Доран

Воздух в покоях Дорана был густым и тяжелым, как и все, что его окружало – темное дерево, холодное оружие на стенах, запах кожи, дыма и дорогого виски. Он стоял передо мной, огромный, испещренный шрамами, с опущенными руками, знавшими только боль и смерть. Его глаза, всегда холодные, как сталь, следили за каждым моим движением. Но сегодня в них застыло нечто иное. Не ярость. Ожидание.       - Ты звала меня, госпожа? – его голос был низким, почтительным, но в глубине таилась привычная грубость, прирученная лишь волей.       Я не спешила. Пальцы скользнули по рукояти его кинжала, лежавшего на столе.       - Снимай все.       Он повиновался молча. Одежда, пропитанная потом и некогда кровью, с приглушенным грохотом упала на пол. Рубаха, скрывающая мускулистый торс. Брюки. Он остался передо мной голый, могучий и… покорный. Его тело было картой сражений, я могла рассказать историю каждого шрама. Но сегодня они все принадлежали мне.       Я подошла ближе. Его запах, дикий, опасный, мужской, ударил в голову.       - На колени.       Он опустился без колебаний. Паркетные доски встретили его колени прохладой, но он не дрогнул. Взгляд был прикован к моим ступням. Моя рука легла на затылок, пальцы вцепились в темные волосы.       - Ты знаешь, чего я хочу.       Доран знал. Его губы прикоснулись к внутренней стороне моего бедра сначала с привычной осторожностью. Потом языком, горячим, шершавым, он провел выше, словно вырисовывая дорожку к самому чувствительному месту моего тела. Он не торопился. Показывал свою покорность. Каждым движением, каждым вздохом, каждым стоном, который вырывался из его груди, когда я сильнее вдавливала его лицо в себя.       - Глубже.       Он послушался. Его руки, обычно сокрушавшие, ломавшие кости, обхватили бедра с нежностью, удерживая, но не сдавливая. Язык стал настойчивее, находил именно те точки, что заставляли мои пальцы сжиматься в его волосах. Он заставлял меня чувствовать себя богиней. Его богиней. И в этом была его сила – в этой абсолютной, добровольной покорности.       Я кончила в его рот с тихим стоном, чувствуя, как губы сжимаются вокруг клитора. Он не отрывался, пока последняя судорога не отпустила меня из своих стальных тисков.       - На кровать, - выдохнула я, голос дрожал.       Он лег на спину, его огромное тело было полностью отдано мне. Глаза, полные обожания и той самой сладостной жестокости, что он дарил только мне, пристально следили. Я оседлала его, медленно, чувствуя, как его напряжение сменяется глубоким, прерывистым стоном. Мои руки легки на его грудную клетку, на шрамы над сердцем.       - Ты мой, Доран?       - Всегда, моя госпожа, - его голос был хриплым, полным той страсти, что он никогда не показывал никому другому, - Только твой.       Я опустилась на него, принимая всю длину, всю толщину, с наслаждением принимая его глубокий стон, ворвавшийся в наш мимолетный поцелуй. Это была настоящая власть. Не та, что требует покорности силой. А та, что заставляет самого сильного воина лежать у твоих ног и молить о прикосновении.       Я задавала ритм. Медленный, мучительный для нас обоих, заставляющий все его мышцы напрягаться до дрожи. Его руки сжали простыни, костяшки побелели. Он смотрел на меня, как на спасение и проклятие одновременно.       - Я… в твоей власти, - прошипел он, и в его голосе впервые прозвучала не покорность, а почти животная мольба, - Наслаждаешься?       Его слова стали последней каплей. Я замерла над ним, ощущая, как волна начинает подниматься из самой глубины. Первый спазм вырвал из меня громкий протяжный стон, и в этот миг его терпение лопнуло. Его руки, эти железные клещи, впились в мои бедра, резко приподняв и тут же с силой опустив на себя. Глубоко. Больно. Идеально.       - Смотри, как ты кончаешь на мне, - его голос прорвался сквозь стиснутые зубы, хриплый от сдерживаемой ярости наслаждения.       И он начал вдалбливаться в меня снизу. Короткие, мощные, неистовые толчки, выбивающие из меня воздух и крики. Каждый раз, когда я опускалась, он встречал меня движениями навстречу, бьющими точно в матку. Мои пальцы впились в его грудь, цепляясь за шрамы, как за якоря. Глаза закатились, мир сузился до этого бешеного ритма, до жара его кожи под моими ладонями, до хриплого рычания, вырывавшегося из его груди.       Я чувствовала, как его контроль рушится, как дикий зверь, которого он всегда в себе сдерживал, рвется на свободу. Он больше не отдавал – он брал. Но даже в этом он принадлежал мне. Его взгляд, полный обожания и ярости, был прикован к моему лицу, с которого не сходила маска экстаза.       Когда мое тело затряслось в финальной, сокрушительной судороге, он издал низкий, победный рык. Но вместо того, чтобы замереть, он лишь усилил напор. Его толчки стали грубее, глубже, будто сама мысль о конце была для него оскорблением.       Его горячая сперма вытекала из меня при каждом движении, смешиваясь с моей, пахнущая грехом и медью, растекаясь по его животу и бедрам. Его зубы впились мне в плечо – не играючи, а по-настоящему, оставляя метку, и боль тут же растворилась в новом витке удовольствия. Его ладони двигались по моему телу, сжимали грудь, ягодицы, бедра, оставляя на коже красные следы своей жадности.       Он трахал меня через свой собственный оргазм, через мой, через нашу общую потерю контроля, и каждый его стон, каждый хриплый выдох были клятвой – клятвой собственности, клятвой голода, который никогда не утихнет.       И только когда последняя судорога вырвала из него тихий, сдавленный стон, он рухнул на спину, прижимая меня к своей вспотевшей груди. Его сердце билось так сильно, словно хотело вырваться наружу.       Мы замерли так – сплетенные, дрожащие, мокрые от пота и нашей общей расплаты – пока сердца не забились в унисон. Его руки, теперь нежные, обвили меня, прижимая к себе еще сильнее.       - Госпожа, - он прошептал это слово, как молитву.       И в тишине, в его крепких объятиях, я знала: он убивал бы и умирал по одному моему слову. И в этом была наша общая погибель. И наше спасение.