Пролог. Почему мертвецы убивают людей?

— Думаешь, душа и тело и впрямь так сильно связаны? — спросил Сморкала одной дождливой хэллоуинской ночью. Да, юные бёркские годы давно растворились в моей голове до пары десятков мгновений. Впрочем, если я что-то и помню об этом времени, то, пожалуй, вот — Йоргенсоны часто навещали нас по праздникам. Я и мой двоюродный братец, который сидит со мной на полу моей комнаты и пялится в телевизор, никогда особо не ладили. И, когда я говорю «никогда особо не ладили», я имею в виду, что мы друг друга на дух не переносили. — Что, прости?.. Я отвожу взгляд от экрана, на котором зомбяк ломает черепушку хорошенькой блондинке, словно яичную скорлупу, и смотрю на большую миску с фантиками, поставленную между нами. Их было трое — ну, детей, которым не посчастливилось постучаться в наш дом с воплями «СЛАДОСТЬ ИЛИ ГАДОСТЬ!». Два мальчика-мумии и девочка с «окровавленным» ртом, изображавшая, кажется, оборотня. Не прошло и пяти минут, как Сморкала захлопнул дверь с тремя мешочками конфет в кулачищах и на мой вопрос ответил: «что? наглость — второе счастье!». И я не припоминаю, чтобы хоть раз слышал от него что-то сложнее этой фразы. Теперь вы можете представить мою растерянность, когда он задал этот вопрос. Кузен пожал плечами и лениво откинул голову на мою кровать, к которой мы припадали спинами. От пива он делался сонливым и, как выяснилось, неровно душащим к философии. — В книгах это частая фигня. Мертвецы убивают людей, ибо мозги, кровушка и прочее телесное дерьмо на какое-то время возвращает их к жизни, которой они лишились. Знаешь, некоторые даже видят воспоминания своих жертв. Противопоставление мертвецов людям режет мне слух, но с языка срывается совсем не это. — Не знал, что ты увлекаешься фэнтези… чтением вообще, — сухо замечаю я. Моя кожа так бледна, что может соревноваться с голубоватым свечением телевизора. В отличие от Сморкалы, я абсолютно трезв — к счастью или к сожалению, тело вампира способно пьянеть лишь от крови. При жизни мне нравилось, как стекло холодит губы, когда делаешь глоток — трупный холод моего тела лишил и этого маленького удовольствия. Пальцами нахожу ворот свитера и задумчиво потираю там, где под тканью прячутся два аккуратных шрама. За окном особо ярко подмигивает молния, и комната погружается в темноту. Должно быть, свет отключили из-за непогоды. В наставшей тишине слышу только всхрапывания Сморкалы — он так и уснул, закинув голову на мою кровать, распластав на полу крепкие, как поленья, волосатые ноги. Повторяю его позу, уставляю глаза в потолок. Шум дождя напоминает статические помехи, пытается погрузить в бездумье, но мои мысли вылупляются и вспархивают быстрее, чем я успеваю их раздавить. Это всё не более чем вымысел, как и то, что вампиры превращаются в летучих мышей или, не знаю, спят в гробах. Хотя, может, другие… О да, Камикадза вполне похожа на маленькую сумасшедшую кровососину, которая спит в гробу по одному собственному своему желанию. Только, пожалуй, ей всегда не хватало хладнокровия аристократки для этой роли. А мне? Мне не хватает готического замка на отшибе, где я жил бы в полном одиночестве и купался бы в старинной роскоши. Н-да, такой себе из меня вампир… Но вот, что меня по-настоящему волнует — возможно ли, что это не выдумка? Я смеживаю веки, перебирая воспоминания, которые могли предстать перед мысленным взором Камикадзы, когда она вонзила клыки мне в шею. Мне хочется думать о нашем с мамой заповеднике. Может, даже о времени, когда родители ещё не развелись и мы втроём жили здесь, в Бёрке. Мне хочется думать о самой Камикадзе, о том, как мы дружили и в какие переделки попадали вместе. Но ненависть, которая поднимается в моей груди, которая заменяет мне жизнь и наполняет жаром каждую частицу моего тела, - её невозможно игнорировать. Рука, потирающая горло, слегка сжимается в бессознательном порыве, то ли пытаясь задушить, то ли наоборот – спасти от удушения. Да, мать и Камикадза. Не просто близкие, можно сказать, они были единственными людьми в моей жизни. И обе предали меня. Мои глаза лихорадочно блестят, когда я распахиваю их, тяжело дыша. До меня не сразу доходит, что внутренний жар – продукт вовсе не ненависти, а, чёрт подери, жажды крови! Раньше я никогда не пил человеческую кровь. Я часто блуждаю по лесу, охотясь на птиц и мелких грызунов. Добычи никогда не хватает надолго, но на некоторое время мне становится легче. На некоторое очень, очень короткое время. Дождь барабанит по крыше всё сильнее, и я жадно вбираю в себя эти дроби, чтобы отвлечься, но рядом со мной мирно посыпает живая туша, и я, даже не приближаясь, чувствую ареол тепла, исходящий от неё. Руки кузена покрыты сеткой толстых вен, богатых кровью, и у меня, кажется, темнеет в глазах от этого зрелища. Этой ночью я впервые сорвался. Но моей жертвой стал вовсе не Сморкала.