~~~

      Когда Руми подскочила с кровати, за окном до сих пор стояла глубокая ночь. Тихий лунный свет едва пробивался через задёрнутые шторы, обвивая кожу прохладой. Было слишком рано. А может слишком поздно?       Девушке требуется пара секунд, чтобы прийти в себя. Сердце колотится как бешеное, руки дрожат, тело ноет. Кошмар ещё бьёт по вискам, сдавливает голову. Руми пытается обнять саму себя, но в итоге лишь стискивает зубы — трещины в руках только-только начали заживать. С произошедшего во время «Idol Awards» прошла целая неделя, но отголоски битвы до сих пор преследуют молодую звезду, не позволяя жить как прежде.       Ей до сих пор больно. Ей до сих пор страшно.       Кое-как поднявшись с кровати, Руми оглядывается в поиске снотворного. Её спальня заметно преобразилась за последние пару дней. Стол переехал почти в середину комнаты, освобождая угол для лежанки тигра, из стен проросли искусственные ветви для ворона. Появился лёгкий беспорядок, в воздухе завис запах спирта и таблеток. Комната превратилась из убежища в хижину — холодную клетку, укрытую удушающими темнотой и тишиной.       Первоначальная эйфория победы ушла, вслед за ней испарились радость и спокойствие. Было тяжело. Правда тяжело. Девушка словно заново училась жить. Как ходить, как говорить, как одеваться. Казалось, весь мир перевернулся с ног на голову. Для неё одной, к сожалению. И этот груз всё продолжал давить, словно от него просто невозможно избавиться.       Девочки стараются помочь подруге. Взяли перерыв в работе, снизили время в социальных сетях, удалили трек «Takedown» со всех дисков и устройств. Искоренили все возможные напоминания о произошедшем, словно это могло вычеркнуть строки из учебника истории. Руми понимает их. Они пытаются двигаться вперёд, пытаются дать толчок ей самой. Они ждут.       Чёрт, если бы переступить всё было так просто.       Мира вновь и вновь говорит, как круто выглядят рисунки на её коже, Зои в очередной раз просит надеть открытую одежду.       Селин молчит в трубку.       Руми надевает привычную толстовку с воротником.       Это сложно. Чертовски сложно, почти удушающе. Перед ней открыто всё, что только можно. Она должна быть свободна, как птица, выпущенная из клетки. Должна наслаждаться новым миром, должна полюбить жизнь без ограничений. Так ей кажется, так ей все говорят. Но вещи на столе снова летят на пол после истерики, царапины и трещины до сих пор болят, а каждый взгляд на билборд за окном вновь и вновь кричит о распаде Saja Boys.       Звучит так просто — сделать шаг вперёд, начать жить, начать смотреть дальше, видеть больше. Как жаль, что так не получится; что птица, всю жизнь прожившая в клетке, боится воли.       Баночка со снотворным оказывается в импровизированном гнезде ворона, сотканном из старых маек и кофт. Пустая, к сожалению. Руми и забыла, как вчера выпила последнюю таблетку.       Разочарованный вздох теряется в тишине. Взгляд задерживается на домашних питомцах лишние пару секунд. Такие умиротворённые и забавные когда спят: свернулись в клубочек, прилипли друг к дружке, как будто места в комнате мало. Не то греются, не то тоже борятся с ночными кошмарами.       Девушка подбирается ближе. Осторожно проводит рукой по синей шёрстке, едва касается гладких чёрных перьев и на цыпочках выходит из комнаты. Всё равно уже не сможет сегодня заснуть.       Просторный зал встречает светом городских огней. В нос ударяет запах попкорна и рамёна — привычные отголоски посиделок Хантрикс. Руми медленно хромает к дивану, вспоминая вечер со слабой улыбкой. Кино, музыка, чтение комментариев восторженных фанатов. И тихие-тихие, словно запретные разговоры по душам, с лёгкими нотками печали и сожалений.       Всю последнюю неделю подруги стараются заполнить пробелы в истории лидера группы. Пару дней назад, например, девушка решилась рассказать подругам о своём детстве. Выложила всю душу, вплоть до самых неказистых моментов. Как росла со стыдом и вечным грузом долга, как молилась до хрипа в горле каждый Божий вечер, как боялась заводить друзей из-за чувства собственной ничтожности. Вспомнила и самые страшные дни. Когда было совсем паршиво; когда бросало в холодный пот от стыда за собственную неправильность, неказистость; когда казалось, что будет лучше просто покончить со всем раз и навсегда.       Открываться было сложно. Намного сложнее изнуряющих тренировок и репетиций. Она навсегда запомнит эти ощущения. Словно разворошила всю душу, подняла столб из пыли и пепла, выискивая самое сокровенное, а потом ударила прямо туда. И сердце стучало как заведённое, и по коже бежал мороз. И слёзы катились градом, стежок за стежком зашивая свежую рану.       Руми собирает все подушки в одну кучу рядом с диваном и заваливается в них. В горле скапливается ком от боли в теле. Слова врача звучали хлёстко: множественные ушибы, пара трещин в руках. «Как Вы умудрились?». Девушка жмурится на пару секунд, привыкая к неприятным ощущениям. Убеждает себя: всё это мелочи по сравнению с тем, чего им удалось достичь. Просто ерунда. Лишь пара царапин.       Но в темноте вновь и вновь возникает образ демона, отдавшего за неё свою жизнь.       Сердце в очередной раз пропускает ход, лёгкие сжимаются под натиском стальных цепей.       По щеке бежит одинокая слеза, но Руми тут же её смахивает. Тошнота подступает к самому горлу, в голове начинает гудеть: запускается механизм, крутятся шестерёнки. Заевшей пластинкой звучат слова Селин: «Нельзя, нельзя, нельзя. Непозволительно». Но почему-то тяжесть в груди никуда не уходит, у бездны не появляется конца. Кажется будто она и вовсе становится всё глубже изо дня в день.       Интересно, насколько больно будет наконец упасть?       Взгляд блуждает по виду из панорамного окна в поиске хоть какого-то утешения. Следит за проезжающими внизу машинами, всматривается в объявления на огромных билбордах, разглядывает в маленьких-маленьких точках веселящихся туристов и студентов, засидевшихся офисных работников. Смотрит на искрящийся Хонмун — новый, крепкий, надёжный.       «Оно того стоило», — всплывают в голове слова Миры.       И Руми окончательно ломается. Прижимает коленки к груди, утыкается в них лицом. Слёзы пропитывают ткань штанов, беззвучные крики растворяются в пространстве. Остаётся лишь тишина, лишь разбивающая в дребезги агония.       Когда её отпустит? Когда затянется дыра в груди? Когда она сможет проснуться с ощущением, что смогла?       Когда достанет из коробки под кроватью сломанный стик Saja Boys и выкинет его к чёртовой матери?       — Руми?       Девушка вздрагивает. Всхлипы встают комом в горле, слёзы замирают на ресницах, угрожающе вздрагивая от каждого вздоха. Голос Зои отчего-то резонирует в самом сердце. Такой тихий, осторожный. То ли боится спугнуть, то ли боится окончательно сломать. Словно скажи чуть громче, чуть более уверенно, и Руми рассыпится, разлетится на мелкие осколки.       — Ты чего не спишь? — не нашедшие выход чувства царапают горло, шипят и хрипят. Айдол до последнего пытается засунуть их глубже, спрятать туда, где точно не найдут. Вытирает мокрые дорожки с щёк, складывает руки в замок в попытке унять дурацкий тремор. Она почти справляется.       Почти. Потому что стоит обернуться, стоит увидеть беспокойство на лице подруги, как стены снова трещат по швам.       — А ты?       — Кошмар приснился.       — Опять?       — Ага, — следует тихое бурчание.       Зои подходит совсем близко. Присаживается рядышком, кладёт голову на крепкое плечо Руми. Не решается посмотреть в глаза. Потому что это страшно, до чёртиков страшно, когда человек, который всегда был твоей опорой, перестаёт справляться.       — Тебе снится он?       Девушка не торопится отвечать. Сердце снова стучит в висках, пальцы стягивает холодом. Это было самое сложное. Учиться говорить. Каждый раз как в первый. Это ведь так… больно. Почти как рвать кожу ногтями. Наверное, поэтому такому учат с самого детства. Ведь в тишине болит намного дольше.       Руми вспоминает все обещания открываться больше, старается заглушить голос Селин в голове. Ей это нужно, и она знает об этом. Поэтому собирается с силами и выдыхает, погружаясь в ночь.       Перед глазами вновь проносится кошмар. Тёмный, липкий, забирающий в удушающие объятия. Реальный. Он был. Он остался в памяти. Он будет с ней до конца дней.       — Не только, — спустя пару минут раздаётся тихий хрип, — Я вижу его, вижу вас. Вижу Гви-ма, — пальцы сами собой сжимаются в кулаки, и Зои торопится накрыть их своими, боясь, что подруга может причинить себе вред, — Вижу, как он забирает Джину, как поглощает сотни душ… Они все кричат. Кричат так громко, Зои, это просто невыносимо! И все, все до единой просят меня спасти их. Я почти вижу, как они тянут ко мне руки, как умоляют до последнего вздоха. А я не могу никак им помочь.       Руми бессильно пожимает плечами и прикусывает губу. Она видит это каждую ночь. Каждый чёртов раз как закрывает глаза и пытается заснуть. Кажется, ещё немного, и она погрязнет в нём, как в зыбучих песках. Утонет, окончательно растворится.       Она боится однажды снова увидеть на коже фиолетовые рисунки. Боится, что стыд за собственную бесполезность станет последним гвоздём в крышке гроба. Она просто не выдержит такого удара.       Она не сможет вынести этого ещё раз.       — Я поклялась их защищать. Поклялась удерживать Хонмун, поклялась спасать людей. И я не смогла, Зои. Я не смогла их спасти, понимаешь? Я не сдержала своё слово.       — Вина не на одной тебе, Руми.       — Не надо…       — Пожалуйста, просто послушай, — чуть ли не взмаливается девушка. Она позволяет себе чуть больше — подсаживается ближе, обнимает за плечи. Сжимает так крепко, что обеим становится больно. Но и это не сравнить с тем, что творится у обеих на душе, — Мы все виноваты. Все трое. Ты не должна тащить этот груз одна, не должна приписывать себе все грехи. Это нечестно. Это очень нечестно…       Слёзы ударяют о пол, отдают оглушительным звоном по комнате. Руми поворачивается к Зои, тычется носом в чужую шею, словно маленькая. А слова Селин так и бьют по барабанным перепонкам, вынуждая цепляться за подругу, как за последнюю надежду.       — Но это не делает мою вину меньше.       — Не делает, — раздаётся твёрдый голос из другого конца зала.       Девушки оборачиваются, встречаясь глазами с Мирой. Раздаются шаги. Сначала медленные, тяжёлые. Затем быстрые, отчаянные. Мира забирает обеих в свои объятия. Сжимает крепко-крепко, словно пытаясь укрыть их от всего остального мира. Не торопит, не требует — терпеливо ждёт, когда эмоции отпустят. Когда они будут готовы её услышать.       — Но мы боролись до последнего. Мы сделали всё, что могли. Это важнее того, чего мы сделать не сумели. Мы справились, девочки, — слова забираются в самую душу, остаются мурашками на теле. Такая простая фраза. Такая необходимая сейчас, в эту самую минуту, — Несмотря ни на что, мы спасли столько людей. Они поверили в нас, дали нам силу сражаться дальше. И мы справились с этим. Мы справились.       Голос Миры ещё долго кружит в воздухе едва слышным эхом. А затем наступает радиомолчание. Уходит шум улицы, исчезают запахи и вкусы. Постепенно восходит солнце, золотое свечение сливается с голубоватым отливом Хонмун. Хантрикс так и остаются сидеть в просторном зале в полной тишине, позволяя боли пройти сквозь. Проплыть по венам острыми иглами, оставить тысячу и один порез на коже. Чтобы стало совсем плохо, чтобы было невыносимо, но в самый последний раз.       Боль любит тишину.       — Пойдём в баню? — наконец раздаётся хриплый голос.       Комнату заполняет тихий смех и шёпот.       В тишине она и останется.