Его выбор

Отчаяние. Слово, которое не произносится, но постоянно крутится в голове, повторяясь сквозь спутанные бессвязные мысли. Чувство, которое словно тяжелым грузом тянет вниз, спрятавшись в глубине тела. Что растет с каждым днем, мешая думать. Двигаться. Дышать. Кажется, будто ещё немного и оно вырвется из тела, разрывая кожу. Или это голод? Может поэтому все так сводит внутри? Черт бы побрал этого пекаря, как будто не мог найти другую дорогу к рынку. Запах сводит с ума. Я так устал Хватит этих глупостей. В конце концов, какая разница, эти мысли и чувства не имеют значения. Просто надо работать, чтобы получить корку хлеба. Даже если все, что я могу - играть на улице, это то, что я должен делать. Я обязан заботиться о своей семье. Я должен… Кого я обманываю. Как будто я могу дать им что-то, кроме куска хлеба на двоих. Ничтожество. И когда-то я пытался быть достойным сыном? Разве могу я называться мужчиной, если те, кого я должен оберегать, так страдают, пока я не могу сделать ничего!? Ничего.. Раньше я часто злился, теперь кажется будто даже на это нет сил. Уже две недели не было нормальной еды, так не может больше продолжаться. Ничего не изменится от моих желаний. Ничего не изменится, если я буду продолжать делать то, что делаю. Усталые мысли вдруг оборвал незнакомый голос. Глубокий и вкрадчивый, уверенный в каждом слове. Но ты можешь действовать по-другому. . . . Джину дрогнул, заторможено отстранившись от отражения в воде и переводя дыхание. Что это было? Вопрос прозвучал в голове привычным голосом, приглушенным громкой одышкой и звоном в ушах. Что… Он сделал? Джину открыл глаза, смотря на свои руки. Его руки. Его старая пипа. Земля. Он поднял голову, с удивлением осознавая, что людей вокруг уже почти нет, а солнце почти скрылось за горизонтом. Сколько же.. Он тут был? Что произошло? Он с трудом вспоминал произошедшее, голова немного кружилась, но среди прочего в памяти вдруг всплыл голос. Тот самый голос. Я дарую его тебе, в обмен на известную плату. И вот увидишь, с ним тебе никогда больше не придется голодать. Его голос. Он согласился на сделку. И теперь… Он взял инструмент, и сыграл несколько нот, неуверенно начиная отрывисто напевать, скорее даже наговаривать мелодию и с удивлением осознавая, как иначе звучит. Чисто. Мелодично. Глубоко и насыщенно. Прекрасно. Завороженный таким новым голосом, продолжал, пробуя чуть громче, чуть более плавно и высоко, и почти не верил своим ушам, когда эта мелодия окутала его, словно свежий ночной ветер, заставляя прервать дыхание, а потом вдохнуть еще глубже, напевая снова. На лице невольно появилась улыбка, пока он продолжал петь, не в силах поверить, что чудо реально, оно действительно свершилось, и это все не сон. Его голос звенит и переливается, мерцает в такт пробуждающимся звездам, а после вновь гудит, отдаваясь вибрацией в груди, низко и насыщенно, словно вода в глубине пещеры, и растворяется в воздухе еле слышно вместе с дыханием, шелестя, будто листва на ветру и исчезая, сливаясь с темной дымкой ночного тумана. Он открывает глаза, не замечая, как закрывал их до этого, полностью погрузившись в момент, и глубоко вдыхает и выдыхает. В реальность возвратил звон монет, упавших в его деревянную миску и он моргнул, поднимая взгляд на человека, что стоял и смотрел на него, как зачарованный. — Спой еще. Попросил он, и Джину, что замер, почти не веря своим глазам, смотря на связку из 20 мун*, моргнув, улыбнулся прохожему и продолжил петь. . . . Он бежал быстрее, чем когда-либо на его памяти, но перед домом остановился, немного переводя дыхание. Вдохнув и выдохнув, он открыл дверь и зашел внутрь, сразу же привлекая внимание матери и сестры. — Омо’ни**, я принес еду. Произнес он и впервые за годы ему не было стыдно пересечься с ней взглядом. Впервые он стоял с поднятой головой, держа в руках зерно, овощи и даже лекарство, что с трудом нашел в такой час. Он не раздумывая обменял всю выручку на еду, а дальше.. Дальше будет лучше, они больше никогда не вернутся к этому жалкому существованию! И от этого осознания сердце радостно колотилось в груди. — Ах, Джину- Вздохнула мать, пока сестра, что до этого полудремала на её плече, встала, с улыбкой подбегая к брату и обнимая его ноги. — Джину, Джину! Наконец-то пришел! Больно было видеть, как она слегка покачивалась, измотанная голодом, когда могла бы расти быстрой и активной, как другие дети, но её теплая, каждый раз одинаково радостная улыбка при виде него, не могла не согревать душу. Больше он не позволит ей так жить. — Да, хах, привет, Соми, я тоже скучал. Усмехнулся он, осторожно опуская продукты и потрепав младшую по волосам. — Но как же ты достал столько еды? Спросила она, волоча мешок с зерном к печи, хоть тот и был всего в два кына***. Джину поднял взгляд на мать, что тоже была рада еде, но, когда вопрос был озвучен, с беспокойством посмотрела на сына. Он улыбнулся, успокаивающе и уверенно, с видом человека, который полностью контролирует ситуацию. — Можно сказать.. Нашел другой подход. Слова прозвучали мягко, а после он подошел, передавая ей лекарство. — Вот. Выпей. Мы пока приготовим еду. Он разжег печь, и засыпал в воду крупу. Через некоторое время все было готово и все трое с удовольствием приступили к еде. Джину старался не обращать внимания на раздражающее, словно зуд, ощущение внутри. Что такого в том, что он купил такую манящую буханку хлеба? Он сидел там чертову вечность, он не мог дольше ждать. Он как сейчас помнит, как, будто животное, впился в этот хлеб, жадно разрывая зубами, глотая, почти не жуя, только, чтобы эта сосущая пустота внутри наконец ушла, чтобы он наконец мог хоть на секунду вздохнуть спокойно и, боги, это было восхитительно. Да, он мог бы оставить это, разделить на всех, но ведь он итак принес еды. Ее хватит на троих. У него нет причин чувствовать себя так. . . . На следующий день Джину пошел на площадь и пел целый день, почти без перерыва. Люди останавливались, подходили ближе и слушали, очарованные прекрасной музыкой. Кто-то оставлял зерно, кто-то монеты, а кто-то и целые связки. Он снова купил крупы, овощей, кусок хлеба и даже небольшой кусочек мяса. Хотел взять и ткань для новой одежды, но сам не заметил, как к тому времени почти ничего не осталось, лишь пара монет, на которые не купить даже яйцо. Чтож, по крайней мере сегодня им снова не придется ложиться спать на пустой желудок.. Он вернулся домой, так же как и вчера, они с сестрой приготовили еду. За ужином ему показалось, что мать кашляла чуть меньше на этот раз, и они обе казались куда бодрее. Но отчего-то тот кусок ткани не выходил у него из головы. Даже с этим чудом, целого дня на площади не достаточно, чтобы купить еду и одежду? Разве это так много!? Ладно, они еще узнают, на что он способен. . . . Так прошли еще пара дней и Джину все больше чувствовал, как внутри что-то закипает. Да. Да, он не чувствовал больше постоянного голода, но… Они по-прежнему не могли позволить себе мяса, все еще не могли купить одежду, лишь дешёвую ткань, сшить из которой что-то новое займет не один день, все еще не могли починить дыры в крыше! И это за цену души? Нет. Он не мог оставить это так. Нужно было идти дальше. Что-то придумать. Изменить судьбу еще раз. Но судьбы решила за него и этим же утром посол короля вызывал его во дворец. Слухи ползут как змеи, распространяясь с невиданной скоростью и в конце концов новость об уличном музыканте с чарующим голосом добралась и до дворца. Радости не было предела и они втроём отправились в путь. Дорога заняла несколько часов, но в конце концов они поднялись по лестнице до самых врат. Только. — Зайдет только музыкант. Звук лезвий, преградивших дорогу позади Джину отдался звоном в голове вместе с грубым голосом стражника. — Что? Но это моя сестра и мать, у них больше никого нет- Заступился было Джину за свою семью, но с внутренней стороны ворот стражники все так же преграждали путь оружием. — Приказ короля явиться музыканту, которому за его голос готовы пожаловать титул придворного певца. Во дворце нет места для бедняков. Голос стражника непреклонный и ровный, совершенно отстраненный и четкий в каждом слове. — Пойдем домой. Голос Соми заставит Джину опустить на нее взгляд, но слов он не услышал. Она прижалась к боку матери, беспокойно смотря на стражу и протягивая руку брату. Если им нет здесь места он тоже не пойдет. Верно..? Джину смотрел на ее крохотную ладонь, грязную и тонкую, что тянулась к нему, словно не могло быть других путей кроме как вернуться. Неужели это все зря? Неужели он действительно должен вернуться к этому жалкому существованию? Упустить такой шанс, единственный шанс, изменить свое положение в обществе, последний путь в нормальную жизнь, сейчас, когда столько труда вложено и когда он так близко?? Я дал тебе шанс на лучшую жизнь. Если решишь упустить его, назад дороги не будет. Нет. Нет, не может так быть. Он не готов.. Не готов упустить этот шанс… В голове все звуки сливаются в общий шум и он не слышит как сестра зовет его по имени, когда он не подает руку в ответ, когда стоит как вкопанный, словно физически не может пошевелиться, смотря каким-то странным взглядом на, казалось бы, самых близких людей. — Кому сказано, прочь!! Голос стражника отдается в голове этом. Или ты. Или они. Подумай, чем ты пожертвовал. Подумай сколько ты уже потерял. Он смотрит на них, будто со стороны, ловит взгляд матери, вопросительный на мгновение но через секунду все понимающий. Ее брови сдвигаются и она, приобняв Соми за плечи, оттягивает ее вот ворот и стражей. Девочка вырывается и кричит, тянет руки и зовет. Он не слышит ее голос, не может разобрать слов, только смотрит вслед, пока ворота перед ним не закрылись с тяжелым глухим ударом, заглушая все прочие звуки и оставляя в тишине и оцепенении. Он пару секунд стоял в тишине. А после повернулся, сделав шаг в сторону дворца. . . . Король был в восторге от его пения. Он получил все, о чем мог лишь мечтать все эти годы: теплое сухое жилье, чистая одежда, и еды в достатке, всякой, от фруктов до мяса с пряностями, вокруг были такие же люди, они ели за одним столом, разговаривали, смеялись, это было похоже на рай, только. Предатель. Ты оставил их одних, как трус. Бросил их умирать от голода и холода. Отдал на растерзание демонам- Это не правда. Он сделал для них все, что мог. Он вылечил Омони, оставил им еды, ткани и денег. Он пожертвовал всем ради них, и теперь его счастье заслуженно. Это ложь и ты это знаешь. Это не имеет значения. Он снова отпускает шутку и смеется вместе с другими, заглушая смехом мысли в голове. Это больше не имеет значения. . . . Он игнорировал шрамы, так же, как свои мысли, делая все, чтобы не слышать. Не думать. Не вспоминать. Не удивительно, что такого как он запечатали под землю, вместе с другими демонами. Стадия отрицания уже пройдена, как и гнев, и торг. Хах, да, Гви-Ма весьма доходчиво объяснил, чего стоит его мнение теперь. Только принятия все нет. Кажется, он застрял на стадии депрессии уже четвертый век подряд. Четвертый век в боли и страдании, в бесконечной вине, которую больше нельзя искупить. Он видел это в тот день и в дни позже. Сколько душ демоны приносят владыке тьмы. Быть может, кто-то из них и есть они, те, кого он так безжалостно предал. И это уже никак, никак невозможно исправить. Он все разрушил. Он испортил все, что должен был оберегать. И разве может он винить кого-то, кроме себя? Никого. Однако, он заметил некоторую странность, которую никак не мог объяснить. Да, он давно заметил, что демоны со временем теряют свою сущность. Их душа окончательно разрушается, а вместе с ней их человеческий облик, их разум и память. Они перестают быть теми, кем были. Так почему же.. Почему он все еще здесь? Он проклят страдать так целую вечность? Что ж, если так. Он не может сказать, что это было незаслуженно. Было бы гораздо проще потерять все, чем сохранять и цепляться за этот кусочек здравомыслия внутри день за днем. Но почему-то он продолжал. Словно в этом маленьком кусочке, все еще была надежда на спасение. Он больше не мог надеяться. Но что-то внутри него, кажется, знало. И ожидало, когда эта надежда и это спасение.. Сможет стать возможным.