятно страшно, вы даже не представляете. Ромка – он же… – голос внезапно стал хриплым, дыхание прерывистым, и Стас почувствовал, как его обняли.              – Можешь не продолжать. Он не только твой лучший друг. – прошептала срывающимся на слезы голосом Катя. Несмотря на то, что познакомились они с Шиловым совсем недавно, он уже стал для нее другом. Было трудно представить, каково сейчас мальчикам, знавшим его очень давно. Жека не сказал ни слова. Жека пытался держаться. Ведь он же Джексон, его до сих пор в Кандагаре боятся. А Ромео выкарабкается, это сто процентов из ста. Долго ребята так не просидели. Четко по окончании этого разговора из-за дверей, над которыми была красиво светящаяся табличка «операционная», вышел врач. Синхронный подскок на ноги хирурга ничуть не удивил и, не дожидаясь вопроса, он стал на него отвечать.              – Друг ваш жив, а это на данном этапе главное. Состояние тяжелое, но стабильное, большая кровопотеря и совсем недавняя операция сыграли свою роль. Сейчас мы остановили кровотечения, переделали швы, сделали переливание крови, в целом, стабилизировали его состояние как смогли. Никаких прогнозов пока вам дать не могу. На столе произошла остановка, завели. – Стас, казалось, побледнел еще больше, чем до этого – Сейчас самое главное, чтобы он смог отойти от наркоза, операцию он уже пережил. Остальное уже потом. Теперь все зависит только от него одного. Вы можете его увидеть, но недолго. Если кто-то останется в реанимационной палате на ночь, заранее предупредить, в ином случае, найдем сиделку.              – Спасибо, доктор. – Послышалось от Жени и Стаса одновременно. Катя, все пытавшаяся удержать слезы, не могла произнести ни слова.              – И да, я останусь на ночь, спасибо еще раз. – сказал уже только Стас.              Примерно в эту же секунду вернулась Наташа и всех четверых врач отвел к реанимационной палате. Наташа рвалась вновь остаться с Романом Георгиевичем, но ей в такой привилегии отказали и отправили домой. Так, остались вновь втроем.              В палате мерзко пахло медикаментами и антисептиком. Мерное пищание пульсоксиметра и аппарат искусственного дыхания были единственными источниками звуков в реанимации. Люди же, находившиеся в палате, дышали едва слышно, будто боясь спугнуть кого-то. Рома во всех этих бинтах, датчиках, обмотанный кучей проводов, выглядел странно беспомощно и слишком необычно. Он выглядел так, как не должен был, выглядел беззащитным. Но вместе с тем невероятно сильным человеком пережившим страшное ранение. И все трое друзей Ромы знали, что ком в горле возможно будет полностью сглотнуть лишь когда Шилов очнется, лишь когда будет сам дышать и когда улыбнется им и отмахнется от всего произошедшего, словно то был страшный сон, но все равно, глядя на него сейчас, живого, становилось чуточку легче. Сейчас им остается лишь ждать. Вновь бесконечно долгое ожидание с шансами 50/50.              И так, спустя недолгое время, Скрябин Станислав Александрович остался один на один с реанимационной палатой, в которой с простреленным легким и огромной потерей крови, обмотанный кучей проводов и датчиков лежал его лучший друг, его названный брат – Роман Георгиевич Шилов. И всё, что Стас сейчас мог – это ждать. Здесь у него была заботливо привезенная дежурной медсестрой раскладушка и именно ее он подвинул ближе к Ромкиной кровати и решил чуть-чуть посидеть рядом с ним.              Только сейчас Скрябин осознал, как он в самом деле устал. Долгие часы ожидания в больнице, самые страшные минуты в этой чертовой парадной, еще и эта Ромкина фраза, которая сейчас всплыла в его голове и, он уверен, будет теперь сниться ему в кошмарах, остановка в машине, которую он, кажется, пережил вместе с Ромой, и лишь теперь, спустя всё это долгое время Стас может вновь держать друга за руку. И пусть впереди трудный путь, но Скрябин верит. Верит в Рому и в его силы. Верит в то, что Рома сможет выбраться. Верит, что если сейчас он закроет глаза, то откроет их из-за того, что Ромка, вышедший из наркоза едва заметно сожмет его пальцы своими. И тогда, Стас верит, они пройдут через все на свете. Тогда Стас сможет извиниться перед Ромой, тогда из его глаз наконец-то пойдут слезы счастья, а противный ком уйдет из горла. И сейчас, незаметно для самого себя засыпая рядом со своим лучшим другом, лежащим в реанимации, Стас верит, что все обязательно будет хорошо. И, засыпая, Стас едва заметно улыбается.        ***       Стас давно уже не верил в чудеса. Наверное, лет с девяти, когда разрушилась его последняя вера в чудо по имени Дед Мороз. С тех пор Стас всему пытался найти логическое объяснение, и у него вполне успешно, в основном, это получалось. Но сейчас, проснувшись спустя несколько часов в реанимационной палате держа за руку Шилова, Скрябин действительно поверил в то, что чудо может случиться.              Как он заснул, Стас не помнил. Помнил лишь, что верил, мол, проснется, когда пальцы вышедшего из-под наркоза друга едва заметно сожмут его собственные. Но когда это произошло в самом деле, сначала Скрябин подумал, что это его смертельно уставший за последние сутки мозг подкидывает всякого рода галлюцинации. Стас несмело разлепил сонные глаза, боясь, что наваждение исчезнет вместе с уже ускользающим сном, но, подняв глаза, наткнулся на столь до боли знакомый взгляд, что в который раз за эти несколько дней потерял дар речи. На него смотрел Рома. Его лучший друг, брат, смотрел на него из-под полуприкрытых глаз своим уставшим, печальным и в то же время беспокойным и таким родным взглядом, что слезы радости начали собираться в уголках глаз Скрябина и он против собственной воли улыбнулся Шилову. Ромку хотелось обнимать, ругать, плакать ему в плечо какой же он придурок, но пока все представленное было вне досягаемости, да и сам Рома наверное не понял бы подобного поведения. Стас резко вскочил на ноги, не замечая боли в спине от неудобной позы, в которой уснул, и вышел из палаты, чтобы найти врача.              Вскоре врач, осмотрев своего пациента, отключив аппарат искусственного дыхания и дав несколько рекомендаций на ближайшие несколько часов, уже собирался уйти, когда Скрябин задал вопрос, сколько успело пройти времени. Оказалось, что прошли приличные одиннадцать часов с конца операции. После хирург оставил друзей наедине.              Скрябин одновременно улыбался, почти смеялся, и плакал, сидя рядом с больничной койкой Ромы. Как только врач ушел, слезы хлынули из глаз. Это были слезы радости, слезы облегчения, слезы, вызванные их очередной маленькой победой над старухой Смертью. Стас опустил голову на кровать к самой руке Шилова и почти бессвязно стал шептать:              – Боже, Рома, какой же ты придурок, боже, дурак… Слава богу, ты жив, Ромка, боже, зачем было сбегать, придурок, я так испугался – Стас почувствовал, как Рома слабо сжал волосы у него на голове и поднял сильно красные глаза на друга.              – Так… – голос Ромы хрипел, было видно, что Шилову трудно было говорить, но тот не оставлял попытки закончить фразу – так было правильно, так было… – закашлялся и попытался от боли инстинктивно схватиться за грудь, но остановил себя от этого, понимая, что это принесет еще большую боль, а после продолжил спустя несколько секунд прерывистых сиплых вдохов – так было нужно…              – Всё, молчи, я тебя прошу. Ты жив – это главное. В этот раз надеюсь не побежишь? – и, увидев едва заметное отрицательное мотание головой из стороны в сторону, Стас ухмыльнулся. Теперь всё точно будет так, как нужно, даже если всё будет наоборот. – и, да, Ром, я должен извиниться перед тобой, прежде чем позвоню нашим, нормально извиниться, а не как тогда. – пациент хотел было перебить, но Скрябин пресек все его попытки. – Нет, ты послушай. Я кидался в твою сторону глупыми обвинениями, пусть и безмолвными из-за смерти Сереги, но я знаю, ты всё понимал прекрасно. А сегодня, или, точнее в последние пару дней, когда я вдруг понял, что могу потерять еще и тебя, да еще и на такой ноте, я испугался. По-настоящему испугался, что больше никогда не смогу работать с тобой, что мы больше не выпьем всем отделом по какому-нибудь очень важному поводу, что никогда больше не смогу обнять тебя и посмеяться над какой-нибудь глупостью. Ром, я кидался глупыми обвинениями и прошу теперь меня за это простить, хотя и прошел уже почти год. Я, правда, не считаю и никогда не считал тебя виноватым в том взрыве. – все это время смотревший в сторону Стас перевел взгляд обратно на Рому и успел заметить лишь одиноко пробежавшую слезу, прежде чем тот попытался максимально, насколько это вообще было возможно, отвернуться, и прохрипел:              – Тебе не за что извиняться. Я в самом деле виноват. И вину эту не смыть никакой кровью. А тебя я простил еще тогда, в кабинете, когда… – пауза на попытку отдышаться и все та же, никак не уходящая хрипота. Он говорил через боль, но досказать надо было, хотя он был уверен, что друг всё уже понял – когда про Джексона рассказал.              Скрябин вздохнул, понимая, что Шилова ему не переубедить, он упрямый как осел, поэтому он лишь молча опустил взгляд на их вновь сцепленные руки и задумался на несколько мгновений о том, какова степень Шиловского доверия, которая ему дарована, а еще через минуту, проведенную в тишине, нарушаемой лишь мерным писком медицинских приборов, достал телефон и решился набрать Джексону. Роман молча наблюдал за действиями друга и, не собираясь вмешиваться, думал.              Рома не знал, чем вызвана такая необычно яркая для Стаса реакция на его пробуждение, несмотря на то, что у друга была самая тонкая и ранимая душа в их команде, Скрябин никогда не был особенно эмоциональным. Он в целом удивился, когда только-только очнулся и почувствовал, что рядом кто-то есть, а вернее этот кто-то держит его за руку и, очевидно, сидит в весьма неудобной позе, уткнувшись головой похоже в одеяло, которым он был укрыт. В первые секунды две он подумал, что это снова может быть Наташа, но потом, подумав, что рука, как минимум, мужская и открыв едва поддающиеся глаза и обнаружив рядом с собой Скрябина, Шилов слабо выдохнул и немного сжал руку друга в своей, случайно того разбудив. Шилов не знал, что с ним происходило и сколько времени прошло с его последнего осознанного воспоминания, как он сам скатился на стене в старой, повидавшей жизнь парадной и как друзья отчаянно пытались дозваться его, но, по ощущениям, времени прошло достаточно. Может быть, Рома даже выпытает у Стаса рассказ о том, что произошло.              Совершенно по-другому теперь ощущалась его жизнь. Еще несколько дней назад, Роман Георгиевич видел смысл в каждом новом дне, видел смысл каждое утро вставать и идти на работу, даже если этот самый смысл жил уже не с ним, жил своей жизнью и ателье, закончил новую коллекцию и собирался везти ее в Германию. Шилов все еще любил Юлю, несмотря на их расставание. А теперь ее нет. Просто не успел, не справился, не смог защитить самое дорогое в своей жизни, не спас собственную любовь, пусть она и не любила его больше, и даже не смог полноценно за нее отомстить. Было ли теперь хоть сколько-нибудь важно его существование? Нисколько. Его существование как человека теперь было гораздо менее важным, чем его существование как сотрудника органов внутренних дел. Роме казалось, что сам он умер еще тогда, когда Пайгалик прострелил ему легкое. Сейчас, лежа здесь, на этой больничной койке ему больше всего хотелось умереть самому, лишь бы Юля осталась жива. Стас ужаснулся бы этой мысли, озвучь Шилов ее вслух.              Однако, в сущности, Рома был реалистом. Он с ранних лет усвоил, что любовь – это больно, будь то любовь к родителям или к противоположному полу. Обязательно будет больно. Вот и сейчас, очередное тому доказательство – гибель близкого человека, приносящая невыносимую боль в груди. Отвратительная параллель – боль в груди от смерти другого человека и боль от пули, пробившей легкое.              Единственный вывод, который он мог из всего этого сделать, что ему попросту нельзя любить кого-то. Каждый, кого он любит в своей жизни, по сути всегда находится под прицелом, всегда в опасности. И увы, далеко не всех Рома может защитить. Как показывает опыт, практически никого. Шилов и вправду уже долгое время считал себя дерьмовым командиром, другом, да и человеком в общем-то тоже, но признаться никому в этом не мог. Только себе. Командир, который не может уберечь своих людей – плохой командир. Друг, который подвергает своих лучших друзей опасности каждый день – друг ли?              А сейчас, после очередной потери – Роман видел только два выхода. Либо, как последняя сволочь, самоубиться, либо сгореть на работе и умереть от какого-нибудь ранения и остаться героем в глазах сослуживцев. Рома считал каждую смерть вокруг него своей виной – где-то недосмотрел, где-то ошибся, оступился, пошел не по тому следу, не успел… И, кажется, слишком много накопилось. Шилову казалось, что, не будь его в этой жизни, всё было бы иначе, да и многим людям жилось бы проще. Стасу и Жеке не пришлось бы беспокоиться о нем больше, о том, куда он там опять влез, Серега бы, в конце концов, жив остался, да и еще несколько человек. И эти мысли, в самом деле, стали отправной точкой в дальнейшие события…              Ну а пока, Стас закончил разговор с Джексоном по телефону, едва уговорил того не притаскивать в больницу весь отдел, и, если и приехать, то только одному, но тем не менее сообщить ребятам благую весть. Роман понятия не имел, приедет ли Жека сегодня или нет, но ему непременно хотелось услышать от Скрябина, что же такого было в то время, пока он был в без сознания. Только этот умопомрачительно интересный рассказ мог бы помочь понять реакцию Стаса теперь с расслабленным более менее видом, сидящего рядом и рассматривающего Рому, будто первый раз увидел.              – Стас – Шилов заметил, что голос его медленно, мучительно медленно, но верно возвращается к привычному – а что было? – Однако, говорить было все еще немного сложно, поэтому Рома старался особо не напрягать пока голосовые связки.              – В смысле?              – Ну, пока я в отключке был. Что происходило, сколько вообще времени прошло? – Рома увидел, как взгляд друга стал несколько жестче, будто он его чем-то очень сильно задел. Он увидел, как Стас взглотнул, прежде чем продолжить:              – Ром, ты не просто был «в отключке», ты умирал. Ты понимаешь, Ромка? – заметив заинтересованный и в то же время несколько виноватый взгляд друга и поймав его едва заметный кивок, Стас нехотя продолжил. Не хотелось вновь проживать те минуты, – Я уже говорил, что испугался за тебя, но, поверь, на то были причины, все это было не на пустом месте. Тогда, в парадной, когда ты потерял сознание и спустя несколько минут уже в буквальном смысле истекал кровью, мне казалось, что это конец. Когда тебя забирала скорая с едва прощупывающимся пульсом мне очень хотелось надеяться, что ты выживешь. А потом… – Стас внезапно закрыл лицо обеими руками и надавил пальцами на глаза, чтобы не заплакать снова, рассказывая Шилову, что с ним происходило в те часы, когда борьба за его жизнь была особо ожесточенной.              Сам же Роман, который было виновато уткнулся глазами в одеяло, поднял взгляд на друга, и так вдруг неожиданно захотелось обнять его, эгоистично почувствовать самому, что Скрябин рядом, и в то же время дать ему доказательство, что жив. И нет, всё-таки, не появись когда-то Рома в его жизни, Стасу явно было бы чуть-чуть попроще жить. Рома попытался дотянуться до Стаса рукой, чтобы притянуть поближе, но смог лишь пальцами едва дотронуться и лечь обратно. Боль волнами распространялась по телу. Скрябин, отняв руки от лица, аккуратно обнял Шилова, попытавшегося сесть, и, боясь ненароком повредить повязки, также аккуратно отпустил его спустя несколько долгих секунд, чтобы, сев на краю кровати, едва слышно проговорить:               – А потом в машине произошла остановка, и я подумал, что умер в эту секунду. – Рома резко попытался подняться, но Скрябин вовремя пресек эту попытку. На него смотрели глаза человека, несшего на себе тяжкий груз вины, глаза, полные скорби, горечи, боли и чего-то еще, чего Стас не мог понять.              – Извини… – шепотом, почти неслышно прошептал Шилов и отвернул голову так, чтобы не смотреть на Стаса, внезапно в очередной раз обхватившего его руку, напрягшегося до невозможности и смотревшего на него не то с укором, не то с недоумением. Боль пронзила насквозь измученное тело, но показывать ее и волновать тем самым Стаса еще больше, не хотелось.              – Тебе не за что извиняться, твоей вины в этом нет. Ты пытался спасти ее, я понимаю. – Роман молча кивнул. Для него странно было принимать то, что Стас не винит его ни в чем, потому что, по сути, он действительно считал себя виноватым в страданиях друга.              Следующие часов шесть, может быть семь, прошли в тишине, оба друга даже успели заснуть, Рома так и вовсе выключился почти сразу после паузы в разговоре, практически потеряв сознание от боли, но не тут-то было. Джексон влетел в палату, едва не снеся стоящий неподалеку от двери шкаф, в котором лежало нечто, падающее с полок с весьма ярким звякающим грохотом и характерным шуршанием таблеток в пачках. Какие-то пустые склянки, хорошо хоть не разбившиеся, и, действительно, упаковки с таблетками посыпались на пол ровно в ту же секунду, как шкафоподобный Жека наткнулся на мирно стоящий белый фанерный шкаф. Стас, резко очнувшийся ото сна, первым делом схватился за пистолет, Рома едва ли мог что-то сделать сейчас, кроме как чисто инстинктивно попытаться закрыться руками и тут же чуть не заскулить от внезапно вернувшейся с новой силой боли, которая и так не то чтобы давала спать спокойно.              – Жека, боже, ты что ли? – это чудо в перьях в это время пыталось собрать все упавшее и закинуть обратно на полки.              – Я, я. Я тут витаминчиков принес, а заодно и снес неудачно подвернувшийся шкаф под руку. Ну, извиняйте…        ***       Следующие недели две прошли в удивительно спокойном темпе для убойного отдела в целом и для каждого его звена в отдельности. Были какие-то мелкие, быстро раскрываемые дела, но больше, в сущности, ничего такого. Шилов, на удивление многих, быстро шел на поправку, по крайней мере для человека, который мог совсем недавно просто-напросто задохнуться из-за того, что кровь залила его легкое, и последние пару дней, ну, или если быть более точными, всю последнюю неделю, все больше и больше, все еще немного задыхаясь, капал врачам на мозг, чтобы его отпустили домой. Хотя среди этих многих были те немногие, которые были друзьями этого человека и были готовы биться об заклад, что Рома по большей степени врет о том, что всё хорошо и пора уже ему выходить из стен больницы и идти работать. На самом деле, там до восстановления еще, как до Китая пешком от их родного Санкт-Петербурга, но кто их, простых смертных, слушать будет? Тем более учитывая образ жизни Романа Георгиевича и его побег сразу после пробуждения в первый раз… В общем, жизнь текла в своем типичном русле и, можно было сказать, что вполне даже спокойно. И всё же, своего Шилов в какой-то степени добился, и через пару дней из больницы его таки выписали. Встречу с Наташей в тот день он предпочел бы замять в своих воспоминаниях. Потом еще пять дней больничного дома, в которые он понял, что почти не может спать, встречи со Стасом, Леней, Джексоном и, на удивоение, с Пашей по вечерам, бессонные из-за кошмаров ночи и поначалу незаметно для других возвращение к пагубной привычке курить. А потом последний день больничного и Стас, спаливший пачку сигарет на кухне. Получив подзатыльник, пообещал до восстановления курить поменьше.              На следующее утро Шилов был в отделе раньше всех остальных своих коллег. Как и следующие несколько недель. Каждое утро Роман приходил на работу гораздо раньше своих коллег, а уходил, в свою очередь, последним, а то и не уходил вовсе вне зависимости от того, были в этот день какие-либо дела в разработке или не было. Шилов не мог находиться один в пределах собственной квартиры. Все было противно до невозможности, он как будто сходил с ума в этом всепоглощающем одиночестве. Рома искренне считал, что только работой он сможет как заглушить боль потери, так и загладить собственную вину, в том числе перед друзьями. Да и к тому же, работы с каждым днем становилось все больше и больше. Теперь не только Роман, но и, в основном конечно, Стас и Джексон все чаще и чаще сидели в отделе до ночи, а то и не расходились до самого утра. Иногда к ним присоединялись Сапожников, Хмелева, Леня, Егоров, но обычно всё-таки это были Скрябин и Иванов, причем Скрябин даже немного чаще.              Поначалу, никто особо внимания не обращал. Шилов всегда отличался тем, что фамилия что была в какой-то степени говорящей. Всегда был готов работать на благо Родины, всегда был готов защищать честь и достоинство: свои и своих близких людей, всегда рвался в бой и всегда любил свою работу. Когда дело касалось его личных ощущений или чувств, если уж на то пошло, то их Роман Георгиевич обычно привык скрывать за семью замками. Никогда ни на что не жаловался, не говорил, если было больно, скрывал ото всех, даже от друзей, синяки, порезы, порой даже несерьезные ранения по типу порезанной ножом руки или ушибленных ребер. Была бы его воля, скрывал бы и серьезные, пусть их было не так много, но всё же были. Всегда и во всем Шилов старался быть самостоятельным. Хотя, конечно, многое в нем изменили его друзья, когда так внезапно появились в его жизни, но крепко-накрепко прилипли к ней. До них и людей, которым Роман мог бы доверять, практически не было, ведь жизнь дала достаточно много уроков. многие из которых были весьма и весьма жестокими. Прошло уже много лет, а Роман Георгиевич порой все еще размышляет, как так получилось, что, однажды, судьба свела таких людей, как они, в одном месте.              И все же, Шилов считал себя виновным, а значит заслуживающим испытываемой боли человеком и от друзей предпочитал скрываться, а от вопросов уклоняться, отвечая всем подряд что-то вроде: "Я в порядке", даже если сам он на самом деле хотел уснуть и не проснуться на следующий день, даже если он не мог спать на самом деле нормально последний месяц, с тех пор, как выплыл в больнице из вереницы нескончаемой боли, даже если у него мелко тряслись руки и плыло в глазах, не давая ему порой делать кристально точные удары в бильярде, даже если он переставал нормально питаться, хотя и раньше то, что он считал нормальным, таковым не являлось. Он все равно продолжал работать, он все равно срывал куш, играя в бильярд, он все равно продолжал пытаться жить дальше, не обращая ни на что внимания.              Неладное ребята, а именно Скрябин, Иванов и, как оказалось позже, Хмелева, стали замечать на вторую неделю работы почти без сна и перерывов на еду. Сначала стали замечать залетающие под глазами тени и несвойственную другу бледность, потом повышенную нервозность и даже тревожность в какой-то степени. Потом Шилов стал засыпать прямо в кабинете за столом во время работы с разными бумажками, реже стал соглашаться на бильярдные игры, стал больше курить и больше пить кофе, причем настолько больше, что иногда приходилось останавливать Рому на седьмой, а то и восьмой кружке за день. От вопросов майор отмахивался, говорил, что все в порядке, отшучивался порой, но на самом деле с каждым днем становилось все хуже и хуже. Сон со временем становился все реже и реже, если и получалось спать, то только с кошмарами в качестве верных спутников, и количество выкуренных сигарет росло в геометрической прогрессии. Так прошел месяц после выписки Шилова из больницы.              А потом, в один прекрасный день убили очередную важную и очень уж богатую шишку в городе и все закрутилось с еще большей скоростью. Ну и, как-то так получилось, что именно во время этого дела друзья Шилова в полной мере осознали, что их Ромке нужна помощь.        ***       – Итак, что мы имеем на данный момент? – Утренний разбор полетов после почти всего рабочего дня, плавно перетекшего в почти всю ночь, проведенные на месте обнаружения безумно важного и настолько же богатого человека, предсказуемо, знаменовался отсутствием половины личного состава в связи с их временной связью с царством Морфея согласно приказу Кустова. Ну, а остальные, вечно готовые к труду и обороне, в лице Стаса и Джексона с максимально уставшими и невыспавшимися лицами, как это обычно бывает утром, вникали в суть дела. Рома, конечно, выглядел не лучше, а то и хуже. – Труп обнаружен в лесу, случайно забредшим туда охотником. На теле многочисленные ссадины, порезы, синяки, ну и, в качестве дополнения, пару пулевых отверстий, которые, по предварительному заключению наших экспертов, стали причиной смерти. Судя по всему, нашего уважаемого клиента вывезли в лес «чисто поговорить» и видимо там и решили прикопать. Наш труп – это некто Устинов Виталий Денисович, генеральный директор крупной компании, занимающейся пищевой промышленностью. Пропал бесследно неделю назад и вот, объявился сейчас.              – Ага, видно, что-то он не то в свои консервы засовывал. – позволил усмехнуться себе Женя, ровно до того момента, пока друг не протянул ему бумаги – Сколько?! – Шилов готов был поклясться, что у друга глаза из орбит полезли. – Ух ты, Рома, мы видно чем-то не тем занимаемся! Он, что, нелегальной перевозкой наркоты занимался подпольно? Тут же денег на несколько жизней вперед!              – Вот именно это нам и предстоит понять. Поэтому первым делом, нужно съездить на их это предприятие, провести обыска, если еще не поздно, и с сотрудниками побеседовать на предмет возможных врагов. Сапог этим займется, задача ему еще ночью была озвучена, так что проснется – и в бой. Нам конечно не привыкать, но начальство с нас сейчас начнет шкуру драть, потому что, как же, уважаемого человека убили, а мы тут штаны просиживаем! – Стас с Жекой переглянулись, обратив внимание на несвойственную их другу несдержанность и раздражительность.              – Был бы честный, не стали бы убивать. Ром, покойник же уже не убежит никуда? Давай ты, пока мы поработаем, отдохнешь хоть немного. Ты последние сутки провел в этом чертовом лесу, толком не ел и не спал, как я понимаю, выглядишь ты как-то паршиво – Стас беспокоился за Рому. Бледная кожа, исхудавшее за месяц беспрерывной работы лицо, синяки под глазами и взъерошенные самим Шиловым волосы. Его лучший друг постепенно выглядел все хуже и хуже, притом всячески отмахиваясь от помощи. Скрябин боялся, что Шилов вернулся в то состояние, из которого того очень трудно было вытащить какие-то три года назад.              Тогда Рома чуть не довел себя до полного физического истощения в попытках спрятаться в работе от себя, от своих страхов и опасений, от собственной ненависти к себе и тянущего на дно чувства вины из-за смерти одного из своих друзей, который был когда-то другом Шилова, потом подался в преступники, но Рома считал его еще какое-то время другом несмотря ни на что. А потом того друга убили при задержании свои же, а Рома винил себя. Тогда Шилов был еще скрытнее, нежели чем сейчас, да и Стас сейчас, уже наученный опытом, примерно понимает в чем дело. И если первые недели две, Скрябин еще мог надеяться на то, что все это лишь остаточная боль от потери любимой девушки и тоска по работе так сыграли, то сейчас уже точно становилось ясно, что что-то явно пошло наперекосяк. Стас понял, что облажался по полной программе, несмотря на свой «опыт» ровно в следующую минуту, как сказал свои крайние слова. Рома хотел было что-то ответить, встав из-за своего стола, но тело вдруг покачнулось, колен и подогнулись и он упал, внезапно и неожиданно.              – Рома! – Окрик Джексона разрезал ставшую внезапно звенящей тишину, оба мужчины подорвались к другу и попытались быстро привести того в себя, попутно проверяя, не было ли удара головой. Не сказать, что падение вышло мягким. Ни один, ни второй из присутствующих людей в кабинете, не успели среагировать, поэтому ушиб был вполне возможен, тем более, что грохот был таким, что наверняка был слышен в соседних кабинетах. Джексон перенес Рому на руках на близстоящий диван, а Скрябин налил воды из графина и подошел поближе, когда Шилов уже открывал глаза.              Стук в дверь стал чем-то столь же неожиданным, как и сам обморок, в целом, в данной ситуации. Еще неожиданнее стало появление Кустова в кабинете, непосредственного начальства, спасибо, что не Глотова:              – Что за шум, а драки нет? Что у вас здесь случилось? – Он поглядел всех присутствующих, и осознание вместе с осуждением появились на его лице, – Шилов, ты выглядишь хуже, чем бледная поганка, ты и так весь вечер и всю ночь без еды и отдыха занимался Устиновым и скакал по лесам в одном свитере да легком плаще, поэтому отправляйся-ка ты спать, вообще не понимаю, что ты здесь забыл, уже как несколько часов должен быть дома. – заметив утомленный кивок подчиненного, Кустов продолжил – Скрябин, Иванов, а вы делом займитесь пока и проследите, чтобы Рома не убился случайно. Остальные где?              – Есть, проследить за Шиловым и заняться делом. – Чуть громче нужного ответил Женя и Шилов в ответ на это поморщился то ли оттого, что помощь не хотел принимать, то ли оттого, что голова раскалывалась, будто он пил, не просыхая, весь последний месяц.              – Наташа сегодня выходная, Сапожников занимается предприятием убиенного, Леня отсыпаться поехал после ночи в лесу, за двоих походу. Вроде все. – Стас говорил гораздо тише, с паузами, без лишних эмоций, хотя и кидал весьма эмоциональные взгляды в сторону. Но голос все равно звучал ровно, несмотря на ту бурю, что была у него внутри и так ясно отражалась в глазах сотрудника. Начальник отдела выслушал, попрощался и ушел. Стасу же захотелось наорать на Шилова за такое безалаберное отношение к своему здоровью, но он лишь поставил рядом стул, сел и выжидательно посмотрел на друга.              – Что? – спустя минуту прозвучал вопрос.              – Это я должен спросить «что?», а точнее, что происходит, Рома?              – Заработался, нормально все. Как будто раньше обмороков таких не было – и, как не в чем не бывало, пожал плечами, лежа на узком диванчике. А вот Стас что-то не мог припомнить, когда друг падал в обмороки от истощения, еще и выглядя так паршиво, кроме как три года тому назад. Нет, были конечно обмороки, голодные или от недосыпа, но они не были, во-первых, такими внезапными, а, во-вторых, Шилов обычно не выглядел при этом так, словно он и вправду родственник бледной поганке. Крайний раз, когда Шилов свалился в обморок в кабинете был где-то через месяц после того, как самого Скрябина ранил Румын, и он был вынужден отлеживаться на больничном, а Рома тогда пахал за весь отдел. Тогда, на второй день после выхода Стаса на работу, Рома рухнул практически на него, и даже тогда он не выглядел так плохо, как сейчас.              – Серьезно, Ром? – Стас перевел взгляд на Жеку, который стоял, облокотившись о рабочий стол недалеко от них, и смотрел своим тяжелым, изучающим взглядом. Иванов знал о том, как сильно Рома ненавидит себя за слабость, знал, что говорит он с кем-то об этом очень неохотно и знал вкратце о истории трехлетней давности, а потому, поймав слабый, едва заметный кивок Скрябина, наскоро выпалил что-то из серии: «Ну я это, работать тогда пошел, Стас, ты уж присмотри за нашим Ромео» – и ушел.              – Ром, я знаю, больно терять близкого человека, но пойми, для меня близкий человек – ты, и мне больно смотреть, как ты с каждым днем осуществляешь все больше попыток угробить себя на работе. Кому станет лучше, если тебя вдруг не станет? – Шилов сел в это время на диване, подавив желание обхватить голову ладонями, и Стас притянул его в ненавязчивые объятия, дабы тот мог выбраться при желании, но друг лишь обнял в ответ и не спешил отвечать, эгоистично и так по-детски наслаждаясь этими объятиями. – Ромка, я очень не хочу и очень боюсь твоего возвращения в то состояние трехлетней давности, когда ты изнурял себя на работе. Ром, я боюсь, что, едва оправившись после пули в легком, любое ранение для тебя грозит очень неприятными осложнениями. Я волнуюсь за тебя, ты ведь мне почти как брат, даже не почти, ты мой брат, Рома. – Шилов молчал. Скрябин ощущал чужое сердцебиение, сиплое дыхание и чувствовал запах сигарет, намертво въевшийся и ассоциирующийся только с Ромой, несмотря на то, что курили в окружении Стаса многие люди. Наконец, спустя несколько бесконечно долгих минут, послышался ответ:              – Тебе, например.              – Что?              – Ну ты спросил, кому будет лучше, если меня не станет. Тебе, Жеке, Кате, Наташе, всем вам. Проблем меньше и волноваться больше не придется. Я хреновый друг, знаю, но ничего не могу с собой поделать. Прости, Стас. – Рома попытался отстраниться, но Скрябин крепко сжал кольцо рук и Шилову оставалось лишь вздохнуть. Он сейчас находился в весьма уязвимом положении и, если Стас захочет, то запросто ударит его сейчас в любое место. И, может даже, будет прав. Нет, Рома конечно мог выбраться, но причинять боль не хотелось.              – Не станет. Ром, не станет, послушай, прошу. Ты мой брат, ты лучший друг мой, Ромка, я лучше тебя не знаю никого. Я ж не могу иначе, ты чего!              Дальше сидели молча еще какой-то промежуток времени. Шилов мог, но совершенно не хотел возражать. Не в этот раз, хотя он и не мог принять слова друга. Казалось, будто время остановилось в этом моменте. Обоим хотелось как можно дольше здесь и оставаться, но требовалось двигаться вперед. Стас понимал, что нужно бы закончить с этим Устиновым и помочь Ромке выбраться из его странного во всех смыслах состояния. Скрябин знал об обостренном чувстве вины у друга, знал о его порой ненависти к самому себе, знал, что если Шилову не доказывать, что он нужен, то тот и закроется глубоко в себе и никогда никому ничего не скажет.              В то же время, он знал, как Ромке порой просто-напросто не хватает обыкновенного человеческого тепла, как порой ему нужна забота, даже если сам он никогда в этом не признается. Рома никогда не искал ее у друзей, в основном, у женщин, потому что всегда считал, что перед друзьями уж точно нельзя показаться слабым, боялся, что бросят, что воспользуются, что предадут, а может просто не поймут и высмеют. Шилов ненавидел свою слабость. Он порой ненавидел свою честность, свою совесть, себя, за то, что есть сердце, так же, как он ненавидел продажных коллег, которые вместо того, чтобы работать на благо Родины, пытались захватить себе как можно больше денег путем покрывания разного рода незаконной деятельности. Знали об этой его ненависти всего пара человек, и те старались не афишировать, лишь незаметно, пусть и временно, но усыпляя эту ненависть, так часто подбирая нужные слова.              Всё это – плод его «аристократического» воспитания, за которое над ним часто насмехаются знакомые. Его считали напыщенным индюком за то, как он умел выражаться, за то, как он мог выглядеть и за то, какой жизнью он мог жить. Многие думали, что он из тех, кто вырос «с золотой ложкой во рту». На деле же, ссоры родителей сколько он себя помнит, постоянные крики, разбитая посуда и жизнь в одиночку с девяти лет, с тех пор, как родители уехали жить на другой континент и стали лишь раз в месяц высылать деньги и раз в полгода звонить. Да и те деньги он тратил в основном только на квартиру и на еду поначалу. Остальное, если что оставалось, откладывал долго. Потом эти накопления потратил на квартиру и машину. Один раз только родители приехали на пару дней, в классе восьмом, чтобы удостоверится, что сын не врет, что учится идеально и дома поддерживает порядок. А до этого побои за четверки, за слезы, за жалобы на боль. После – издевательства в школе, проблемы с доверием и лишь Леша Спасский, да еще пара пацанов в университете и один единственный друг со школьной скамьи. После самостоятельно довел игру в бильярд до уровня мастера, чтобы неплохо зарабатывать в первое время, только потом уже став известным на весь город игроком, порой срывающим джек-пот. Вот и выросло по итогам такого воспитания то, что выросло, а ему теперь приходится расхлебывать.              Когда Скрябин выпустил Рому из своих объятий, оказалось, что тот, незаметно для них обоих, уснул. Стас мысленно глубоко вздохнул, боясь, что реальным вздохом мгновенно разбудит друга, зная, насколько чуткий у него сон. Конечно, был риск разбудить и во время того, как перемещал Шилова в более удобное положение, но бог сегодня был на его стороне. Роман был совершенно измотан. Если он позволил себе заснуть вот так, будучи обнятым другом, это не значило ничего хорошего. Скорее всего, до этого момента Рома спал лишь урывками, да и то недолго.              Было понятно, что оставлять Рому сейчас одного нельзя. В лучшем случае он может наломать дров, о худшем даже думать не хотелось. Скрябин не знал, стоит ли остаться здесь, совсем рядом, где есть возможность в любой момент взять за руки, успокоить, если понадобиться, не дать навредить себе, или стоит отойти и быть неподалеку, за своим рабочим столом. Опыт подсказывал, что стоит остаться.              Вспоминать не хотелось, но мозг услужливо подкидывал картинки, намертво отпечатавшиеся в памяти тогда, когда Шилов делал всё, чтобы искупить свою якобы вину перед единственным другом со школьной скамьи, который, кстати, его предал, когда Роме было тринадцать, а тому другу четырнадцать, и чуть не довел себя до кладбища. Тогда Шилов выглядел так, будто страдает всеми возможными психическими расстройствами, имеет сразу несколько зависимостей, несколько страшных диагнозов и вот-вот дойдет до самоубийства. Хотя конечно, насчет психических расстройств, Скрябин все же до сих пор немного сомневается в их отсутствии, но диагнозов никаких поставлено не было.              Тогда, три года тому назад, Скрябин впервые успокаивал Шилова после снившихся тому кошмаров, буквально заставлял того сделать паузу, чтобы поесть, отдохнуть, поспать, ловил его, когда он падал в обмороки от усталости и прикрывал от начальства. Рома злился поначалу, потом, устав бороться, смирился и стал позволять Стасу немного больше других своих коллег. Никто не мог воздействовать на Шилова так, как мог Стас. Также как и никто не мог воздействовать на Стаса так, как мог Рома. Тогда благодаря настойчивости, терпению и взаимной искренности выработалось то безграничное доверие, которое Скрябин познает до сих пор. Они научились понимать друг друга без слов, они научились читать эмоции и чувства друг друга, отдали друг другу свои судьбы, свои жизни. И пусть Рома считал, что недостоин такого со стороны Стаса, сам он готов был отдать тому свою жизнь. А Скрябин раз за разом пытался показать Роме, что он заслуживает всего того, что имеет, не имея ни малейшего понятия, почему Рома так боится впустить кого-то в свою жизнь.              Потом, спустя долгие дни кропотливой работы над состоянием Ромы, Стас сам стал порой просыпаться по ночам от кошмаров, в которых ничего не получалось, и друг рано или поздно погибал тем или иным способом. Теперь уже Шилов, случайно узнав об этом деле, несколько раз успокаивал Скрябина. И так всё постепенно вернулось на круги своя.              А теперь, казалось, всё началось сначала. И стало страшно. Стас не знал, что будет дальше, но все же искренне хотел надеяться, что долго это не продлится. Было страшно, что рано или поздно, Рома может потерять контроль окончательно. Не хотелось, чтобы после всего, через что они прошли, Шилов погиб от истощения или глупой ошибки на его фоне.              Сколько так прошло времени, Стас не знал. Он сидел на одном месте, практически не двигаясь, глубоко погруженный в свои воспоминания, смотрел на нахмурившееся лицо своего друга, которому, очевидно, не снилось ничего хорошего. Рома перевернулся на бок из положения лежа на спине и обнял себя обеими руками, пробормотав что-то, кажется, о работе. Скрябин безрадостно ухмыльнулся. Даже во сне от истощения брат думал о работе.              В какой-то момент Рома снова что-то невнятно пробормотал и мотнул головой. Даже если ему снился кошмар, не спал он явно слишком долго, чтобы сеэйчас внезапно проснуться, поэтому все, что мог сейчас сделать Скрябин – это, найдя в шкафу какой-то старый плед, накрыть им Шилова.        ***       Когда Рома внезапно открыл глаза, тяжело дыша и сбросив часть пледа на пол, Стас был рядом, готовый предложить и объятия, и стакан воды.              – Черт… – Шепот, едва слышный, приглушенный руками прислоненными к лицу, но в тишине кабинета прозвучавший достаточно отчетливо, чтобы быть услышанным другом.              – Ну что, поганка, расскажешь что-нибудь? – Вроде с усмешкой попытался задать вопрос, а беспокойство буквально сквозило отовсюду в этой фразе. Его, казалось, в целом, можно почувствовать в воздухе, если дотронуться пальцами. Нервно улыбаясь и смотря в самую глубоко зарытую часть Шиловской души, протянул воду и стал ждать.              – Что рассказывать, Стас? – принял воду и осушил стакан в несколько глотков. Тошнота подступила почти мгновенно, но об этом старался не думать, – То, что уже больше месяца не могу спать нормально? Так ты это и так видишь. А в остальном проблем нет, правда. – Злость как внезапно появилась из ниоткуда, так и внезапно иссякла.              – Ну уж мне-то, может быть, не будешь врать? Ром, ты можешь обманывать всех, включая себя, сколько угодно, но я вижу, что что-то не так. Ты в курсе, что с нашего последнего разговора прошло уже шесть часов? – Убийственный взгляд, который Скрябин получил в ответ, говорил сам за себя. А вот последовавшая за ним ухмылка и резко потухший огонек в этих же глазах уже настораживали. Рома опустил взгляд в пол и покачал головой:              – Да, ну, шесть часов – это рекорд…              – Что, все настолько плохо? – он не мог злиться на Шилова. Мог беспокоиться, мог переживать, но не мог злиться. Видя его в таком разбитом состоянии, не мог.              – Хуже, чем ты можешь себе представить… Прости, Стас, мне не стоит грузить этим тебя. – Этот потухший взгляд, опущенная голова, едва заметно мелко трясущиеся пальцы, сгорбленная спина и синяки под глазами кричали о том, что Роме нужна помощь громче, чем когда-либо выкрикивались приказы их командирами.              – Нет, Рома, ты не прав. Друзья должны помогать друг другу, ты мне помог, когда мне было тяжело, помог, как никто другой. Теперь моя очередь.              – Ты уже помогал мне, сам же сегодня вспоминал. Всего лишь какие-то паршивые три года назад… – Не став дослушивать до конца эту, наверняка, уже известную речь, Скрябин перебил:              – Помог тогда и помогу еще сотни раз! Именно поэтому сейчас я здесь. Потому что я знаю тебя, знаю, как тебе сейчас тяжело. Более того, я уверен, что сейчас еще хуже, чем тогда. Я здесь сейчас, с тобой рядом, не потому что я должен, не потому что у меня приказ такой, а потому что я хочу быть здесь, я хочу помочь тебе выбраться из этого состояния, хочу раз и навсегда усыпить твою эту постоянную ненависть к самому себе, хочу, чтобы ты наконец-то смог спокойно спать по ночам, не опасаясь кошмаров и призраков прошлого, понимаешь? – Он не понимал. Не понимал, как такое возможно. Рома всегда знал, что любовь – это больно. Даже братская. Так почему это происходит сейчас? Почему Стас так искренне желает помочь, чем Рома это заслужил? Шилов молчал, буравя взглядом одну точку в полу, пытаясь осознать, что его жизнь, кажется, не так бесполезна и бессмысленна, как он думал. – Ромка, давай я отвезу тебя домой? – Эта фраза сработала почти как триггер, он вздрогнул, отрицательно мотнул несколько раз головой и наконец заговорил:              – Нет, не надо. Спасибо, но я не могу дома, Стас. – Неосознанно, затерявшись в своих мыслях, сказал то, чего не хотел, чтобы знал друг и только теперь поднял вновь на него глаза. Тот в это время медленно кивнул, постепенно осознавая только что услышанное.              – Да, хорошо. Я понял тебя. Давай, отвезу тебя к себе. – Увидев вопросительный взгляд в ответ, пояснил, – Тебе все еще необходим отдых, а еще хоть немного еды. И только попробуй со мной сейчас спорить. Поехали. – И ни у одного из них не проскочило ни единой мысли о том, что дома у Стаса может сейчас оказаться Татьяна, а если ее нет, то она рано или поздно придет.              – Да, папа! – И совершенно искренне беззлобно усмехнулся. Искаженная от усталости и общего внешнего вида, она все равно была самой светлой и искренней улыбкой за последние дни.              – Дурак! – Ответная усмешка и добрая, искренняя улыбка. Такая, какой можно при желании осветить несколько улиц, какой улыбаются друзья, когда видятся после долгой разлуки, какой улыбаются, когда любят и ценят… Такая, какую нечасто можно видеть на такой работе, как у них, а оттого сколь высока ее цена…              Они вышли из здания управления вместе, в кои то веки никуда не спеша, не пытаясь догнать очередного убийцу или маньяка, не спасаясь от своих продажных коллег и не беспокоясь о том, живы ли их товарищи. В их жизнях это случалось настолько часто, что, со временем, стало рутиной их жизни. Относительно спокойные дни, в их отделе в особенности, были большой редкостью.              До дома Стаса ехали молча. Когда Рома и Стас были вдвоем, тишина была необыкновенно спокойной и уютной. Между ними редко было то напряжение, которое порой бывает между двумя людьми в тишине. Изредка Скрябин переводил взгляд с дороги на притихшего и, казалось, вновь уснувшего Рому. Сам же Рома сквозь полуприкрытые веки наблюдал за сменяющимся пейзажем за окном автомобиля и, параллельно с этим, думал.              С одной стороны, у него было дело об убийстве Устинова, с другой – необъяснимая и несколько чрезмерная, по мнению Шилова, забота о нем со стороны Стаса, с третьей – куча проблем, о наличии которых он никогда сам себе даже не признается, не говоря уже о том, чтобы говорить об этом с кем-то другим. И если дело раскроется в любом случае, будь то его стараниями или стараниями ребят, то все остальное исключительно в его руках. И, если совсем уж по-честному, Рома абсолютно не знал, что ему делать в этом случае. Ссориться с братом не хотелось, но и принимать помощь было бы низко со стороны того, кто не смог спасти свою любовь. Черт, и почему она не успела тогда уехать в Германию…              Роман, утонувший в своих размышлениях, и не успел заметить, когда Стас припарковался около своего дома. За то время, что он гонял мысли, все они уже успели смешаться и связаться в такие узлы, что на их распутывание могло уйти очень много времени. От всех этих узлов в его мыслях вернулась та настойчивая головная боль, которую он чувствовал до и сразу после обморока. Казалось, что на то, чтобы вставать и куда-то идти, сил не было абсолютно никаких. Такое с ним уже случалось несколько раз за этот долгий месяц, и все же, каждый раз он пересиливал себя, находил каждый раз новые запасы сил и шел вперед с гордо поднятой головой, даже если глаза передавали всю сущность его души на самом деле. Сейчас ударить в грязь лицом перед своим лучшим другом тоже не хотелось. Именно поэтому, щурясь от солнца, бившего в глаза, и хмурясь от боли, стучащей по вискам, он вылез из машины и, захлопнув дверь, облокотился о корпус. Хотелось растаять и остаться здесь навечно небольшой лужицей, которая вскоре засохнет, и никто о ней не вспомнит. Но, вопреки своим желаниям, Шилов все также нетвердо стоял на ногах, балансируя на грани сознания и пытаясь хоть на секунду отвлечься от сильной головной боли.              Стас появился в поле зрения почти неслышно, своим сочувствующим взглядом и протянутой ладонью предлагая помощь. Рома хотел усмехнуться и отмахнуться от друга, но подозрительно расплывающаяся картинка по углам и, казалось, всё усиливающаяся боль, сказали все за него, и он с немой благодарностью взялся за протянутую руку и позволил себе опереться на друга. Он проходил через такие моменты в одиночку и мог бы сейчас справиться самостоятельно, но почему-то, вопреки собственным убеждениям, принимал помощь того, кто был с ним, кажется, всегда, в любой момент его жизни. Он скажет ему потом спасибо, скажет не раз и не два, будет винить себя за то, что позволил Скрябину снова волноваться за него, будет извиняться, пусть даже это не будет звучать. Он всегда будет благодарен другу за то, что он рядом тогда, когда нужен, но также всегда будет считать себя виноватым в том, через что тому приходится проходить вместе с Шиловым. Так было все годы их совместной службы, их дружбы, братства.              Только поднявшись в квартиру, обоих друзей посетила мысль, что Скрябин живет не один. Стас надеялся, что у Шилова настолько не осталось сил, что он не станет даже пытаться казаться выносливее, чем он есть. Шилов, на свое удивление, хотя и надеялся, что никого, кроме них двоих, в квартире не будет, постепенно осознавал, что притворяться сейчас не стал бы. Он действительно устал. Устал, как собака. Хотелось только спать. Спать долго и, желательно, без кошмаров, непременно сопровождавших его последний месяц каждую ночь, когда он пытался выспаться. Даже если он падал от усталости на кровать или диван, они приходили к нему, вновь и вновь заставляя вскакивать посреди ночи с быстро бьющимся сердцем и порывистым, быстрым дыханием в качестве остаточных признаков. И если он пытался заснуть снова, они продолжались. Тогда ему приходилось вставать и забивать мысли чем-то, в основном работой, а там уже звонил будильник и пора было в новый день. Сейчас, находясь на границе между реальным миром и миром забытья, Рома совершенно не горел желанием кому-то что-то доказывать или показывать в себе. Будет так, как решит судьба.              Силуэт, видневшийся на кухне из прихожей, явно указывал на то, что они не одни. Рома, чувствовавший себя слишком плохо, чтобы думать, едва нашел в себе силы кивнуть в знак приветствия, надеясь, что это было заметно. Он слышал, как Скрябин что-то говорил, но большую часть пропустил, сосредоточившись на том, чтобы снять с себя верхнюю одежду.              Татьяна была дома. Это было очевидно сразу, как только Скрябин, поддерживая Шилова за плечо, вошел в квартиру. Ты, не заметив сначала, что Стас не один, поскольку была спиной к прихожей, поздоровалась:              – Стас , это ты? Привет! Ты сегодня рано, что-то случилось? – На мгновение Стас подумал, что Рома его потом убьет за то, что он не предусмотрел такую вероятность, но, переведя взгляд с Татьяны на друга, понял, что скорее это он убьет Шилова. Ну или друг совершит самоубийство, вариантов было не так много. Стас не знал, что ответить, но ему, похоже, уже и не требовалось. Женщина повернулась, и теперь стояла к ним лицом. Потребовалась всего пара секунд, чтобы появившаяся было на ее лице улыбка уступила место обеспокоенности и, даже испугу, – Так, видимо, случилось. Что с ним, Стас?              – Привет, Тань… – устало выдохнул, вновь обратив взгляд на женщину, которая теперь подошла к ним. Понимал, что сейчас потребуются объяснения, но их не было как таковых. По крайней мере, не было таких, в какие поверила бы Татьяна при условии, что Скрябина не убьет Шилов. Рома едва заметно кивнул, подняв голову и направив расфокусированный взгляд в сторону Кожуриной, что, по-видимому, следовало расценить как приветствие. Таким Татьяне его еще не доводилось видеть, даже после уголовных дел на него и нескольких дней в бегах.              Шилов молчал все то время, пока они ехали, без привычных издевок принял помощь, да и сейчас не то чтобы стремится придумать себе хоть какое-нибудь оправдание, пусть даже неправдоподобное от слова совсем. Это стало неожиданностью для Скрябина. Он перевел взгляд на бледного, измученного, похудевшего друга, который, облокотившись о тумбу и схватившись за нее пальцами до побеления костяшек, стоял и, медленно моргая, старался держать связь с реальным миром.       – Ладно, сейчас не до объяснений, веди Шилова в комнату, я сейчас. – Ну, Стас конечно догадывался, что ему повезло с женщиной, но не настолько.              Вскоре Таня принесла в комнату, где уже находились друзья, стакан, наполовину наполненный, наверняка, какими-то лекарствами по типу обезболивающего и успокоительного. После чего, она оставила их и Стас буквально заставил Рому выпить, прежде чем уложить того на диван и укрыть пледом, что до этого валялся без дела.              – Прости, Стас, ты опять волнуешься из-за меня… – Скрябину в этот момент резко захотелось смеяться. Рома сказал что-то впервые с того момента, как они выехали из управления и, черт возьми, именно засыпая от усталости и действия лекарств, он опять сказал эту глупость. Стас много думал о том, почему этот человек так искренне уверен в том, что на самом деле не заслуживает любви, хотя и так явно в ней нуждается. Он не знал ничего о жизни Шилова до их знакомства, разве только то, что он уже тогда имел немало знакомств среди преступного контингента и что его не любили за честность и прямолинейность. – И спасибо тебе… – прозвучало тихо и не совсем понятно, но Стас понял. Понял, и улыбка сама появилась на его лице.              – Отдыхай. Когда ты проснешься, я буду рядом, здесь… А потом уже и поговорим… – стоило только сказать это, как тут же зазвонил телефон в коридоре. Телефон Ромы, оставленный им в пальто. Рома было зашевелился, вроде как пытаясь проснуться и встать за ним, но, стоило Стасу оборвать его попытки одним лишь касанием, так он сразу успокоился и провалился в пучину сна. Скрябин же буквально пулей вылетел в коридор и успел найти телефон раньше, чем его громкий рингтон прекратился и раньше, чем Рома мог снова встрепенуться на звонок. На экранчике высветился контакт Сапожникова и Стас, подумав пару секунд, все же решил ответить.              – Алло, – тихо, почти шепотом, медленно вдоль стены продвигаясь к комнате, где спит Шилов.              – Алло, Рома? Отвлекаю? – он видимо не понял, что ответил ему вовсе не Роман Георгиевич, а Станислав Александрович и, наверное, подумал, что Роме не очень удобно говорить.              – Не, Сапог, это Стас. Давай выкладывай.              – О, Стас, привет. Слушай, где Рома? До Кустова не могу дозвониться, наш кабинетный телефон тоже молчит, у Шилова ты на телефоне. Есть мысли по Устинову, мало ли, какие-нибудь светлые идеи пришли бы в головы начальников. – Стас все еще не понимал, как ему ответить так, чтобы Рома потом его не убил.              – Рома сейчас… – замялся перед тем, как продолжить, – занят немного, потом перезвонит, я ему передам. Какие мысли то, может я пока подумаю?              – Да в общем-то там не так много людей, судя по всему, кто был бы заинтересован в его смерти. На предприятии все поголовно про него говорят, что он был добрый, отзывчивый и так далее по списку. Но, есть несколько человек, которые мне много интересного рассказали. – Если Сапог и пытался создать интригу, то у него не получилось.              – И что они тебе рассказали? – Стас стоял в дверном проеме и, слушая, наблюдал, как Шилов болезненно хмурится и поверхностно дышит. Казалось, его руки чисто инстинктивно пытаются спрятать грудную клетку.              – Ну смотри, у этого Виталия, как его там, вроде Денисовича были несколько партнёров, которых он, по словам этих нескольких, как я понял, особо приближенных, кинул на деньги. Обещал им свежую, хорошую продукцию на одну сумму, а поставлял, похоже, списанное и стоящее, как ты понимаешь, совсем других денег, по крайней мере, мне так сказали. Конечно, когда все это обнаруживалось, наш убитый генеральный директор уже прятал деньги на какой-то секретный счет на другое имя где-то в Швейцарии или Франции. Ну и, соответственно, предъявить особо было нечего. А контракты там вправду на огромные суммы. – Сапог замолчал на несколько секунд, и Скрябин, подумав, вставил свое слово.              – Не удивлюсь, если сейчас ты еще скажешь, что у него была неплохая такая крыша, но что-то пошло не так. – Слова не могли вызвать ничего, кроме горькой усмешки.              – Да, ты прав, крыша хорошая. Была. У него вроде как родственник начальником отдела в районе трудился. Ну и похоже имел кое-какие связи. Ну ты знаешь, как у нас это бывает. А потом эти связи случайно всплыли, родственника уволили задним числом, завели на него дело и вот тут как раз наш Устинов пропал.              – Понятно, в общем. Я так понимаю, что из подозреваемых у нас все бывшие партнеры, которых кинули?              – Не совсем… Поскольку не все в открытую бросались обвинениями, у нас под подозрением вообще все партнеры этого Виталия. – Стас не знал, сколько это человек, но мог подозревать, что немало. И все же, спросить стоило.              – И сколько это человек?              – Ну, смотри, если брать в расчёт только представителей компаний-партнеров, то двадцать три человека. Ну, а если брать в расчет не только это, ну, ты понимаешь. – Твою мать. У них на доскональную проверку только этих двадцати трех уйдет около недели. – Но, могу обрадовать, из них, скорее всего, кинутых только семеро. Из них четверо говорили об этом открыто и угрожали, а про других троих, так, просто сплетни предприятия. – Это, конечно, заметно ослабляло узел, так планомерно затягивающийся на их шеях. И заметно сужало круг поиска. Всё это, конечно, надо было обдумать.              – Так, ладно, в целом, я думаю, два дня у нас еще уйдет точно на проверку версии, сейчас езжай на базу, достань номера телефонов, адреса, в общем все, что сможешь на этих несчастных обманутых. Наташа сегодня выходная, поэтому действуй сам. – В этот момент Стас вспомнил о Джексоне, который тоже вообще-то где-то должен был быть и работать по этому делу, – да, и, кстати, найди еще Жеку, подтяни его поработать.              – Окей, понял тебя. Жека звонил, спрашивал, не нужна ли мне тут помощь, я сказал, что нет, поэтому он поехал к жене умершего. Думаю, он еще там.              – Ну давай тогда, действуйте пока. Мы с Ромой к вам подключимся уже по ходу пьесы. – Прежде чем Стас успел отключится, он услышал вопрос. Вопрос такого же обеспокоенного друга, как и он сам.              – Стас, как Рома вообще? Он ночью мне звонил, я не ответил, перезвонил ему уже рано утром, проснувшись случайно. Он мне как раз тогда задачу поставил, и голос у него был слишком уставший…              – Все нормально, не о чем беспокоиться.              – Последние годы всегда, когда ты с ним, нам не о чем беспокоиться. Он доверяет тебе.              – Я знаю. – еще тише, чем весь разговор, так, что собеседник вообще мог и не услышать, – Ладно, давай. Работайте.              – Пока. – Звонок отключился. Такой резкий переход на другую тему в конце диалога сбил настроившегося было на рабочий лад Скрябина.              В последние годы они действительно почти всегда были вместе. Сначала, только познакомившись и пока только выстраивая доверительные отношения, они были втроем – он, Рома и Соловей. Потом круг доверия и товарищества расширился, появились Леня, Джексон, Сапог и другие ребята из их отдела. Потом было много передряг, из которых они выходили вместе, много спасенных жизней и раскрытых убийств. Потом их, отдельная с Шиловым история, о которой и Стас то узнал случайно, но которая проложила для них двоих дорогу к самой крепкой дружбе, какая только могла быть. Потом снова было много раскрытых дел и спасенных жизней. И всё это время они обычно собирались именно втроем, когда могли – Стас, Рома и Серега, лишь изредка собираясь и с другими ребятами. А потом как-то так получилось, что Серега погиб, а Стас стал свидетелем этого. Рома тогда, конечно втайне от Стаса, возненавидел себя за смерть друга. Говорил тогда, что в том, что его собственная машина взорвалась, нет его вины, но, стоя перед могилой друга, долго извинялся, будто читая молитву, до тех пор, пока не началась гроза в тот день. В тот вечер он напился и долго вертел в руках свою Беретту, думая, как все могло бы сложиться по-другому.              Горечь долго не отпускала. Он скрывал ее старательно, чаще обычного играл в бильярд, чтобы заглушить ее, отрицал вслух свою вину, даже со Стасом поругался из-за этого, а по ночам, сам того от себя не ожидая, посматривал украдкой в хмурое тогда небо Петербурга, надеясь увидеть там звезды, как знак прощения. Отпустило только, когда выпустил всю обойму в уже мертвого Румына. Потом поволновался за Стаса еще конечно, но противная горечь начала отпускать. В ту ночь он впервые смог увидеть звезды на небе над Петербургом. Потом они смогли, наконец, вновь собраться всем отделом, Рома со Стасом наконец почувствовали вновь ту мирную тишину, что была между ними обычно. Какое-то время работали вдвоем, потом в их дуэт незаметно влился Жека, хотя и наплывами, также влился Егоров и, на удивление, они хорошо сработались с Хмелевой, пусть и на одно дело, пусть и с такими ужасными последствиями, которые им приходится расхлебывать до сих пор. У Шилова в этой системе, полной всяческого рода дерьма, появился еще один друг, который будет на его стороне. И это, хоть немного в сложившихся обстоятельствах, но радовало.              Стас много думал и также много вспоминал. Всё, начиная от первой встречи с Ромой и заканчивая недавним разговором с Сапожниковым. Порой улыбался таким моментам в своей памяти, как празднования дней рождения, которые неизменно на их работе за все годы службы были высоко ценимыми праздниками или первая совместная встреча нового года прямо на работе, когда совсем как дети радовались, украшая кабинет мерцающими гирляндами, а потом бегали по почти пустому управлению, играя в прятки дежурной сменой ровно до первого вызова. Порой и хмурился своим воспоминаниям таким как первое скрытое Шиловым ото всех ранение, пусть и не особо серьезное, всего лишь ножом порезанная рука в паре мест или свое собственное первое сотрясение от падения с лестницы, когда, по глупости своей, задержав троих, они подпустили четвертого со спины. Зато потом, Рома с зашитыми бровью и губой и сломанным ребром после драки и он, Стас, с сотрясением и сломанной рукой от падения весело перекидывались анекдотами в больничной палате, потом не особо весело переживая последствия своего смеха, и дружно, уже на третий день посылая всех, кто посмел принести им мандарины, которых у них было так много, что их не то что за больничный, их за полгода с трудом можно съесть в таких количествах. За годы их службы вместе накопилось много воспоминаний как хороших, так и не особо. Конечно, были и самые страшные моменты, намертво отпечатавшиеся в памяти, лишь немного сглаженные временем. Обмороки, синяки под глазами, мертвенная бледность, кровь на руках друг друга, зажимающих раны, скорость на спидометре в разы выше разрешённой с одной лишь только мыслью: «Лишь бы успеть…» – и, самый страшный момент из всех – ровная линия в машине скорой… Он не хотел этого вспоминать, но память сама услужливо подкидывала ему эти картинки. От самых ранних до недавних, от самых счастливых до самых мрачных, от тех, что вызывают смех чисто даже от абсурдности ситуации до тех, что заставляют задыхаться от подступающих слез до сих пор…              В этих своих размышлениях о высоком и вечном он и не заметил, что Рома очнулся от того манящего забвения, что и давало столь необходимый отдых, и мучало его кошмарами вновь и вновь одновременно. В этот раз он снова проснулся только благодаря своим снам, но почему-то сейчас вырваться из этих оков было сложнее. Скорее всего из-за действия выпитых лекарств. Только переведя свой блуждающий по комнате взгляд, Скрябин наткнулся на глаза напротив и застыл.              – Ты как? – Глупый вопрос, конечно, человеку, который нормально не спал весь последний месяц и не может находиться у себя же дома, где, наверняка, есть что-то, напоминающее о пережитых событиях. Но, в любом случае, ничего более дельного, выдавить из себя было просто нереально.              – Нормально. Ты чего такой загруженный? Я слышу, как скрипят твои мозги. – Ну конечно, даже находясь на смертном одре, он думал о других людях, что уж говорить о нынешней ситуации.              – Все хорошо, просто память подкинула несколько картинок из воспоминаний. – Вопросительный взгляд, направленный в его сторону, явно говорил о том, что следует дополнить, – Сапог звонил, сказал, что у него есть ниточка, он ей сейчас должен заниматься. В конце нашего диалога спросил как ты, а потом сказал, что ты только мне доверяешь так сильно. Ну я и вспомнил несколько моментов.              – Неплохо. Что за ниточка и сколько времени прошло? – Конечно, он сразу интересуется работой, не желая говорить ничего о себе. Конечно, он всячески пытался спрятать глаза, когда Стас говорил о нем. Осталось ли это незамеченным? Нет, не осталось. Собирался ли Стас в дальнейшем говорить об этом с Ромой? Конечно, да. Ему было очень интересно, что такого должно произойти с человеком, чтобы тот так искренне ненавидел себя, но всю свою жизнь скрывался под маской вульгарности, напыщенности, бесславия и высокомерия, будучи на самом деле человечным и честным.              – Прошло – быстрый взгляд на часы – всего-ничего, два часа с тех пор, как мы приехали, а ниточка вот такая… – Стас ввел Рому в курс дела, почти дословно пересказав ему свой диалог с коллегой по телефону. Рома, выслушав, высказал свое мнение:              – Ну, по принципу исполнения, конечно, можно говорить о мести. По крайней мере похоже. Но вот двадцать три подозреваемых, даже в том случае, если железобетонно у нас их только четверо, угрожавших в открытую и трое в тени, это, конечно, сильно. Чем сейчас Сапог занимается?              – Собирает информацию. Адреса, явки, пароли, телефоны и так далее.              – Отлично, я думаю, в целом, мы как раз присоединимся к нему вовремя, чтобы продолжить собирать информацию, в случае, если он еще не закончил, а его отправить отдыхать. – он тяжело вздохнул после этих слов и с силой надавил руками на глаза, в которых, казалось, из-за головной боли, полопались все возможные сосуды, так они болели. В самом деле, его глаза были красными и, в целом, дополняли его очень болезненный вид. Прежде чем Стас успел что-то ответить, Рома резко перевел тему с рабочей на личную, – И, Стас, прости меня, я вижу по твоим глазам, что тебе снова приходится волноваться из-за меня, так скоро после… – Он не закончил, но друг явно понял, о чем он говорил, – Я не должен был… – Он не успел закончить, так как Скрябин его резко перебил:              – Тебе не за что извиняться. Кажется, когда-то ты сам говорил, что друзья должны быть, чтобы помогать друг другу в трудные моменты своих жизней. – достаточно внезапно, но очень кстати в памяти всплыл тот разговор, состоявшийся между ними очень давно, еще в первые годы службы вместе, когда Шилов выиграл большие деньги в бильярде и отдал большую часть Стасу, чтобы тот мог купить дорогостоящие и такие нужные в тот момент лекарства для своей матери. Вероятно, Рома тоже вспомнил тот день, потому что, когда он поднял глаза на друга, тот увидел в них понимание и принятие. Они оба улыбнулись друг другу легкими и непринужденными улыбками, хотя они и были несколько уставшими.              – Ладно, я понял тебя, спасибо. Ну, ладно, закончили об этом, поехали поработаем чуть-чуть. – Роман хотел было встать, но его мягко прервали, и он вынужден был опуститься обратно и с недоумением уставиться на своего лучшего друга, – Что-то не так?              – Нет, ну, если не считать того, что ты выглядишь как живой труп, то, в целом, все нормально. И нет, прежде чем ты начнешь возмущаться, притормози на минуту и послушай меня. Ты сегодня явно не в состоянии работать, твой организм измотан, он, как я вижу, давно не видел ни нормального сна, ни нормальной пищи. Поэтому, даже если бы мы и собирались сегодня вернуться в управление, то для начала я бы заставил тебя поесть. Но, сегодня время уже близится к шести вечера, поэтому, я уж надеюсь, что ты способен пережить один день без своей драгоценной работы. К тому же, тебе был дан приказ сегодня отдыхать. Исходя из всего выше сказанного, ты сегодня никуда не поедешь, если это по работе, а сейчас я пойду и найду нам что-нибудь поесть. Ты понял? – На самом деле, Скрябин был весьма удивлен тому факту, что Шилов и вправду, если и собирался возмутиться в начале, то не стал этого делать и смиренно слушал гневно-обеспокоенную тираду своего друга. Но еще больше его удивило то, что он ничего не ответил после всего этого, лишь только кивнул, глядя на него из-под полуприкрытых век. Стас не знал, то ли это Рома был так сильно истощен, что у него вообще не осталось сил, и даже несколько часов сна ему не помогли, то ли лекарства все еще действовали, то ли он так сильно доверял ему, Стасу, то ли и то, и другое, а может и третье в совокупности делало из Ромы такого несколько податливого и довольно неучастливого человека. И даже если его это беспокоило еще сильнее, он не собирался этого показывать и уж точно не хотел об этом думать сейчас. Сейчас перед ним стояли несколько другие задачи…        ***       К тому времени, как Скрябин нашел и принес в комнату еду, Роман снова уснул. Казалось, что он впервые за очень долгое время чувствовал себя в безопасности, поэтому, Стас решил не будить друга и остался просто с ним рядом в качестве молчаливого наблюдателя. Какое-то время друг даже спал спокойно, что вполне устраивало обоих, Скрябин даже сам начал было в какой-то момент погружаться в сон, но потребовалось всего несколько минут, чтобы сон, как по мановению волшебной палочки, как рукой сняло. Шилову начали вновь сниться кошмары.              Что ему снилось, представить было можно, но, если честно, очень не хотелось. Обрывками звучали в произносимых им фразах знакомые имена. Несколько раз Стас слышал свое собственное, таким обреченным и отчаявшимся тоном, что во рту пересыхало мгновенно. В обрывках фраз между именами, извинениями и мольбами не уходить на тот свет казалось, проносилась вся жизнь, но Рома не просыпался, а Скрябин просто-напросто не знал, как его успокоить, но при этом не будить.              Стас постарался максимально медленно и бесшумно, не шурша даже ногами по полу, приблизиться к Шилову и сесть на пол рядом с ним, чтобы попробовать, не тревожа чуткий сон друга, успокоить бушующих в его мыслях демонов, но, пару секунд спустя необходимость в этом резко пропала потому что виновник торжества внезапно, словно вынырнув из воды, в которой не хватает воздуха для полноценных вдохов, открыл глаза и начал будто бы... задыхаться? Он резко сел, едва не приложившись лбом о голову склонившегося было над ним Стаса и стал резкими короткими вдохами хватать воздух.              Стас же с удивлением понял. Ромин организм, помимо кошмаров, бессонниц и сильного истощения решил добить его друга еще и паническими атаками. Такого Рому он еще точно не видел. Вечно собранный, всегда готовый к действиям Роман Георгиевич редко выглядел даже растерянным, что уж говорить о паникующем. Но что-то в нем явно сломалось, и видеть это было чертовски больно. Стас, не медля, подхватил друга под руки, одновременно максимально окружив того своим теплом, и начал командовать, вытаскивая друга из затянувшегося кошмара.              – Рома, давай, дыши со мной, слышишь, успокойся, давай, дыши... – Казалось, Стас и сам начинает падать в истерику, но, вопреки всему, он следовал своим же инструкциям, вслушивался в дыхание вцепившегося в него в какой-то момент мертвой хваткой Шилова, и, постепенно, оба начали успокаиваться. В какой-то момент, когда Скрябин был уже готов отпустить, Рома только прижал его крепче и усадил рядом, не давая уйти. Тем не менее, в себя он пришел после этого действия быстрее, чем сам Стас, и, отступив, заговорил тихо и хрипло, все еще измученно.              – Прости. Я... Просто... Ай, впрочем, не так важно.              – Что тебе приснилось? Что ты видел? – Скрябин смотрел на друга с такой решимостью, и, казалось, поволокой злости, за которой скрывалось безграничное, ни с чем несравнимое беспокойство, что Рома заранее знал, что скрываться сейчас бесполезно. Он уже позволил себе слабость, от которой всячески старался друзей уберечь. С каждой минутой он падает все глубже в пропасть этой слабости, и его оттуда никто не собирается вытаскивать, ребята не хотят ему позволять снова закрыться в себе, до краев наполненные этой непонятно откуда взявшейся глупой решимости помочь ему с разгребанием дерьма в его жизни. Поэтому, не став даже отпираться, но дав себе несколько минут тишины, Шилов все-таки признался.              – Как всегда, Стас, смерть. – такой ответ, особенно если брать в расчет их работу удивить не должен был, но Стас все равно поднял брови в вопросительном жесте, мол, чья? Казалось, на словесный вопрос сил уже просто не хватит, потому что видеть Рому таким Скрябину было по-настоящему страшно, а, получив такой ответ о кошмарах друга, ему и вовсе казалось, что, скажи он хоть слово, сломается сам секунды спустя. Его и самого порой мучали до сих пор эти кошмары с неумолкающим ровным писком приборов и сплошной линией на мониторе, которые еще несколько недель назад он видел вживую. Хорошо хоть, что друг сейчас сидит рядом с ним. – Ваша. С ребятами. С Юлей. С Серегой. Твоя, Стас... – Последние слова он сказал совсем шепотом, закрыв лицо руками, но Стас, сумев все же различить заглушенный шепот в изумлении поднял на друга глаза. Да, с их работой, конечно, бояться за друзей – это абсолютная норма, ведь они уже теряли не раз, но не до такой же степени. Тем не менее, это откровение объясняло и обреченный шепот во сне, и бессонницу, и постоянные, доходящие почти до отчаяния попытки защитить перед кем бы то ни было каждого из их отдела и рвение на все опасные выезды ездить самому вместе с ними, чтобы была возможность прикрыть в случае чего.              Роман каждую ночь, засыпая, видел их смерть, а утром приходил на любимую, но все равно опасную работу, где каждый из его кошмаров мог стать реальностью в любую секунду.              Так как в этой ситуации нужно было реагировать Стасу? Единственный вариант, который он видел на тот момент и который показался правильным – обнять, не отпускать, дать почувствовать тепло живого тела, дать успокоение мыслям в чужой голове и наконец, может, подарить покой. Лекарства, принятые несколько часов назад, уже, скорее всего, прекращали свое действие, еда, благополучно забытая обоими мужчинами, разумеется, давно остыла и уже не источала тех манящих ароматов, как в первые минуты.              Двигаться не хотелось никому из них. Тепло чужого тела действительно дарило приятные покой и успокоение, и, невзирая на неудобное положение, оба друга вскоре уснули, вжавшись в друг в друга, защищая и оберегая, на узком для двух взрослых мужчин диване.              Таня, хотевшая было узнать, как дела у мальчиков, заглянула в комнату, и, на самом деле, ничуть не удивилась увиденной картине. Она подозревала с того самого дня, как только узнала о смерти подруги Ромы, что тот не оправится после такого легко и быстро. Конечно, наблюдала за ним, за Стасом, понимала прекрасно, что они доверяют на все сто процентов только друг другу, хотя и до сих пор не могла понять, что так крепко связало узами дружбы этих людей. Кожурина, не желая тревожить и без того замученных мужчин тихо прикрыла за собой дверь и пошла в комнату, думая о том, что завтра, в целом, как и любой другой день, будет для всех них сложным. Уже в спальне на нее начали наплывать воспоминания о взаимодействиях ее молодого человека и его друга за все те годы, что она их знает.              Она знала их обоих с того самого момента как оба пришли работать в главное управление по Санкт-Петербургу. Она тогда с ними не работала, только мельком слышала истории. Потом, когда они оба подружились с Юрой, с которым их отдел работал гораздо чаще, стала знать о них еще больше. Да, наверное, пару раз они пересекались, даже здоровались, но она не могла сказать, что знала их на тот момент лично. Она слышала истории как на тот момент еще не начальник и даже не старший по особо важным делам, Шилов и его друзья брали убийц, раскрывая дело за делом, как они получали какие-то ранения и потом пытались их скрывать даже друг от друга. Ну, в основном в таких историях фигурировал Рома, поэтому она вообще считала, не зная его лично, что этот человек – дурак, раз не заботится о собственной сохранности, либо у него просто напрочь отсутствует инстинкт самосохранения. Но, познакомившись потом с ребятами, узнав каждого из них ближе, а потом и вовсе сойдясь со Скрябиным, она поняла, насколько во многом она ошибалась.              Рома всегда стремился защитить. Если не получалось, тогда спасти от неминуемой почти всегда гибели. Но если не получалось и это, тогда уже спасать приходилось самого Шилова. Если вдруг он кого-то терял, то всегда, вне зависимости от обстоятельств, он корил в этом себя. Будь то взорванная машина, шальная пуля или целенаправленное убийство близкого ему человека. Кожурина видела, как порой невыносима была для него вся эта война. Война, в которой он всегда был против всех остальных, война, которую он так ненавидел и которой жил, для которой в ее глазах он всегда будет слишком молод, для которой он, наверное, родился на этот свет. Честный, прямолинейный, местами грубый и глубоко в душе сломленный человек. Он всегда был одинок, даже когда рядом были друзья. Его глаза никогда не были такими поистине печальными, как у Стаса, но в них всегда наравне с уверенностью и решимостью плескались боль, вина, сожаление и усталость. Многим это было недоступно, но она видела. Видела чрезмерно большую ответственность, которую Шилов брал на себя, видела давние, невыплаканные слезы по чему-то далекому, давным-давно ушедшему, видела ту боль, что всегда сопровождала его.              Вместе с тем она видела и то, как Скрябин раз за разом вытаскивал друга на поверхность, позволял ему глотнуть свежего воздуха, прежде чем снова погрузиться глубоко в себя. Стас всегда понимал его, каждый раз, в самые трудные минуты именно он был рядом, положив руку на спину друга и этим действием успокаивая того. Стас с бесконечной печалью в глазах и верной, преданной душой был единственным, кто чувствовал Рому на интуитивном уровне. Татьяна никогда не знала наверняка, из чего сформировалась эта нерушимая дружба, связывавшая этих двоих, но ей почему-то казалось, что это, должно быть, было страшно.              Вот и сейчас, когда она собственными глазами увидела, как Шилов нуждается в своем друге, как его съедает собственное горе и чувство вины, она не могла выкинуть из головы пришедшие внезапно страшные мысли, что Рома бы вполне мог умереть, если бы рядом не было его ребят. Татьяна не заметила, как глаза наполнились слезами, как прочертили эти слезы мокрые дорожки по ее лицу и, обняв подушку и тихо поскуливая от беспрестанно приходящих мыслей, она совершенно не осознала, что в какой-то момент заснула. В тот вечер ей впервые за долгое время снились сны. Ей снились общие со Стасом и Ромой воспоминания. Ей снились эти двое, спящие сейчас на диване в гостиной, держащиеся друг за друга, как за последнюю надежду выжить.        ***       Первое, о чем подумал Стас, проснувшись: «Что-то не так». В комнате было на удивление холодно, конечности затекли от неудобного положения и в первые секунды могло вообще показаться, что он снова остался допоздна на работе и уснул в отделе. Но нет, он был дома, в собственной гостиной, где еще несколько часов назад разговаривал с Ромой… «Так, стоп, где Рома?» – вторая мысль, мелькнувшая в голове. Резко стало плевать на затекшие конечности и больную спину. Стас понял, что не так. Шилова в комнате не было. Стрелки же на часах, отливающих блеском даже в свете луны, пробивающейся сквозь шторы, зависли в моменте над цифрой три. Значит, три часа ночи. С каждой секундой ситуация, казалось, накалялась все сильнее. Скрябин вполне себе мог допустить мысль, что друг, снова проснувшись от кошмара, решил не тревожить его и ушел восвояси, хотя на Рому это было не похоже, в каком бы состоянии тот ни был. Он никогда не уходил вот так – по-английски.              Прежде чем поднимать панику, Скрябин решил пройтись по квартире, и, стоило выйти в коридор, как заметил на кухне маленькую, едва заметную точку света, видимо, от сигареты, и силуэт, одиноко стоящий у открытого окна. Тихими, медленными шагами двинулся он в сторону друга.              Даже не включая свет и стоя облокотившись на дверной проем на входе в кухню, Стас мог заметить глубокие темные синяки под глазами Ромы и исхудавшее истощенное тело. Рома же, казалось, даже не заметил присутствия рядом кого-то еще из-за погруженности в свои мысли, поэтому, когда тот заговорил, Стас даже вздрогнул от неожиданности.              – Уже вот-вот начнутся белые ночи… – в этот миг стало понятно по его словам, что друг заметил его появление. – А сегодня совсем не видно звезд. – А вот эти слова несколько удивили. Он не помнил, чтобы за все годы их дружбы, его названный брат хоть раз интересовался астрономией. Чем угодно, но не этим. Однако, справедливости ради, звезд в этот вечер действительно видно не было, а все небо было затянуто тучами, предвещавшими дождь ночью или, может быть, даже весь следующий день.               – Прости, что? – Он был настолько удивлен, что, в действительности не мог подобрать других слов и даже прибереженное замечание о вреде курения в его нынешнем состоянии как-то вылетело из головы. Роман перевел на него свой взгляд, и только в тот момент понял, что друг вовсе не был в курсе, что у звезд он искал прощения. Это оставило горькую усмешку на его губах, и он, ничего больше не говоря, опустил глаза на дотлевающую сигарету меж своих пальцев. А вот Стасу, кажется, было достаточно этого взгляда. В одно мгновение он понял множество событий, что не понимал все годы их дружбы и не обращал особого внимания. Перед глазами замелькали десятки картинок, как Рома всякий раз после чьей-то смерти или конца какого бы то ни было дела поднимал глаза к небу или выглядывал в окно, глядя на огни ночного города из их кабинета. Огромный пазл сложился в его голове. Все это время, все годы их дружбы, Шилов принимал многие свои поступки, которые казались ему спорными, и отпускал часть вины со своей души только, если видел в ясном небе ночного Петербурга звезды. От шока, настигшего его от осознания, Стас почувствовал, как подгибаются колени и дрожат руки, и, от греха подальше, сел на стул неподалёку. – Я, кажется, понял...              – Это хорошо. Ты всегда понимал больше других. – он затушил сигарету и достал из пачки еще одну, – Знаешь, если вдруг я больше не смогу работать, я хочу, чтобы ты возглавил этот отдел. И, нет, не потому что ты мой друг. Потому что лучшей кандидатуры просто невозможно придумать. – В горле от этих слов пересохло еще сильнее, чем до этого. В глазах и носу защипало. Теперь закурить хотелось самому.              – Что за мысли такие, Рома? – слово «депрессивные» повисло невысказанным в тишине между ними. Голос срывался, хрипел, воздуха не хватало, будто его душили, не обращая внимания на жестокость этих действий и даже не прикасаясь. Рома глаз на него не поднимал, Стас смотрел во все глаза, пытаясь найти, прочитать в друге хоть что-то. Мысли о смерти для них обоих были не новы, но они в основном старались их не обсуждать, а после недавних событий и вовсе пытались избегать. Но сейчас это явно было лишним. Сейчас этот разговор должен был состояться, даже если в эту же секунду в другой комнате требует их внимания телефон, где на другом конце провода дежурный пытается дозвониться, чтобы сообщить об очередном найденном на улицах их родного города трупе. Им сейчас не до этого. Молчание затянулось. – Рома, черт возьми, не молчи, – почти шепотом, на выдохе, буквально умоляя.              – Я каждую ночь поднимаю глаза к небу и каждую ночь понимаю, что они меня не простили. Она меня не простила, Стас. Я не сдержал ни обещания быть рядом, ни обещания защитить. Я не смог спасти, не справился, облажался по полной программе. И, знаешь, я много думал об этом, знаю, ты сейчас вполне можешь меня ударить за это, но… Зачем я выжил в тот день, Стас? Почему все произошло именно так? По всем законам физики и природы я должен был умереть в том подъезде, я знал, на что иду, сбегая из больницы, понимал, какой это риск буквально на следующий день после той грани, на которой я был. И все равно, я сделал это. Поступил как последний мудак, заставил вас всех волноваться, а потом еще какого-то черта выжил после двух чертовых остановок. Зачем, Стас? Что это за закон подлости? Почему, пройдя по тонкой грани между жизнью и смертью, я так безумно желаю умереть, лишь бы заслужить прощение небес? – Он говорил и задыхался собственными словами, то громче, то тише, едва не срываясь на безмолвные всхлипы, он говорил обреченно, но четко, он точно знал и понимал, о чем и почему он произносит каждую из этих мыслей. Они не были спутаны или спонтанны, нет, они были сгруппированы и структурированы, словно их обдумывают уже не первую неделю. В голове Скрябина это звучало дико – структурированная, тщательно обдуманная мысль о собственной смерти и искреннее непонимание предназначения своего выживания.              Справедливости ради, Стас в тот день тоже не совсем осознавал, за что он молится. Он тогда молился за то, чтобы друг просто остался жив, ему все равно было, сколько мучений и страданий принесет ему, да и, в принципе, кому угодно из них эта жизнь. Он всегда верил и продолжает верить сейчас, что любые преграды можно пройти вместе, что жизнь, какой бы жестокой она ни была, рано или поздно отпускает любого человека, которого хватает своими безжалостными окровавленными когтями. Его порой убивало одно лишь то, как Рома иногда, казалось, стремился свести счеты с жизнью, бросаясь грудью на амбразуру за других людей. И Стас молился всем возможным богам, чтобы те уберегли друга. А теперь? Теперь Скрябин воочию наблюдал последствия. Он наблюдал, как что-то внутри Шилова ломается, что-то, что никогда не должно было сломаться. И за него было страшно, за него наворачивались на глаза слезы, которых у Ромы, кажется, никогда не было. Сейчас Стас не знал, что ему делать. Он встал, и на негнущихся ногах подошел к другу, забрал у него из рук очередную сигарету, затянулся и, потушив ее, крепко прижал к себе несопротивляющееся тело. Через несколько мгновений он почувствовал ответные объятия и с облегчением прикрыл глаза. Отпускать Рому сейчас не хотелось.              – Все образуется, Ром. Все будет как надо… – Говорил тихо, словно боясь спугнуть диковинного зверя.              – Даже, если все будет наоборот, да, Стас, я помню. – хриплый такой же тихий голос перебил его. Объятия стали крепче, – Спасибо тебе. За то, что терпишь, за то, что ты есть.              Услышать такие слова было неожиданно, но до щемящей нежности приятно. Тем не менее, горечью от этих слов несло за километр. Отвечать Стас не стал, вздохнул только, да кивнул едва заметно.              Еще какое-то время стояли вот так, в тишине кухни у открытого окна, пытаясь собраться с мыслями и прийти в себя. Кому-то, может, могло бы показаться странным, что два взрослых, давно уже не мальчика, стояли в тишине и просто обнимались, но им было глубоко плевать. Время уже наверняка перевалило за четыре утра, вдалеке поднимался розовым маревом рассвет. Солнце, однако, не спешило разгонять дождевые тучи, напротив, начинал покрапывать мелкий дождь. Его стук эхом отдавался по пустой улице, капли совершенно безнаказанно залетали в открытое окно, грозясь намочить лежащую на подоконнике пачку сигарет. Рому, согревшегося впервые за долгое время в объятиях лучшего друга, клонило в сон. Заметив это, Стас нарушил тишину между ними:              – Пойдем спать. Еще есть время. – Ответное «угу» потонуло в шуме уже не на шутку разошедшегося дождя. Разорвав кольцо объятий, закрыли окно и вернулись в комнату. Забытая с вечера еда сейчас не представляла особого интереса, несмотря на то, что оба не ели довольно продолжительное время. Сейчас хотелось только спать. Тем не менее, насилу закинув в себя немного пропитания, парни расстелили нормально диван и кресло и легли спать. Осадок прошедшего непростого дня сказывался просто умопомрачительно. Оба друга запомнят этот день как что-то из ряда вон выходящее, запомнят разговоры, мысли, касания, эмоции друг друга.              Стас сегодня видел, как ломается его лучший друг, Рома снова убедился в глубине их со Стасом дружеской связи, увидел, что, несмотря на все его слабости, его не бросят. Теперь в нем зародилось зерно уверенности, что он сможет отпустить, что сможет наконец провести минуты на кладбище без трясущихся рук, что, закончив с этим делом, он сможет наконец заново жить, по крайней мере до тех пор, пока это зерно снова не забросают могильной землей и трупами на его совести. Смерть постепенно отступала. Скрябин снова вывел его из тьмы.        ***       Следующее утро началось для друзей в девять часов утра и пяти пропущенных вызовов от ребят. На шестой раз Скрябин взял наконец трубку от звонившего Жеки:              – Ну наконец-то, Стас, вы там че, в кому впали оба? Вы почему не отвечаете? – голос общего друга и коллеги звучал подобно грому, мгновенно вырывая из сна обоих. Не услышав мгновенного ответа, Жека, безусловно беспокоившийся, казалось, разозлился, – Ау, Скрябин, ау!              – Да-да, я здесь, мы… А сколько вообще времени?              Из трубки послышался приглушенный хохот:              – Девять ужо, а вас на работе нет, – трудно было не понять, что Иванов говорит эти слова с улыбкой, – тут, понимаете ли, начальство волнуется, между прочим, да и нам старшо̀й не помешал бы. Ну реально, Стас, как вы? – голос вмиг посерьезнел, а намеренные ошибки пропали из речи.              – Да нормально, заставил Рому чуть-чуть хотя бы поспать и поесть. – напротив из пледа высунулся в угрозе сжатый кулак, – в итоге оба проспали.              – Ясно, я понял. Тяжелая ночь была? – Джексон говорил уже тише обычного, чтобы его не было слышно через динамик.              – Нормально. Ладно, давай, скоро будем. – Говорить о ночных проблемах сейчас явно было не время и не место. Да и в целом, наверное, это было бы неуместно, учитывая то, как Роме всегда было тяжело открываться людям. Да, Жека был его другом, но без его согласия говорить о чем-либо, что непосредственно его касалось, Скрябин не собирался.              – Ты можешь ему рассказать, – внезапно раздался голос Шилова. Он словно перехватил этот поток мыслей. На вопросительный взгляд он ответил, – я чувствую, как крутятся шестеренки в твоей голове. Ты боишься, Стас, и я это понимаю. Поверь, тебе самому легче будет, если ты ему расскажешь о том, что было. – И потом, совсем тихо, так, чтобы даже сам Стас не слышал, добавил, – мне же помогло…              Но Стас услышал. Услышал, и легкая глупая улыбка сама полезла ему на лицо. Рома наконец-то начал отпускать, он снова начинал видеть смысл в своем существовании. Стасу было достаточно этого тихого, едва слышного признания, в котором он еле-еле разобрал слова, чтобы понять, что дальше все будет хорошо, что они справятся со всем и еще повоюют. Стасу хватило этого, чтобы знать, что его настроение сегодня вряд ли что-то сможет испортить.        ***       Смогло. Стас не понял как, но к половине одиннадцатого они с Шиловым были уже в управлении и во всю включались в работу. Они проверяли досконально все, что нарыли вчера ребята, готовые землю грызть ради поимки убийцы. Они обзванивали бывших партнеров Устинова, проводили беседы и обыски, и, забывая о отдыхе и еде, нещадно гробили себя на своей чертовой, бесспорно любимой, работе. Когда время перевалило уже за час ночи, Стас осознал во всей мере, что он голоден, раздражен бесконечным лицемерием и насмешками лживых бизнесменов и безбожно хочет спать. К слову, он был такой не один.              В кабинете ютились, кажется, все, кому не лень. На маленьком диванчике дрых, видя десятый сон, Джексон, непонятно как туда уместившийся, рядом, на кресле, закинув ноги на журнальный столик, сопел Сапог. Наташа уже уехала домой, ее отвез Леня, которому сегодня повезло общаться только с тремя их подозреваемыми и которого Рома отпустил, прежде чем начать последний телефонный разговор, ни на что уже особо не надеясь, а вернувшийся из коттеджного поселка, где жил один из бывших партнеров Устинова, Стас, застал в кабинете только Шилова, беззастенчиво и зло ругающегося с кем-то по телефону. Несмотря на то, что язык был явно не русский, интонации угадывались безошибочно. Стас замер, вслушиваясь в французскую речь. Своими умениями общаться и иностранцами из всего их отдела мог похвастаться только Шилов.              Наконец, разговор был окончен. Рома сбросил трубку и, кажется, совсем уж обессиленно приложился лбом о лежащие на столе документы. Сегодня ему пришлось разговаривать с пятью абсолютно разными товарищами, четверо из которых абсолютно ни единого слова не понимали по-русски. Разговоры эти в принципе были вполне изматывающими, а с последним из них так и вовсе занял почти четыре часа. Молодой человек на том конце провода упирался и совершенно не желал идти на контакт, объясняя это тем, что уверен, что русские хотят привлечь его к ответственности, которой на его плечах нет и в помине не было. Пришлось долго, вкрадчиво и весьма доходчиво объяснять человеку на родном для него французском языке, что все далеко не так просто, и, в конечном итоге, все-таки добиться от него каких-никаких ответов. Хотя убиться об стену очень хотелось. За это время как раз, пришедшие на доклад по итогам Джексон и Сапог блаженно уснули в кабинете и, то и дело, сбивали своим храпом разговор.              Услышав такую прекрасную историю от Шилова, Стас только посочувствовал, а после рассказал о своих мотаниях по югам Ленинградской области, адских пробках по всему городу и о разговорах, из этого путешествия привезенных. Рома под конец этого рассказа уже совсем клевал носом, поэтому было принято единственно правильное решение, как казалось, не будить коллег и лечь спать где-нибудь здесь же, в управлении. Благо в шкафу ютились две раскладушки.              Разложив будущее место для сна, Шилов отправил Скрябина спать, а сам ушел курить к окну. Стас понял: он снова пытался увидеть звезды, уже ни на что не надеясь. Касание плеча и легкие объятия одной рукой стали неожиданностью. Стас позволил ему докурить, а потом развернул брата к себе и, смотря прямо в глаза, спросил:              – Как ты? – такой простой вопрос, а ответить было нечего. В душе пусто, то ли шрам от пули, то ли сердце ноет нещадно, в голове ворох мыслей. Вместо ответа Рома, опустив голову, прижался к твердому, напряженному донельзя плечу Стаса, благо, небольшая разница в росте позволяла.              – Нормально. Пошли спать. – выдавить из себя эти слова было тяжело. Еще тяжелее было принять услышанный вздох рядом и не сломаться в крепких объятиях друга. Но получилось. Поэтому разошлись по раскладушкам, Стас, надеясь, что выспится, Рома, надеясь, что вообще уснет и не проснется посреди ночи от кошмаров.               ***       Если ночь была спокойной, то про утро так сказать было нельзя. Как минимум из-за раннего визита начальства. Кустову как приспичило зайти в кабинет именно в половине восьмого, когда из всех присутствующих едва спал только Шилов. Тем не менее, спал. Поэтому, когда начальник намеренно громко стукнул по столу папкой с документами, еще пару секунд назад спящие товарищи, теперь сидели, окружив его оружием со всех сторон, без единого намека на недавний сон. Чтобы прийти в себя, им всем потребовалось некоторое время.              – Тьфу ты, а если б выстрелили? – Жека был, впрочем, как всегда, на позитиве.              – Лишились бы начальства, Евгений Егорович. И вообще за мотель ночного пребывания вы тут устроили? Ни у кого суток не было! Шилов, что за хрень?              – Извините, товарищ полковник, виноваты. Работали до ночи, устали, решили не разъезжаться. – Роман отвечал так, будто вовсе не спал эту ночь. Твердо, но все равно с нотками прослеживающейся усталости. Впрочем, они все не сильно выспались. Разница была лишь в том, что каждый присутствующий знал и помнил о недавнем обмороке и любви Ромы убиваться на работе. Впрочем, Лев Павлович принял это объяснение с улыбкой.              – Ладно, понял. Работайте. Вообще, какие новости?              Коротко введя в курс дела, а заодно поделившись друг с другом результатами вчерашних мотаний каждого, пришли к выводу, что, скорее всего, выявили семь основных подозреваемых. Теперь предстояло самое интересное – понять, по какому из направлений было выгоднее всего работать. Для начала было решено изучить подробно каждого из подозреваемых и отсеять тех, кому было невыгодно убивать Устинова. Шилов был уверен, что, если его не убили раньше, то это просто было невыгодно, ибо в силу крыши Виталия Денисовича он не верил абсолютно. Родственник в районном УВД, хотя и мог иметь какие-то связи, но вряд ли такие связи могли спасти от кого и чего угодно. Рома и сам в свое время районной службы мог похвастаться разве что знакомством с Тофиком, Айдаром, да парой местных авторитетов, чья власть на весь город не распространялась от слова совсем. Не то что у Апостола, например, или у Моцарта, царство ему небесное.              О самих подозреваемых и без документов они могли сказать достаточно, чтобы отсеять троих так точно. Один – гражданин России, лет пять как уж уехавший за границу, владелец крупной сети, для которого Устинов – не более, чем просто пешка в его собственной игре. Ему было далеко за сорок, жил он в Швейцарии и был на короткой ноге с владельцем банка, в коем убиенный имел нехилый такой счет. По глупости своей, Виталик умудрился кинуть на деньги именно этого человека, за что потом, хотя и получил несколько открытых угроз о возможной смене конечностей местами, поплатился лишь заблокированным счетом в банке и внезапно исчезнувшими с него всеми деньгами. Убивать его после такой мести было бы невыгодно, и сразу бы обратило на себя внимание.              Да и, в конце концов, Виталия Денисовича пытали, то есть, вполне вероятно, что пытались вернуть деньги, прежде чем убить похищенного бизнесмена. Поэтому вариант из-за границы был отметен очень скоро.              Следующими в списке подозреваемых шли еще двое, кто, что уже хорошо, жили в пределах Ленинградской области. Будучи партнерами между собой, даже друзьями, они все равно умудрились напороться на обман от одного и того же человека. Они были среди тех, к кому вчера в гости наведывался Стас, и оба объясняли свою глупость и безрассудное подписание договора какой-то мистикой, ибо ни один из них даже не удосужился посоветоваться с другим, и заключили два контракта, попав на огромные деньги. В этой круговерти оба, как по щелчку пальцев, закрутились так, что потеряли буквально все, и, казалось бы, должны были озлобиться на мошенника, но нет, сказали вчера Скрябину, что он, мол, конечно сволочь, и скатертью ему дорога на тот свет, но оба словно начали новую жизнь. Закрыли совместный бизнес, сковывающий их дружбу, открыли каждый свой, постепенно выводя уже точно любимое дело на новые обороты и, в целом, не очень хотели вспоминать ту глупость, которую совершили. Если раньше два бизнесмена намеренно покупали дома на разных концах области, лишь бы не видеться и не ссориться вне работы, то сейчас даже подумывали купить дома по соседству. В общем, мотива у них как такого и не было. Поэтому оставалось проверить только четверых.              Один – серьезный когда-то бизнесмен, в какой-то момент свернувший с пути праведного и начавший торговать незаконным, бегал какое-то время от закона, прятался глубоко в сибирской тайге, а потом понял в какой-то момент, что, ежели подкормить, кого надо, то и бегать не придется, и жить можно припеваючи. Впрочем, таких людей в Ромину современность было предостаточно.              Второй – молодой, амбициозный сын богатого отца, который считал, что все ему всегда должны, а коли не было так, как ему того пожелалось, то в ход шло все, чтобы своей цели добиться. За эти чрезмерную самоуверенность и гордыню, молодой бизнесмен поплатился большими деньгами, большая часть которых осталась от недавно ушедшего отца. Подчиненные Устинова, по словам Толика, говорили, что этот молодой человек угрожал активнее и дольше всех остальных. В кругах более высоких, к коим иногда Шилов позволял себе обратиться, поговаривали даже, что он искал человека, которому можно доверить «очень важное и очень личное дело». Разумеется, речь не о свадьбе.              Третий подозреваемый был из тех, кто, хотя и готов швырять деньгами направо и налево, привык за эти деньги получать товар. Конкретно ту партию, с которой его обманули, говорили подчиненные Виталия, кинутый планировал отправить то ли в благотворительность, то ли в собственный частный пансионат. По крайней мере, так было по документам. Не получив свое, но заплатив уже приличный аванс, мужчина разозлился не на шутку и несколько раз приезжал в офис угрожать, а потом бросил это и стал просто присылать письма, которые Устинов выкидывал в спам, даже не читая.              Что касается последнего, четвертого подозреваемого, то правильнее было бы сказать подозреваемой. То была женщина. Женщина властная и дерзкая, не признающая никаких авторитетов и должностей, уважения к людям не питала, практически ко всем относилась с явным пренебрежением и брезгливостью. Джексона, которому довелось с ней побеседовать, она выводила из себя с первой секунды общения и, когда он не выдержал и разозлился, она, казалось, упивалась его злостью. Про Устинова же она сказала, что, да, готова была убить его за те деньги, что он ей так и не вернул и считала, что это было бы правильно. Она словно считала себя безнаказанной, всемогущей и думала, что то, что правильно для нее, то правильно и лучше будет для всех.              Пока направляли запросы на получение необходимой документации, которую, к слову, должны были получить, по большей степени, только на следующий день, заполняли и подшивали все документы по делу, согласовывали повестки уже на полноценные допросы в управлении со следователем, время перевалило за двенадцать дня. Толком не завтракавшие, не выспавшиеся и уставшие, кажется, еще со вчерашнего дня, оперативники решили сделать наконец паузу. Отправили Наташу, как самую шуструю, в магазин и закончили бумажную работу. Потом, наконец поели, впервые с обеда предыдущего дня и продолжили работать.              К двум часам дня Шилов выглядел так, будто готов уснуть прям так, положив под голову пару листочков на столе. Со Стасом они тогда были вдвоем. В целом, после того, что было у него дома, Скрябин старался не упускать Рому из виду, не считая случаев крайней необходимости. Смотреть на друга такого было невыносимо. Да, он знал и искренне верил в то, что зерно жизни, которое Шилов позволил себе взрастить вчерашним утром, обязательно прорастет глубже и позволит ему наконец справиться с утратой, отпустить Юлю и двинуться дальше, но сейчас, работа только сильнее его утомляла, а необходимость вспоминать давно неиспользуемые иностранные языки, явно не добавляла приятных мыслей в его голове.              Стас немного, но знал о взаимоотношениях своего друга с родителями, просто потому что сам когда-то облажался с этим. Тогда, должно быть, был день семьи, любви и верности, и Стас звонил матери и, тогда еще живому, отцу, чтобы их поздравить, а потом как-то оказалось, что он проговорил с ними больше часа, сам не понял как, а к вечеру заметил, что Рома так никому и не звонил. Спросил тогда напрямую, не собирается ли тот, Рома ответил, что нет, от остальных вопросов всячески увиливал, и все больше и больше тянулся к пачке сигарет. На шестой сигарете за два часа, Стас остановил его и заставил сказать хоть что-то. Рома долго не отвечал, но, в конце концов, не выдержав взгляда старшего товарища, молча достал из внутреннего кармана пиджака паспорт, а из него, прямо из-под обложки смятую несколько раз, порванную и склеенную в нескольких местах фотографию. «Это все, что есть у меня от них ценного» – сказал он тогда, и Стас понял, что у друга никогда не было по-настоящему любящей семьи, хотя Стас не знал, что случилось. С фотографии на него смотрел маленький, но уже тогда серьезный мальчик лет семи, с цветами и портфелем, а по разные стороны от него стояли, очевидно, мать и отец мальчика. Отец улыбался, солнечно так, и приобнимал мальчика, а вот мать была серьезна. Слабая улыбка ее не пробивала ее надменного, серьезного лица, а держалась она, в основном, за мужчину, а не за мальчика. Фото, скорее всего, было с 1 сентября.              Тогда на глаза Скрябина невольно навернулись слезы, и, несмотря на то, что он был на два года старше и на десяток сантиметров выше, он почувствовал себя необъяснимо меньше и слабее. Как в тумане он передал тогда фото обратно, и дрожащими руками обнял до сих пор неподвижного и все еще не привыкшего на тот момент к объятиям друга. Рома тогда вздрогнул в кольце, а потом, через какое-то время рассказал, что родители живут на другом континенте, не поддерживают с ним связь и иностранные языки он знает именно благодаря им. Тонко чувствующий связь с другими людьми Стас тогда долго не мог успокоиться и долго еще чувствовал свою вину, что вынудил друга открыться. А Шилов не винил.              Видимо, Стас на какое-то время залип на засыпающем за рабочим столом друге, потому что очнулся он от щелчков пальцами перед лицом. Рома стоял над ним, обеспокоенно заглядывая ему в глаза. Темные круги выделялись под его глазами, контрастируя с неестественной бледностью лица, заставляя Стаса скопировать его обеспокоенность и заставить друга сесть рядом, на диванчик.              – Ты чего завис? Устал? – Рома явно забеспокоился сильнее, когда его потянули за рукав, усадили рядом с собой и позволили себе облокотиться на его плечо.              – Да так, просто, задумался, нормально все. Из нас двоих гораздо более уставшим выглядишь ты. И ты же знаешь, бумажная работа всех выматывает. – Ответом послужил глубокий вздох и тихое «угу». Шилов был измотан, и это можно было увидеть невооруженным взглядом – Ты как вообще сегодня, спал?              – Немного. Просыпался пару раз, но нормально, работать могу, не беспокойся. К тому же, сейчас большая часть времени у нас уйдет на ожидание, остальное мы более менее сделали.              – Может поспишь тогда немного, пока время есть? Ром, ты засыпаешь на ходу уже несколько недель, но все никак не можешь нормально отоспаться. Давай, хотя бы пару часов. – То, что Шилов не стал спорить, было не лучшим знаком. Впрочем, Скрябин был знаком с Ромиными кошмарами, поэтому, его усталость была понятна.              Когда через полчаса в кабинет заглянул Жека, Стас почти задремал. Сам же Джексон усмехнулся, что они, мол, устроили тут сонное царство, хотя сам выглядел не сильно лучше. Однако, отбросил все шутки почти сразу, стоило только Скрябину сказать, что им надо поговорить.              Следующие двадцать минут прошли в напряженной атмосфере рассказа о прошедших днях, о том, что и о чем говорил Шилов, о том, как Стас не знал, что ему делать, как Рома потерял смысл своего существования, как говорил о преемственности, а Стаса сердце падало при этих словах куда-то явно ближе к полу, чем должно было, как Рома просыпался от кошмаров и о том, как Стас узнал о том, как Шилов отпускает вину, как ищет прощения в звездах. Он говорил и будто заново проживал эти долгие, отпечатавшиеся в его памяти минуты. Жека слушал, не перебивая и не вставляя привычных для него шуток.              Несмотря на свой грубый внешний вид, Жека всегда был заботливым и искренне беспокоящимся другом, и его, обычно не самой впечатлительный натуре было трудно слушать Скрябина. Жека знал, каково это, искать прощения в звездах, сам в горах Афганистана был таким же. Жека знал, каково это, терять смысл из-за того, что ты выжил, а кто-то другой – нет. Знал сам и знал, что Рома об этом знает, сам рассказал другу об этом в одну из их сейчас уже далеких ночных посиделок. Жека представлял, как тяжело Стасу, знал, что тот до сих пор не может отпустить тот день, когда из их лучшего друга постепенно утекала жизнь, а они ничего больше не могли сделать, как в ужасе он вынужден был смотреть на ровную полоску пульса в машине скорой. И Жека мог понять его ужас сейчас.              Выслушав младшего товарища, Иванов мог только молча предложить ему свои объятия и закурить. А Стасу, на удивление, действительно будто стало легче, как и говорил Рома. «Психолог, блин» – проскочило у него в мыслях, пока вокруг него сжимались медвежьи объятия, а взгляд то и дело цеплялся за спящую фигуру. К слову по Шилову было видно, что сон снова спокойным не был. Он то и дело хмурился и сжимал закрытые веки сильнее. Незнающий человек мог бы подумать, что он скорее борется с головной болью, чем с кошмарным сном.              Внезапно, он словно вынырнул из сна. Огляделся по сторонам, а затем, сфокусировавшись на друзьях, выдохнул и расслабился.              – Ты как, Ромело? – Жека, не изменяя себе, использовал всякие прозвища, лишь бы сбить напряженную атмосферу, которая царила вокруг.              – Нормально. Ну что, новости есть?              – Есть, еще какие. А еще есть желание выписать тебе подзатыльника, чтоб ты на думал себе там всякого. За то время, что мы вместе, пора бы уже понять, что мы тебя не бросим в любом случае. И со всем справимся. – Жека похлопал по плечу, кажется, не совсем понимающего, о чем речь, Шилова, – А вообще, нам пришел ответ на наш запрос с телефончиками наших подозреваемых. – Сбитый было рабочий настрой, наконец, вернулся и все довольно быстро переключились на него.              – Так вот, по звонкам, у нас у троих есть звоночки на левые номера, след от которых теряется то где-то в Аргентине, то где-то в горах Афгана. У одного из них эти звонки регулярные, у остальных всего несколько. Вот, держи – Жека протянул листы, которые Стас даже поначалу не заметил, как тот принес.              Рома какое-то время изучал эти листы, а потом, произнеся тихое «ого», достал свой телефон из кармана брюк, очевидно, сверяя цифры. Теперь уже синхронное «ого» прозвучало от Скрябина и Иванова.              – Что нашел? – Стас знал – Рома умеет удивлять. Поэтому был готов ко всему.              – Да так, номерок знакомый заметил. Скажи-ка, Стас, ты беседовал с неким Васильевым Иваном Макаровичем?              – Ну, да, был такой. Живет у черта на рогах в домике под Африку, владеет частными пансионатом, школой и парочкой хозяйственных деревенек. А что?              – Не, ничего. Просто у него откуда-то есть номер моего отца. Думаю, я понимаю откуда, раз под Африку. – Резким движением, слишком резким, по мнению друзей, достав сигареты из кармана, сказал Рома. Закурив, он продолжил, – По крайней мере, у нас теперь есть доверенный источник, который может быть сможет рассказать нам об этом человеке. А вот у Данилова Платона Львовича тоже, кстати, есть знакомый номер. – Он снова сверил цифры. – Только вот, думается мне, этот номер будет знаком и вам обоим. – По очереди глянув на распечатку, Скрябин и Иванов переглянулись, – Это номер нашего с вами общего коллеги из другого отдела. А имя ему – Георгий...              – А, это тот, который твой перевертыш? – Джексон быстро вспомнил молодого светленького парня, с которым им довелось познакомиться два года назад. Парня звали Георгий Романович, потому и стали его в Шиловском отделе перевертышем звать. Работал он в оружейном отделе, но как был связан этот перевертыш с их подозреваемым бизнесменом было решительно непонятно.              Впрочем, и этой проблеме скоро нашлось решение. Был уже вечер, и Роман тогда собирался было звонить отцу, когда вдруг пришли результаты баллистики, по которым гражданин Устинов Виталий Денисович был убит из табельного пистолета, принадлежащего старшему лейтенанту, оперуполномоченному оружейного отдела ГУВД Санкт-Петербурга Беляеву Георгию Романовичу. Челюсть Ромы стремительно двигалась навстречу полу. Неужели так просто?        ***       Оказалось проще некуда, но об этом чуть позже. После внезапного открытия, было понятно, что, скорее всего, запрошенные в огромных количествах документы, уже не понадобятся. Только если потом в дело подшить, чтоб информация сохранилась. Зато очень понадобится план действий. Следующие несколько часов прошли в тщательной проработке и подготовке плана действий. Брать решили утром, готовились при этом тихо, стараясь не выносить на общее обозрение готовящийся перфоманс. К десяти, когда все было готово, разъехались по домам.              Только Шилов не поехал домой. Роман решил съездить на кладбище к до сих пор любимой девушке сегодня вечером, а не после окончания дела, потому что мало ли что может случиться. Мысли, которые он высказал тогда в ночной тишине Стасу, все никак не желали покидать его головы. Да, он тщательно скрывал их так же, как мелкие незначительные раны все эти годы, но это не значит, что их не было. Рома знал, что пока не отпустит ту, прошлую жизнь, двигаться дальше не выйдет, а надо. Хотя бы ради Стаса, который раз за разом бросается вместе с ним вниз головой в это пекло, который своей ранимой душой и теплыми объятиями раз за разом лечит его, циничную и неспособную принимать помощь, душу.              Заехав в цветочный магазин и купив точь в точь такой же букет, как тогда, на 8 марта, Рома поехал прямиком на кладбище, на котором так ни разу не смог побывать. То ли смелости не хватало, то ли силы духа, то ли просто банально времени. А сейчас на время было плевать. Доехал, припарковал машину, взял букет, дошел до могилки, и… и сломался. Как тряпичная кукла упал на колени, крепко сжимая в руках купленных полчаса назад букет. Стебли резали руки, из глаз грозились пролиться слезы, но он не мог заплакать. Никогда не мог, потому что так он был воспитан.              Резко захотелось курить. И вдруг показались совершенно ужасными, настолько же, насколько они были великолепными, цветы в его руках. Аккуратно положил измазанные собственной кровью с ладоней стебли на немного заросшую сорняками могилу, сел на скамейку рядом и закурил. А потом, необыкновенно, даже для себя самого, заговорил с пустотой:              – Ну, привет, Юлька. Как ты тут, сама, справляешься? Жаль, что ты так и не отвезешь новую коллекцию в Германию. Прости, я не смог сдержать обещания, которое дал тебе когда-то. Не смог спасти, не смог защитить, да даже отомстить не смог нормально. Да и сам чуть не умер. Прости меня за всю ту боль, которую я тебе причинил. Прости за бесконечные ночные подъемы на работу, за то случайное знакомство на автомойке, за слезы и истерики, за любовь меня прости. – Кровь на ладонях рассматривал с неподдельным интересом, тер руки друг о друга, размазывая липкую жидкость, и заламывал запястья, словно сильно нервничал. – Я почувствовал себя настолько окрыленным, что совершенно потерял бдительность. Нельзя было этого делать, и я, черт возьми, так жестоко поплатился за это кровью. А теперь продолжаю работать. Продолжаю помогать людям, спасать их от смерти, когда всего два месяца назад потерял тебя. – Вместе со словами и клубами сигаретного дыма медленно выходила боль. Он отпускал ее, он знал, что это – их последний разговор, хотя он ни раз еще придет к этой могилке с цветами. – Прости меня, Юль, прости, но я должен отпустить тебя. Другого Стас мне просто не простит, посмотри на меня, на то жалкое зрелище, которое сейчас во мне видят друзья. Прости и позволь мне наконец увидеть звезды.              После этого он встал и стремительно, не оглядываясь, ушел с кладбища. В машине обработал руку и наспех замотал каким-то первым попавшимся бинтом, а после поехал домой, вернее, в съемную квартиру, которая была временным пристанищем для базовых человеческих нужд, но никак не дома. В ту ночь он так и не увидел звезд.              Ночью снова снилась смерть. Снова снился пистолет напротив, адская боль и паника в глазах друзей. Утром не выспавшийся и, казалось, измотанный кошмарами еще больше, приехал одним из первых. Чуть не заснул снова за кружкой кофе и сигаретой. Стас сочувствующим взглядом постоянно сверлил то спину, то замотанную руку, то саму душу: как он, в глаза не смотрел никто в их управлении.              Операцию провели по плану, четко и без потерь, что было главным критерием успешности. Пока Леня и Толик брали под стражу их коллегу, Рома, Стас и Джексон занимались Даниловым. Чуть не подрались с охраной, выслушали много гневных комментариев в свой адрес, приправленных долей весьма изощренных угроз, но когда Платон вдруг осознал, что в своей гневной речи упомянул, что с ними, то есть с удерживавшими его тогда Стасом и Ромой, «сделают то же, что с Устиновым, а то и хуже», попытки вырваться вдруг сникли, и он позволил себя увести. Секретарша , ставшая свидетелем этого действа, чуть не упала в обморок, поэтому на месте было решено оставить Скрябина, а Шилов и Иванов с задержанным уехали в отдел.              На месте, во время допроса со следователем, выяснили, что с Беляевым Данилов познакомился, будучи в бегах в глубокой тайге. Тот тогда только-только собирался переводиться в Петрозаводск. Они тогда внезапно друг для друга начали общение и за короткое время сдружились. Данилов, вспыльчивый и импульсивный, рассказал свою историю, Беляев, безрассудный и авантюрный – свою. Потом разбежались, а через год Георгий вдруг позвонил и сказал, что переводится в Питер. Так стали общаться уже по телефону раз в два-три дня, если была возможность, а потом в какой-то момент, когда Беляев уже освоился в Петербурге, предложил другу вернуться и заняться бизнесом. Сам готов был стал стать «крышей» беглому бизнесмену. Данилов согласился, вернулся в родной город и стал успешнее, чем когда-либо и увереннее, чем когда-либо. Услугами полицейского товарища пользовался нечасто, но, если приходилось, тот не подводил.              Потом, в ходе беседы, Данилов признался, что один раз, в пылу гнева, ударил одного из своих охранников, да так, что тот, отшатнувшись, оступился и упал. Разбил голову. Охранник не умер, но потерял память от удара. Его семья хотела тогда привлечь виновного, но Георгий помог.              А потом рассказал, когда связался с Устиновым и заплатил ему деньги, по сути, ни за что, как будто сорвало с предохранителей. Около двух недель злился с виду тихо, хотя и бросался на сотрудников резче обычного, отвечал на звонки сквозь зубы и писал письма с анонимного адреса, а потом напился с другом и, узнав, что у Устинова была собственная крыша в полиции, теперь уже протекшая, но тот все равно ничего не боится, на пьяную голову решил, что раз уж угрожать бесполезно, пора действовать. Украл у уснувшего товарища пистолет, за один вечер нашел двух старых товарищей, недавно вышедших после отсидки, предложил им за деньги выбить долг из Устинова. Те, конечно, согласились мгновенно, ибо деньги после тюрьмы найти катастрофически сложно. Встретились, получили аванс, левую сим-карту, которую Данилов берег еще с собственных скитаний по России, пистолет и разошлись. А Георгий, словно и не заметил пропажи.              А потом, спустя два дня, не получивший все еще результата Данилов, разозлился еще сильнее. И отдал приказ убить Устинова в течение двух дней, если тот не согласится вернуть деньги. В следующий раз связались уже через сутки, когда Виталий Денисович, изрядно избитый и едва выговаривающий слова, согласился отдать деньги. Но Данилов, все еще не растеряв той злости, что кипела у него под кожей, приказал бывшего партнера все равно убить и бросить в забытом Богом месте, чтобы никто и никогда его не нашел. Через пять часов пистолет давнего друга снова был у него на руках и, дабы не вызывать подозрений, он вытер с него отпечатки и спрятал его за диван. А ребят, которые выполнили всю работу, он тем же вечером отправил на дальние рубежи необъятной родины.              Все эти четыре дня с Георгием они не виделись. Когда тот пришел растерянным вечером следующего дня и рассказал, что каким-то нелепейшим образом потерял табельное, но боялся об этом заявлять, Платон предложил поискать у него, под предлогом недавнего загула. Когда табельное нашлось, расслабились оба. А потом, спустя еще четыре дня, к нему пришел Леня Василевский и стал расспрашивать про убитого. Вот тогда-то стало немного страшно, но верил, что на него выйти почти невозможно. А получилось, как получилось. И теперь он сидел в наручниках, низко склонив голову, и выкладывал все в мельчайших подробностях, надеясь тем самым уменьшить себе срок.              Выслушав все это, Шилов вздохнул и вышел из кабинета, где велся допрос. Дело можно было считать закрытым, только надо было выявить тех двух друзей, которые были по факту убийцами, объявить их в розыск и, желательно, надавать по шапке Беляеву, хотя, конечно, его скорее всего теперь и без того уволят.              Адски хотелось спать, курить и есть. Во время работы сделать этого не удавалось, а сейчас откуда-то тянуло чьим-то, явно разогретым в микроволновке, ужином. Вышел на улицу, достал сигареты. Закурил и, прислонившись к замызганной грязью стене, равнодушно съехал по ней вниз. Плевать было, что выглядит так, будто ему нужна помощь, плевать было на сбитый и испачкавшийся за день бинт на руке, плевать было на все. Поднося сигарету к губам, он застыл, глядя в небо. Показалось, что там одиноко мерцала звезда. Но небо быстро заволокло облаками и рассмотреть не получилось. Закрыл глаза и продолжил методично выкуривать ощущение голода из организма. Очнулся от голоса рядом и теплой руки на продрогшем от холода теле.              – Ты чего? Ром, запачкаешься же! Случилось что? – глаза Стаса Скрябина заботливо и обеспокоенно. Рома молчал: не знал, что ответить. Позволил поднять себя с грязного и холодного камня. А когда брат снова заглянул своим меланхоличным взглядом в самую душу, положил руки тому на плечи и все же заговорил:              – Знаешь, Стас, я вчера на кладбище был. Думал, сначала, что после того, как закончим, а потом подумал, мало ли что. А сейчас вот вышел и показалось, увидел звезду. Показалось, наверное. – Закончив, впился взглядом прямо в глаза, словно ожидая удара, но его не произошло. Вместо этого его рывком, не обращая внимания на случайных прохожих, прижали к себе в крепких объятиях.              – Вряд ли показалось. Тебе никогда не казалось до этого, а значит и сейчас все правильно ты увидел. – Скрябин не знал, убедит ли это друга, но неловкие ответные объятия стали крепче. Рома же снова, словно невзначай, поднял глаза к нему как раз вовремя, чтобы увидеть расползающиеся облака и теперь уже три ярко мерцающие, разбросанные по небу звезды. Со стороны выхода тихо подполз Жека:              – Поехали-ка, ребята, спать! – Сказал он, разрывая объятия друзей, и сам обнимая их за плечи. И никто не скажет ни слова, когда Рому поведет в сторону, а Жека поймает незаметно, словно ничего и не произошло.              И никто не скажет ни слова, когда Рома уснет в машине, прислонившись к Жеке, как к печке. Никто не скажет ни слова, когда Стас подъедет к дому Ромы, но останутся они там на ночь все вместе. Никто не скажет ни слова, когда, проходя по лестницам, все трое будут оглядываться по сторонам и держаться друг за друга. Никто не скажет ни слова, когда Стас, хмурясь, будет менять бинт на изрезанной стеблями цветов руке. Никто не скажет ни слова, когда Джексон и Скрябин будут чутко сторожить сон их лучшего друга. Никто не скажет ни слова, когда Стас уснет, обнимая его, а Джексон, словно случайно, сделает несколько фото на память. Никто не скажет ни слова, когда Рома, проснувшись посреди ночи от кошмара, уснет снова, на этот раз уже спокойно. Никто за все это время не скажет больше ни слова, потому что их действия сами скажут все, что надо.              Только Рома утром будет бесконечно извиняться и благодарить их за впервые за долгое время, а друзья будут отмахиваться. В конечном итоге Рома всё-таки получит заслуженный и недавно обещанный подзатыльник от Джексона и заткнется.              За следующие месяцы они пройдут вместе еще немало дел, преодолеют немало препятствий, измен, предательств и выигранных партий в бильярд. Одно останется неизменным. Они будут рядом, держась друг за друга, как за спасательный круг. Стас станет подмечать все больше звезд на ночном Петербургском небе, стоя рядом с Шиловым, выкуривающим очередную сигарету, Джексон поймет для себя, что стал гораздо лучше подмечать состояние начальника, и что после ночных выездов или долгих выматывающих дел друг позволяет себе расслабиться и уснуть с ним рядом, чего раньше не было. Стас еще чаще чем раньше будет приобнимать, показывая, что он рядом, держаться рядом в трудную минуту, а Рома… Рома будет так этому благодарен, что не будет знать поначалу, что с этим делать. А потом примет. Примет и, наконец, позволит себе отпустить прошлое, Юлю, ранение в легкое и, наверное, совсем немного, но даже смерть, ступающую за ним по пятам. Хотя это, конечно, не избавит его от кошмаров, но он хотя бы перестанет видеть их каждую ночь, ведь рядом всегда будут верные друзья, чтобы вытащить из тьмы.